Снова сон и снова тот самый кабинет в Кремле, тот же длинный стол, тёмные панели, зелёное сукно, лампа под абажуром. За окном чернота, ночь. Пахнет табаком.

Только теперь в кабинете сидел мой отец.

Не так, как сидят гости. Он сидел на стуле у самого края стола, поставленном отдельно от всех прочих, посреди пустого пространства, и руки держал на коленях.

Худой. Очень худой — белая, отглаженная рубашка на нём висела, а шея из воротника торчала тонкая, мальчишечья, и это было хуже всего, потому что отец был плотный, основательный человек. Лицо серое, под глазами не круги, а провалы. Гладко выбрит — видно, привели в порядок перед тем, как везти, — и от этой аккуратности он выглядел ещё страшнее, как покойник в парадном.

Сталин ходил вдоль стола с трубкой.

— Ещё раз, товарищ Синелобов. Про ход.

— Я докладывал. — Голос был тихий и ровный, без выражения. — Рабочая группа вела обследование подземных коммуникаций. Обнаружили галерею. Я в тот же день составил рапорт. Второго ноября.

— Кому?

— По команде. Коменданту, и копия — товарищу Енукидзе, как секретарю ЦИК, в ведении которого…

— Знаю, в чьём ведении. — Сталин остановился. — И что Енукидзе?

Пауза. Долгая. Отец сидел, чуть покачиваясь, и я вдруг понял, что он засыпает. Прямо здесь. Сидя.

— Товарищ Синелобов.

Он вздрогнул и открыл глаза.

— Виноват. Что вы спросили?

— Что ответил вам Енукидзе.

— Ничего. — Отец потёр лицо ладонью, медленно. — Рапорт был зарегистрирован, номер есть в журнале. Указаний не поступало. Ни закладывать, ни охранять, ни продолжать обследование. Ничего. Я через месяц напоминал письменно. Тоже ничего.

— А сам он вас вызывал?

— Нет. Я товарища Енукидзе с ноября вообще не видел.

Сталин затянулся и медленно выпустил дым.

— Значит, так, — сказал он в пространство. — Человеку доложили, что под Кремлём есть тайные ходы, по которым можно пройти к приёмной. Письменно доложили, с номером в журнале. И человек ничего не сделал. И даже не полюбопытствовал.

Он это не Синелобову говорил. Он это себе говорил, и от того, каким тоном, у меня по спине пошёл холод — хотя какой у меня во сне может быть холод и какая спина.

— Я тоже удивился. Но комендант сказал, что вопрос на контроле, а дальше не мое дело.

Сталин повернулся к отцу.

— Ваш старший сын сбежал.

Отец поднял голову.

— Мне говорил следователь.

— Убил двух сотрудников НКВД.

— Сезина. — Отец произнёс фамилию с трудом, будто она была тяжёлая. — Мне говорили про Сезина. И про второго, который с крыши сорвался… он умер?

— Умер. В больнице недавно.

— Вот несчастье, — тихо сказал отец.

И замолчал. И опять начал заваливаться, и опять вздрогнул сам.

— Вы это как объясняете? — спросил Сталин. — Он же не подготовленный оперативник….

— Я сам не понимаю, товарищ Сталин. — Отец смотрел куда-то в стол. — Ванька мальчик здоровый, спортом занимался, боксом второй год, тренированный. Но чтобы вот так, по крышам… — Он замотал головой.

— Люди меняются, — сказал Сталин.

— Не верю

Это прозвучало упрямо, и Сталин посмотрел на него внимательнее.

— Вы хотите сказать, что этого не делал ваш сын?

Отец долго молчал.

— Я хочу сказать, — произнёс он наконец, очень осторожно, — что человек, который это сделал, вёл себя не как мой сын. И если бы я при том присутствовал, я бы его остановил. Ванька бы меня послушал.

Сталин сел напротив него. Впервые за весь разговор — сел.

— Товарищ Синелобов. Скажите: вам кто-нибудь писал? После ареста, до ареста — неважно. Незнакомые люди. Записки, письма без подписи.

— Нет.

— Вашим сыном кто-нибудь интересовался? Спрашивал о нём? Может быть, знакомые, которых вы плохо знали. Может быть, по службе.

— Нет. — Отец хлопал глазами, силясь понять вопрос. — Кому Ванька нужен, товарищ Сталин? Он школу недавно закончил.

— Хорошо, — сказал Сталин, засписал себе что-то в маленькую, черную книжку карандашом. Потом вызвал конвой.

Отца увели. Он встал со стула тяжело, двумя руками оттолкнувшись от коленей, и в дверях обернулся — хотел что-то спросить и не решился. Про жену, наверное. Или про Лёвку.

Не спросил. Дверь закрылась.

А из другой двери, той, что за спиной у стола, почти сразу появился Ежов — маленький, аккуратный, с папкой под мышкой. Уровень тридцать пять горел над ним ровно, как лампочка.

— Иосиф Виссарионович.

— Слышал?

— Слышал. — Ежов положил папку на стол, но не раскрыл. — Разрешите доложить по существу. Следствие по кремлёвскому делу идёт медленно. Недопустимо медленно. За четыре месяца — двадцать с небольшим арестованных, и все — мелочь: уборщицы, библиотекарши, курьеры. А те, кто за ними, остаются в стороне. Скрытые троцкисты в аппарате, бывшие. Члены семей осуждённых, которые сидят на должностях и передают друг другу настроения.

— Это ты про Ягоду сейчас говоришь?

— Я про наркомат внутренних дел говорю, — сказал Ежов, не моргнув. — Который под руководством товарища Ягоды систематически тормозит там, где надо ускоряться. Иосиф Виссарионович, я вам докладную подготовил. Товарища Ягоду надо снимать.

Сталин курил и молчал.

Молчал он долго — так долго, что Ежов переступил с ноги на ногу.

— Подождём, — сказал наконец Сталин.

— Но…

— Подождём, Николай Иванович. — Он положил трубку в пепельницу. — Снять человека — дело одной минуты. Тут идет какая-то непонятная мне игра. Странная возня…

Ежов наклонил голову.

— Теперь по Синелобову. — Сталин побарабанил пальцами по сукну. — В деле он не нужен. Ничего не знает, ничего не скрывает, и держать его дальше — только людей занимать. Освободить.

— Освободить? — Ежов поднял брови. — С прекращением?

— С прекращением. И отправить в Астрахань, к семье в ссылку. Пусть живёт, работает, отмечается в комендатуре, как все.

— Понял. — Ежов сделал пометку.

— И вот что. — Сталин посмотрел на него. — Наблюдение. Плотное. За ним, за женой, за младшим сыном. Переписка, окружение, все контакты. Кто придёт, кто напишет, кто передаст. Всё — мне, отдельной сводкой.

Ежов чуть улыбнулся — тонко, понимающе.

— Из-за сына, Иосиф Виссарионович? Полагаете, объявится?

— Из-за сына тоже, — сказал Сталин. — Но главное не это.

Он встал и подошёл к окну.

— Главное то, Николай Иванович, что судьбой гражданина Синелобова, служащего комендатуры, интересуются очень непростые люди. Настолько непростые, что я о них ничего не знаю. И это меня беспокоит гораздо больше, чем один сбежавший парень.

Он помолчал, глядя в чёрное стекло.

— Хочу знать, кто эти люди.

Я проснулся рывком, чуть не свалился с топчана. Дощатый потолок конторки, полоса серого света в щели ставни. Кто-то ходил за стеной, гремел ведром — техник или дневальный, — и от этого звука я на секунду решил, что снова лежу в декорации и сейчас надо ползти на карачках, придерживая сапоги.

Голова была ясная. Тело болело всё, целиком, и особенно спина, которой я вчера пахал борозду.

Я лежал и смотрел в потолок.

Отца отпустят. Живого, целого, к матери и к Лёвке, в Астрахань. Это то, ради чего я лез в чужое окно, сидел на холодном полу и три часа шифровал цифрами.

Только теперь вокруг них будет сеть. Плотная, со всех сторон: почта, соседи, комендатура, работа, школа. И всё это — из-за меня. Не из-за того, что я сделал плохо, а именно из-за того, что сделал хорошо.

Вставать не хотелось. Спина ныла, правое бедро отзывалось на каждое движение, и я решил, что имею право полежать ещё десять минут.

— Тим. Статы. Полные.

Иван («Алекс»). Личина: командир Ковалёв Н. П. Уровень 6.

Интеллект — 6. Сила — 6. Скорость — 5. Здоровье — 7 из 9 (ушибы, растяжение; восстановление). Риск — 3 из 5.

Кошелёк: 40 трудодней, 578 рублей.

Навыки: Стрелковая подготовка — 3, Рукопашный бой — 2, Подрывное дело — 2, Радиодело — 2, Полевая фортификация — 1, Трезвый ум — 1, Шифровальщик — 1, Тихий шаг, Каллиграф, Радиолюбитель… то есть «Игра на фортепиано», Торговец, Звериное чутьё, Строевая выучка, Наставник.

Особенности: «Незримое влияние».

Действующие эффекты: «Наставник» (закреплён). «Лёгкое опьянение» — истекло.

Задания: «Голос из тени», «Небесная пехота» (этап 2 выполнен), «Плесень, что спасёт мир» (исполняется третьим лицом), «Основной закон» (ожидание публикации).

Доступно улучшение на выбор: «Хладнокровие» / «Реакция» / «Живучесть».

Я лежал и разглядывал этот столбик, как разглядывают собственную фотографию годовой давности.

Полтора месяца назад, в лазарете у окна, я был четвёртого уровня, с интеллектом пять и «Стрелковой подготовкой» на единицу, и всё моё имущество составляли чужие документы и страх. Теперь у меня взвод, шесть автоматов, две снайперские винтовки, договор с авиаторами, канал на Кремль и сорок трудодней в кармане.

И два ушиба, потому что вчера меня чуть не размазало по пашне.

Ладно. Улучшение.

«Хладнокровие» — снижение потери времени в критических ситуациях. Умная штука. Разумная. Ровно то, чего мне вчера хватило впритык, и то, чего может не хватить в следующий раз.

Именно поэтому я его и не взял.

Потому что вчера я не растерялся. Не потому, что у меня стальные нервы, — у меня их нет, я мальчишка девятнадцати лет, которого сегодня ночью трясло на топчане. Я не растерялся потому, что сержант со шрамом восемь раз заставил меня найти кольцо не глядя. Это не свойство характера, это натасканность. И если её можно наработать руками — значит, покупать её у системы глупо. Куплю — и перестану натаскиваться.

«Живучесть» — плюс к здоровью, ускоренное восстановление. Соблазнительно, особенно сегодня, когда каждое движение отзывается. Но это тоже защита от последствий.

А вот «Реакция»…

Плюс единица к скорости.

Я думал про это минут пять, честно взвешивая, и вот к чему пришёл.

Всё, что со мной случалось по-настоящему опасного в этом мире, решалось не умом и не выучкой. Оно решалось тем, успел я или не успел. В поезде, когда пришлось драться, — успел на полсекунды. Вчера в воздухе — успел, потому что рука пошла к груди раньше, чем голова поняла, что случилось. Хладнокровие говорит «не теряй времени зря». Скорость говорит «двигайся быстрее». Второе честнее: время всё равно теряется, просто с шестёркой я за то же время сделаю больше.

И ещё одно, о чём я старался не думать слишком подробно. Впереди у меня взвод, который придётся вести туда, где стреляют. И вот там разница между пятёркой и шестёркой — это разница между «командир взвода Ковалёв» и «покойный командир взвода Ковалёв».

— Реакция.

Улучшение применено. Скорость 5 → 6.

Тепло прошло по мышцам — знакомое уже, как глоток чая на морозе, — и ушибленное бедро на секунду отпустило.

Теперь дальше.

Сорок трудодней. Впервые за месяц я мог что-то планировать, а не считать копейки. И надо было решить, во что их закапывать.

Наставление по парашютной подготовке — четырнадцать. Со всеми случаями отказов и действиями. Вчера оно мне было нужно позарез, и я его не смог купить.

А сегодня, если честно… сегодня я знаю про отказы больше, чем написано в любом наставлении, и знаю на собственной шкуре. И у меня есть Скрябин, который расскажет бесплатно, и сержант со шрамом, который покажет руками. Нет. Не сейчас.

Справка по снайперскому делу? У меня есть наставление тридцать третьего года, выцарапанное через полковую библиотеку. Бесплатно и с печатью.

Медицина? Полезно и, пожалуй, скоро понадобится — если я собираюсь таскать людей за передний край, кто-то должен уметь остановить кровь. Но это можно взять и через людей: в полку есть военврач.

Я поймал себя на понимании некой закономерности.

Всё, что я купил у Тима за эти полтора месяца, — шифрование, стрелковку, французов с чехами, — я купил потому, что взять было больше неоткуда. А всё, что можно достать через живых людей, обходится дешевле, дольше и — вот тут самое главное — оставляет мне этих людей. Наставление по снайперам я получил через жену комиссара, и теперь она рассказывает при случае мне новости из газет. Взрывное дело мне дал Зотов, и теперь у меня есть полигон и взрывчатка. Прыжки мне даёт Скрябин, и теперь у меня есть аэродром.

За трудодни я покупаю знание. За разговоры я покупаю знание вместе с человеком. То есть социальный капитал!

Значит, копим.

Копим — на то, чего ни один человек в этом мире мне не расскажет. На то, что можно взять только из будущего.

А это, если подумать, ровно одна вещь: содержание следующих радиограмм.

Двадцать девятое марта — последняя пятница месяца. У меня на носу новый сеанс связи со Сталиным!

Я сел на топчане, охнул и стал натягивать сапоги.