Дверь за Ядвигой Казимировной закрылась, и в коридоре послышались её шаги.

Мы с Зоей посмотрели друг на друга. А потом нас магнитом потянуло друг к другу.

И через полторы секунды мы сидели рядом на её кровати за ширмой, и целовались так, будто у нас отбирали время по секундомеру.

Причём Зоя ухитрялась при этом ещё и говорить. Между поцелуями, шёпотом, торопливо:

— Коля, ты… ты чего молчал-то… ты же вообще… я думала, ты просто военный…

— Просто военный.

— Не просто! — Она отстранилась на сантиметр, посмотрела на меня совершенно шальными глазами. — Мама сказала — ты талант. Она никогда никого не хвалит, никогда, я в жизни не слышала…

— Зоенька…

— Что?

— Помолчи полминуты.

— Не могу, — сообщила она и снова полезла целоваться. — И ты такой умный, ты с ней про Дидерихса, а она аж… м-м…

Тут она наконец замолчала, потому что моя рука уже была у неё под платьем, и разговоры кончились сами собой. Попытка прорваться под панталоны не удалась, там было все плотно сжато, но даже этот невинный петтинг вызвал бурную реакцию Зои. Она задрожала, тихо ахнула.

Все это продолжалось те самые полминуты, потом резко кончилось.

— Коля! — Зоя перехватила моё запястье. — Ты с ума сошёл? Сейчас мама войдёт!

— В нашу «хату»?

Зоя фыркнула. Потом прыснула. Потом уткнулась мне в плечо и затряслась, зажимая себе рот ладонью, чтобы не заржать в голос на всю коммуналку.

— Дурак, — выговорила она наконец. — Господи, какой ты дурак.

— Зато с талантом!

— В хату… — Она вытерла глаза. — Всё, теперь это наше слово. Секретное. Скажешь при маме — я умру от стыда.

— А ты не умирай.

— Тогда не говори.

* * *

Дверь скрипнула ровно в тот момент, когда всё это стало окончательно неприличным.

Мы отскочили друг от друга с быстротой, которой позавидовал бы мой взвод на учениях. Зоя оказалась на другом конце кровати и очень внимательно рассматривала свои руки. Я обнаружил, что стою у пианино и с большим интересом изучаю стопку нот.

Ядвига Казимировна вошла, поставила на стол вымытые чашки и оглядела нас.

Красную до ушей дочь. С зацелованными губами. Меня, сосредоточенно листающего чужие ноты вверх ногами.

И усмехнулась уголком рта.

— Молоко кончилось, — сказала она. — И масло. Схожу в лавку, пока не закрыли.

Она сняла с гвоздя платок, повязала, взяла с подоконника пустой бидончик и авоську.

— Николай Петрович, проводите меня до подъезда.

Зоя побледнела. Я поймал её взгляд и подмигнул: спокойно, Маша, я Дубровский. Очень мощный Дубровский. Тот, помнится, тоже жил под чужой личиной. Причем французского препода, не кот чихнул.

Хотя сам спокоен не был ни капли. Сейчас будет сереьезный разговор — подумал я, спускаясь следом за ней по щербатым ступеням. Про намерения, про оклад, про то, что моя дочь порядочная девушка, а вы, молодой человек, извольте объясниться и определиться.

Я ошибся.

В подъезде она остановилась, посмотрела на меня.

— Николай Петрович.

— Слушаю.

— Я в вас ошиблась. Это так редко со мной случается…

Я молчал.

— Когда Зоя сказала, что придёт военный, я решила, что будет сапог. — Она говорила ровно, глядя мимо меня, в темноту лестничного пролёта. — Знаете, такой: чистенький, бодрый, с правильными речами. Про международное положение, про бдительность и про то, что надо крепить. Я таких видела достаточно, и они, в общем, не злые. Просто пустые.

— А оказалось?

— А оказалось, что вы не сапог. — Она наконец, внимательно посмотрела на меня. — И это меня, если честно, испугало гораздо больше.

— Почему?

— Потому что я знаю, что бывает с такими.

Она поправила платок.

— Мой муж… Он тоже был не сапог. Умный, читающий, с идеями. И ещё у меня был заведующий отделением в больнице, Гурвич, — он в двадцать шестом нашел наших умельцев, придумал как обходиться без импортных инструментов, и три года его носили на руках, а в тридцатом взяли. И был начальник госпиталя на румынском фронте, который в шестнадцатом году сделал у себя школу для сестёр, потому что их не хватало. Его расстреляли ещё в девятнадцатом.

Она помолчала.

— Я к чему это говорю. Наша нынешняя жизнь устроена так, что она выпалывает людей. Как сорняки на грядке. Всё, что выше уровня, всё, что заметно, всё, что делает не как велено, не ходит строем, выпалывается. Не сразу. Иногда через десять лет. Но почти всегда.

— И вы считаете, что я тоже…

— Я считаю, что вы очень заметный человек, Николай Петрович. — Она сказала это почти с жалостью. — Вам двадцать пять лет, у вас взвод, вас хвалит начальство, вы играете американскую музыку и говорите вслух, что будет война. Вы даже не понимаете, насколько вы на виду.

— И тяну в это вашу дочь, — закончил я за неё.

Ядвига Казимировна не стала возражать.

— Да, — сказала она просто, тяжело вздохнула.

Мы стояли на тёмной площадке, и сверху тянуло кошками.

— Вы и так уже в беде, Ядвига Казимировна, — сказал я — Не думаю, что сейчас создам вам дополнительные риски.

— Вы про мужа?

— Про него.

Она чуть склонила голову — то ли соглашаясь, то ли ожидая продолжения.

— Я вам скажу прямо, а вы решайте. — Я подбирал слова осторожно, но врать здесь было нельзя, а полуправда была единственным, что у меня оставалось. — В обычное время я бы уже сделал Зое предложение. В полку бы договорился, дали бы квартиру в Тирасполе… К декабрю бы вы уже нянчили внука. Или внучку.

— Но?

— Но у Кировцев очень внимательный начальник особого отдела. Умный, доброжелательный и очень внимательный. И как только я подам рапорт о вступлении в брак, он посмотрит документы невесты. А там: отец — бывший офицер, поручик, на поселении с двадцать восьмого. Мать — лишенка, жена ссыльного.

— Это конец карьеры, — спокойно закончила она.

— Именно так. Меня уволят по несоответствию, и это в лучшем случае. А в худшем начнут разбираться, как вообще краском с таким кругом знакомств оказался на секретной должности у самой границы. И тогда потянут всех. Вас, Зою, меня. Придумают какой-нибудь заговор… Ну да вы и сами все знаете.

Ядвига Казимировна смотрела на меня очень долго.

— Знаете, что самое неприятное? — сказала она наконец. — Вы правы. Абсолютно, до последнего слова.

Внимание: контакт с персонажем значительно превосходящего уровня. Интеллект 6 → 7.

Навык «Игра на фортепиано» — 1 (закреплён практикой при квалифицированном слушателе).

Я чуть не выругался вслух.

Вот оно как, значит. Постоял рядом с человеком двадцать первого уровня, поговорил с ним всерьёз, о жизни — и поумнел на единицу. Хорошая механика. Надо будет чаще общаться с теми, кто умнее меня, — конечно, если найду их.

— Я постараюсь помочь, — сказал я.

— В чём?

— В вашей беде. С Иваном… как его по отчеству?

— Станиславом, — машинально поправила она — Ивановичем. И тут же спохватилась: — Погодите. Как это — поможете? Каким образом простой командир взвода может помочь ссыльному в Печоре?

— Есть способы.

— Какие?

— Разные, — сказал я.

Она прищурилась.

— Николай Петрович. Не надо авантюр. Слышите? Не надо. Я восемь лет живу среди людей, которые обещали помочь. Один написал письмо не туда, куда надо, и после этого мужа вызывали в НКВД. Другой взял деньги и пропал. Третий пошёл хлопотать и сам сел. — Она покачала головой. — Не лезьте. Вы себе навредите, а ему не поможете.

— Авантюр не будет.

— Ну-ну.

По лицу её было прекрасно видно, что она мне не поверила ни на грош. Смотрела так, как смотрят на мальчишку, который обещает достать луну.

Ну и пусть.

Открыто задание «Ссыльный».

Условие: добиться изменения положения ссыльного Тихославского С. И. (снятие статуса, перевод, освобождение).

Награда: вариативна, зависит от способа и результата.

Риск: высокий. Внимание: любое обращение по данному вопросу привлекает внимание к вам и к вашей легенде.

Награда вариативна. То есть игра сама не знает, чем это кончится.

Как и я.

Ядвига Казимировна поправила авоську на локте, открыла дверь подъезда.

— Идите уже, Николай Петрович. Зоя заждалась. Меня не будет час.

Час.

Она сказала это совершенно нейтральным голосом, не оборачиваясь, и я секунды две стоял и переваривал.

А потом, уже снаружи донеслось:

— И ребёнка ей только не заделайте.

Дверь парадной хлопнула.

* * *

Когда я поднялся обратно, на площадке третьего этажа, у окна, курил старик.

Маленький, сухой, в подтяжках поверх нижней рубахи и в галошах на босу ногу. Папироса у него была самокрутная, и дым он выпускал в форточку — аккуратно, как человек, которому за это дома выговаривают.

— Здравствуйте, — сказал я, попровляя гимностерку.

— Здравствуйте, здравствуйте. — Он оглядел меня, задержавшись на петлицах. — Ты Зойкин ухажёр, что ли?

— Выходит, что так.

— Ага. — Старик пыхнул и покивал сам себе. — Слыхал. Мне Пёся уже всё доложила, она у нас быстрее телеграфа, никакой радиоточки в доме не нужно. И про торт, и про пианино. Ты, говорят, играл?

— Играл.

— Слышно было. — Он посмотрел на меня с некоторым уважением. — Кучеряво так. У нас Митька со второго на баяне умеет «Кирпичики», и всё.

— Тим. Что за «Кирпичики»?

— Уточнение по контексту разговора. Короткая справка, бесплатно.

Ага. Значит, если вопрос мелкий и касается того, что происходит прямо сейчас, — не берёт. Полезно знать.

Справка. «Кирпичики», городская песня.

Мелодия заимствована из вальса «Две собачки» С. Бейлезона, известного с дореволюционных лет. Текст сложился в середине двадцатых годов, авторство приписывается П. Герману.

Содержание: девушка с кирпичного завода и её возлюбленный; война, остановка производства, разруха; после революции завод восстановлен, герои становятся его хозяевами.

Распространение: чрезвычайно широкое. Исполняется в быту, на гармони и баяне, издана на пластинках, звучит в пивных и на танцевальных площадках. Породила множество переделок и пародий, в том числе блатных.

Официальное отношение: неодобрительное. Критикуется как образец мещанского вкуса и «нэпмановской пошлости», однако запрету не подвергается ввиду массовой популярности.

Старик помолчал, стряхнул пепел за окно.

— Ты, парень, вот что. Ты подумай, прежде чем…

— Прежде чем что?

— Сам знаешь. Девка хорошая, порядочная, я её с горшка помню. Только она чэсэировка, и мать её чэсэировка, и ты с ними намучаешься так, что ой. Тебе ж по службе анкета — это первое дело.

Я присмотрелся к плашке соседа.

Кац Наум Львович, наборщик типографии (на пенсии). Уровень 6. Отношение: доброжелательное.

— Уж как-нибудь сам разберусь, — сказал я.

— Ну разбирайся. — Кац не обиделся. — Дело твоё, я так, по-соседски. Мне-то что.

Затянулся ещё раз.

— А с Ядвигой ты поосторожнее. Ядвига у нас баба с яйками, я тебе прямо скажу. Утром построение, вечером отбой, шаг влево — расстрел на месте. Она весь двор в кулаке держит, и меня в том числе. Мне вон курить в комнате не велит — говорит, береги лёгкие, Наум.

— Так вы её слушаетесь?

— А как её не послушаешься? — искренне удивился старик. — Она ж права, глаз-алмаз.

Я засмеялся и пошёл к двери. В коридоре бубнило радио, бегала пацанва. Совсем мелкие, годика три или четыре. Я вошел в комнату, накинул крючок на дверь.

Зоя стояла у стола и зачем-то переставляла солонку с места на место.

Она обернулась.

— Ну что? — спросила она, и голос у неё дрогнул. — Что она тебе…

Зоя посмотрела на крючок. Потом на меня. Солонка осталась стоять посреди стола, забытая.

— Коля.

— Час, — сказал я. — Твоя мама сказала у нас есть час.

— Прям вот так?!?

Я подошёл.

Зоя стояла, запрокинув лицо, и на белой её шее под подбородком было видно, как колотится жилка. Пахло от неё духами, похоже Красной Москвой…

— Она… — начала Зоя и не договорила.

Я и не дал ей договорить.

Поцеловал не в губы — в шею, под самое ухо, туда, где билась эта жилка, и Зоя коротко ахнула, вцепилась мне в плечи и обмякла, будто у неё разом отключили колени.

— Коля…

Я уже расстегивал ее платье.

Пуговки шли по спине, мелкие, обтянутые тканью, и я возился с ними непозволительно долго, а Зоя дышала мне в ключицу и не помогала совершенно — только держалась и вздрагивала, когда я задевал губами шею, ушко…

Наконец платье поехало вниз.

Под ним обнаружилась комбинация — простая, светлая, с узкими бретельками и с кружевом по вырезу, явно перешитая из чего-то. Она была ей чуть велика в плечах и коротковата, и от этого белая кожа над кружевом казалась ещё белее.

— Это мамино, — сказала Зоя зачем-то, шёпотом, и покраснела вся, от лба до груди, прикрыв грудь руками. — Досталось… я перешивала.

— Красивая!

— Дурак.

Она сама потянулась ко мне, и больше мы не разговаривали.

За стеной у соседей бубнило радио, во дворе кто-то звал детей домой, а под нашими содрогающимися телами, стучала и дребезжала кровать.