К полудню за мной пришла машина из полка — Олейников прислал, не поленился. С Колывановым. И тот мне сразу вывалил все новости.

Выдавал он их всю дорогу, без пауз и без разбора, важное вперемешку с ерундой.

Начал он, естественно, с меня. Оказалось, что за двое суток история моего прыжка обросла подробностями, как днище баркаса ракушками. По первой версии, ходившей в роте у Довбни, взводный Ковалёв прыгнул с самолёта нарочно без парашюта, для испытаний. Все прошло удачно, скоро торжественный прием в Кремле у Сталина. По второй, у поваров в столовой, неисправный парашют мне подсунули вредители, а я в воздухе разгадал их замысел и раскрыл запасной зубами, так как и его они хитро испортили. По третьей, самой популярной, я разбился насмерть, но меня откачали. Колыванов пересказывал всё это с явным удовольствием и в конце спросил, какая версия правильная, потому что он поставил на вторую.

— Третья верна. Но меня не откачали, еду с тобой трупом. Видишь, совсем не дышу.

Я задержал дыхание, втянул щеки.

Колыванов засмеялся:

— Га, га, га…

Дальше пошла тема по хозяйству.

В полк приезжала комиссия из округа по конскому составу — три дня ходили по конюшням, считали лошадей, смотрели зубы и составляли акт. Итог: восемь лошадей признаны негодными к строевой службе, а с полкового ветеринара сняли стружку за состояние копыт. Ветеринар в ответ написал докладную, что фуража отпускают по норме тридцатого года, а кони с тех пор, извините, не похудели, а только раздались вширь. Жить стало лучше, жить стало веселее.

Этот лозунг отразился и на снабжении. С хлебом стало заметно лучше — Колыванов на этом остановился отдельно и говорил долго. С Нового года карточки на хлеб отменили, и теперь в городе хлеб просто продают, в лавке, за деньги, сколько хочешь. Он к этому до сих пор привыкнуть не мог. «Приходишь, кладёшь деньги, берёшь буханку и идёшь. Никаких талонов, никаких списков, никаких тобе скандалов у прилавка. Как при царе, ей-богу». Правда, тут же добавил, что цену подняли и что на карточки выходило дешевле, но зато очередей нет и «стыда нет».

Про полк: комиссар Шведко готовит доклад о международном положении, а по случаю германских дел доклад придётся переписывать, и он ходит злой. Ибо из дивизии никаких цу не спустили, а за самодеятельность и неправильную оценку политической ситуации может так достаться на орехи…. Скрытым троцкистом можно легко оказаться.

Комполка Олейников после моего ЧП ходит опять злой, проверяет все лично, особенно тир и стрельбище. Во избежание, как говорится…

В первой роте двое бойцов подрались из-за письма от девушки, оба сидят на гауптвахте, и командир, вместо того чтобы наказать строже, велел им написать этой девушке письмо вдвоём и подписаться обеими фамилиями — весь полк ждёт ответа. «Прямо театр» — резюмировал водитель.

Про мой взвод.

Фомин гонял их, как проклятых. Кросс каждое утро — уже пять вёрст, не три. Рукопашку без меня старшина проводить не рискнул, зато не вылезают со стрельбища. Осваивают снайперские винтовки, ППД. Гнатюк со вторым отделением ездил к Зотову на укрепрайон, доделывали обваловку. Там два красноармейца свалились в котлован из-за обвалившейся боковой стенки. Без последствий, только извалялись в грязи. Ну надо же… Прямо как я с Николой, вытаскивая грузовик из грязи.

Вербицкий заболел — простыл, лежит с горлом. Ангина? Селивёрстов ходил к Фомину проситься на снайперскую винтовку ещё раз, «сказал, что понял, в чём его ошибка, теперь все будет иначе», старшина допустил охотника к упражнениям.

Беда пришла оттуда, откуда ждал. Цыганков попался.

Ушёл в самоволку в город — по слухам, к какой-то молдаванке в предместье, — вернулся под утро и напоролся на дежурного по полку. Фомин ему устроил такое, что, по словам Колыванова, «хлопец аж посерел». Получил неделю нарядов вне очереди и выговор. Это было плохо, потому что Цыган у меня в списках на прыжки. Придется проводить воспитательную работу. А как? Я же не Макаренко? Интересно, где сейчас знаменитый воспитатель? Все еще строит беспризорников? Накоплю труднодней, запрошу Тима…

Ещё в полк наконец завезли новые противогазы, и с ними случилась история совершенно в духе этого времени: противогазов пришло двести штук, а коробок к ним — сорок. Начальник химслужбы написал в округ, из округа ответили, что коробки отгружены, и на этом переписка встала. Колыванов грешил на местных. Оказывается, фильтрами из коробок хорошо чистить самогон.

И последнее, что Колыванов выложил уже подъезжая, между делом, тем же тоном, что и про лошадей.

* * *

В расположении меня встречал Фомин. Дежурила 1-я рота, но старшине быстро сообщили и пока мы проезжали КПП, он был уже тут как тут.

— Здравия желаю тащ командир

— Давай с плохих новостей — я вылез из кабины полуторки, потянулся. Здоровье 8 из 9, жить можно.

— Если не брать Цыганкова, без происшествий.

Он оглядел меня с ног до головы, как оглядывают технику после аварии. — Ничего не поломали?

— Ничего.

— Комполка велел в лазарет сначала.

— Ну давай сходим…

— Соломон Маркович, злой как чёрт.

— Я тоже.

* * *

В санчасти пахло всё тем же — карболкой и лекарствами.

Соломон Маркович при моём появлении отложил перо, снял очки, протёр их, надел обратно и посмотрел на меня так, будто я лично испортил ему неделю.

— Вот он. Явился. — Он всплеснул пухлыми руками. — Товарищ Ковалёв, вы мне скажите одну вещь. Только честно, как больной врачу. Вам в детстве по голове не били?

— Не помню такого.

— Может падали с высоты неудачно?

— Нет.

— Ну зачем вы полезли в этот ТБ⁈

— Это секретные сведения. У вас есть допуск?

Доктора надо было поставить на место. Такие любят садится на голову пользуясь своей профессиональной незаменимостью.

— Раздевайтесь до пояса — военврач тяжело вздохнул — И сапоги снимите.

Мял он меня минут двадцать, обстоятельно, приговаривая все себе под нос. Полезная привычка. Впрочем, особист со мной бы не согласился.

Осмотрел руки, помял плечи, прошёлся по позвоночнику пальцами сверху донизу. Заставил наклониться вперёд, вбок, повернуться. Ощупал рёбра — тут я зашипел. Взял за стопу, покрутил, велел упереться, велел не упираться. Постучал молоточком по коленям. Осмотрел спину и сказал «мгм», и этот звук мне не понравился.

— Что там?

— Там красота, — сказал Соломон Маркович. — От лопаток до поясницы такие синячищи, что я в учебник можно. Вас чем возили, бороной?

— По пашне парашютом.

— Понятно. — Он повернул меня к свету. — Ну что я вам скажу, товарищ командир взвода. Позвоночник цел, рёбра целы, трещину я без рентгена не определю, а у нас его тут нет…

— Меня осмотрел фельдшер при авиаотряде…

— Ой! Да что могут понять эти коновалы!

Грубо…

— При трещине вы бы сейчас не разговаривали, вы бы стонали при каждом вздохе. Голеностоп потянут, правый, но не порван. Ушибы бедра и спины.

— Значит, здоров?

— Значит, вам повезло, — сказал он, глядя поверх очков. — Это разные вещи, молодой человек, запомните. Здоровье — это когда организм в порядке. А везение — это когда с восьмисот метров и всё ещё в порядке. — Он сел, придвинул журнал. — Денёк я вас у себя подержу.

— Товарищ военврач, у меня взвод…

— У вас взвод, у меня отчетность, — отрезал Соломон Маркович, обмакивая перо и делая запись в журнал. — Сутки под наблюдением. Потому что при таких ушибах бывает, что человек ходит-ходит, разговаривает, шутит, а потом падает, и оказывается, что у него внутри всё это время было внутренне кровотечение. Вы мне таким подарком быть не хотите?

— Не хочу.

— Вот и умница. Ложитесь во вторую палату, у окна.

* * *

Олейников с Гогоберидзе пришли через час, вместе.

Я сел на койке и приготовился к худшему — а худшего не случилось.

Оба были слегка навеселе, на удивление спокойны. Олейников даже не хмурился, а Шалва Ираклиевич вошёл со своей обычной тёплой улыбкой и сразу махнул рукой: сиди, сиди, не вскакивай.

— Ну? — сказал комполка. — Цел?

— Так точно, товарищ командир полка. Цел. Небольшое происшествие, а раздули на весь округ…

— Ты это брось, — перебил Олейников. — Не раздули, а как положено. Человек с восьмисот метров на запасном сел — это, Ковалёв, не баран чихнул.

— Обстановка сейчас какая, знаешь? — вступил Гогоберидзе, придвигая табурет и садясь напротив. Голос у него был мягкий, а глаза внимательные. — Бдительность нужна, дорогой. Скрытые троцкисты только и мечтают навредить: армии, промышленности, транспорту. Где не могут открыто — там вредят тихо. Одна деталь испорчена — и целый завод встал. Понимаешь?

— Понимаю.

— Вот поэтому и разбираемся. Не потому, что тебе не верим, а потому, что обязаны знать: случайность это или нет.

Составляли объяснительную целый час, спорили. Похоже, даже получили удовольствие от процесса, как все красиво оформить.

Шалва Ираклиевич писал сам — почерк у него оказался красивый, крупный, — а я диктовал и отвечал на вопросы. Вопросы были въедливые. Кто укладывал парашют. Сколько раз проверяли и при вас ли. Кто выдавал. Где хранились ранцы. Кто ещё имел доступ. Не было ли у вас с кем-нибудь на аэродроме конфликта. Не проявлял ли кто интереса к вашей персоне. Вы там впервые или бывали раньше, и кто знал заранее, что прыгать будете именно вы и именно в этот день. Взвод то ваш секретный, понимать надо!

На последнем я мысленно поёжился. Потому что заранее знали многие.

Про сержанта со шрамом я сказал ровно то, что и обещал: проверял при мне дважды, вслух проговаривая каждую операцию, и заставил восемь раз найти кольцо не глядя, чем и спас мне жизнь. Шалва записал слово в слово и хмыкнул.

— А перегиб этот на шланге, — спросил он под конец, — его нарочно сделать можно?

— Можно, — честно сказал я. — Только для этого надо знать, что делаешь. Пассатижами прижать через тряпку, чтобы следа не осталось, и обязательно там, где под чехлом не видно.

Я повторил разговоры в части десантуры, что слышал краем уха.

— То есть человек знающий…

— Знающий. Или ящик сверху поставили на складе. Вины на сержанте не вижу.

— Ладно, пусть будет ящик, — согласился Гогоберидзе и аккуратно промокнул написанное. — Вот мы и посмотрим, дорогой, ящик там или пассатижи.

— Для тебя последствий не будет, — прямо сказал Олейников, когда объяснительная была подписана. — Я в дивизию доложил лично. Комдив, между прочим, велел передать, что за успехами твоего взвода следит и рассчитывает увидеть скоро результат. Взвод экспериментальный, носятся с ним по приказам из Москвы…

Вот тут я и решил, что момент подходящий.

Лучше не будет: комполка в целом доволен, особист сыт объяснительной, а я лежу перед ними с ссадиной во всю спину — то есть в положении человека, которому неудобно отказать.

— Товарищ командир полка. Раз уж мы про результат и приказы из Москвы…. Разрешите доложить соображения по боевой подготовке взвода.

— Докладывай, — сказал Олейников, устраиваясь поудобнее.

— Мы уже месяц учимся. Самбо, подрывное дело, стрельба, автоматы, снайперы. Всё это хорошо, но это отдельные умения. Так у меня получится сорок человек, каждый из которых что-то умеет, а взвода не получится. Пора переходить к тому, ради чего взвод создан.

— Ну ка… — заинтересовался комполка

— Сначала марш-броски на двадцать-тридцать километров с полной выкладкой. Маскировка на местности. Скрытный выход к объекту. И нападение: штаб, склад с оружием, склад горючего, узел связи, мост. Разрешите составить план занятий на апрель-май?

Олейников переглянулся с особистом.

— Конкретнее.

— Конкретнее так, товарищ командир. Берём дот на укрепрайоне — тот, что Зотов сдаёт комиссии. Вы туда отправляете гарнизон. Тем более полку и так по боевому развертыванию положено. Гарнизон предупреждён, что нападение будет на этой неделе, но не знает, в какую ночь. Выставляет охранение по всем правилам. Мы выходим ночью, идём километров тридцать по бездорожью, скрытно подходим, снимаем охранение условно — закладываем макеты зарядов на амбразуру и на дверь и условно взрываем.

— Перестреляют вас

— У всех холостые патроны. Я узнавал в тире у каптерщика, на небольшие учения хватит запаса.

Комполка и особист переглянулись.

— Ладно, а судьи кто?

— Посредников назначьте. Вон, хотя бы начштаба. И от сапёрного батальона, чтобы Зотову тоже интерес был: он свои доты заодно проверит, у него комиссия на носу. Может какие минные поля придумает.

— И как считаем?

— Просто, — сказал я. — Прошли тихо, без стрельбы, сняли охрану и заряды заложили, никто не поднял тревогу — учения наши. Нашумели — ваша взяла, мы проиграли. Без всяких оценок и без всяких «в целом удовлетворительно». Или прошли, или нет.

Олейников задумался. Размышлял он потирая то правый локоть, то левый. Потом занялся самомассажем коленей. Бедняга, как бы ему помочь с радикулитом? Его и в будущем то нормально лечить не научились…

— А знаешь, — сказал он, — в преддверии больших манёвров — идея неплохая. Нам всё равно охранение отрабатывать. И, между нами, я давно хотел проверить, как у Зотова на объектах службу несут, а повода не было.

Гогоберидзе пожал плечами.

— В дивизию отчитаться — да, красиво. А так… — Он развёл руками. — Игра, дорогой. Прямо у тираспольских евреев ставки делай.

И вот тут я закинул.

— Товарищ начальник особого отдела, вы подумайте вот о чем… Ваше ведомство ведь тоже охраняет много важных объектов. Склады, узлы связи, элеваторы, мосты. И охрану им, между прочим, никто со стороны не проверяет — они сами себя проверяют. Мы могли бы и туда сходить. Тихо, без огласки, только с вашего ведома. И вы бы точно знали, чего стоит их бдительность на деле, а не по рапортам.

В палате стало очень тихо.

Шалва Ираклиевич внимательно на меня посмотрел и я увидел, как в его тёплых карих глазах загорается совершенно другой огонь.

Он ведь мгновенно всё сообразил. Не про бдительность — про то, что у него в руках может оказаться инструмент, о каком мечтает всякий особист: способ законно и без предупреждения проверить чужие караулы, чужие объекты и чужих начальников. И предъявить результат.

— Дорогой мой, — сказал он ласково. — А ты, оказывается, не только через голову бросать умеешь.

— Учусь понемногу, товарищ начальник особого отдела.

— Учись, учись. — Он поднялся, одёрнул гимнастёрку. — План свой напиши. Мне отдельно копию. И вот что, Николай Петрович… — Он улыбнулся. — Ты выздоравливай. Ты мне здоровый нужен.

Они ушли, а я откинулся на подушку и понял, что улыбаюсь.

Внимание: инициатива принята к рассмотрению командованием. Отношение: Гогоберидзе Ш. И. — «заинтересованность».

Открыто задание «Свои против своих»: разработать и провести цикл учений по скрытному нападению на охраняемые объекты. Награда: рост навыков взвода, репутация, доступ к объектам вне подчинения полка. Риск: средний.

Заинтересованность особиста.

Я лежал и думал, что только что своими руками сделал очень интересную вещь: превратил человека, который меня прощупывал, в человека, которому я полезен.

Это, конечно, гораздо лучше.

Ровно до того момента, пока я не перестану быть полезен.