Кольцо у меня было в руке — вырванное, с обрывком тросика, — а над головой ничего не происходило.

Совсем ничего. Тот же свист ветра снизу вверх, то же кувыркание, и земля с зелёными пятнами, которая была далеко, а теперь стала ближе.

Внимание! Риск: 4 из 5. Риск: 5 из 5. ФАТАЛЬНАЯ УГРОЗА ЖИЗНИ!!

Плашка вспыхнула красным и замигала, и это было единственное, что до меня дошло за ту секунду. Она мигала прямо поверх летящей навстречу земли, и я, помню, успел подумать нечто совершенно идиотское: пятёрка. Максимум. Даже интересно, что бывает после пятёрки.

А потом сработал вбитый рефлекс. Левая рука к груди, второе кольцо, запаска!

Дёрнул.

Хлопнуло.

Не мягко, как обещали, а как оглоблей по всему телу разом: лямки врезались в бёдра и под мышки, в глазах потемнело, ноги мотнуло вверх — и вдруг стало тихо.

То есть не тихо, конечно. Просто свист кончился, и остался шум ветра в стропах.

Я висел.

Над головой был белый купол — маленький, меньше основного, — и он тянул меня к земле быстрее, чем следовало бы. Земля шла навстречу уже не как декорация в кино.

Я не успел ничего: ни развернуться по ветру, ни выбрать место. Меня несло за границу лётного поля, на пашню, и последнее, что я сделал более-менее правильно, — свёл ноги и подобрал колени.

Ударило.

Как с двухметрового трапа, только злее. Носки, бок, перекат — и вот тут началось то, чего я не ожидал: купол не погас. Ветер поймал его и потащил меня по пашне на спине, как санки. Мокрая земля, комья, борозда, ещё борозда. Метров тридцать я проехал, глотая грязь, пока не сумел вывернуться и подтянуть нижние стропы.

Купол лёг.

Я остался лежать, глядя в небо, и первое, что почувствовал, — это как трясётся правая рука. Не от страха. Сама.

Риск: 3 из 5. Здоровье: 7 из 9 (ушибы, растяжение).

Прибежали быстро.

Первым — сержант со шрамом, и я не думал, что человек его возраста способен так бегать по пашне. За ним двое молодых, потом Скрябин, потом ещё кто-то с поля.

— Живой? Ноги? Спина? — Сержант ощупывал меня раньше, чем я успел ответить. — Шею повернуть можете?

— Могу.

— Чего так поздно раскрылись-то? — крикнул один из молодых, тот, что прыгал третьим. — Мы уж думали…

И осёкся. Потому что увидел.

— Он на запаске.

Дальше все замолчали и стали смотреть на белый купол на пашне и на пустой основной ранец у меня на груди.

Скрябин присел рядом на корточки. Лицо у него было серое.

— Не двигайся пока. — Он говорил ровно, и от этой ровности мне стало по-настоящему страшно, задним числом. — Сержант, снимай с него ранец. Аккуратно.

Разбирались тут же, на поле, при пяти свидетелях — Скрябин это сделал нарочно, я потом понял почему.

Основной ранец так и остался закрытым. Конусы на месте, клапаны затянуты, ничего не вышло вообще.

Сержант положил ранец на плащ-палатку и стал разбирать, проговаривая вслух каждое движение, как на укладке.

Причина нашлась через две минуты.

Гибкий шланг, в котором ходит тросик от кольца к конусам, оказался помятым — не сплющенным, а с коротким перегибом, ближе к верхнему концу. В этом перегибе тросик и заклинило. Кольцо я вырвал вместе с концом тросика, а второй конец так и остался в шланге, и конусы никто не расстегнул.

— Вот, — сказал сержант и поднял шланг к свету. — Видите, товарищ командир? Вот тут.

Скрябин взял, повертел, надавил пальцем.

— Когда придавили?

— А кто ж знает. — Сержант выпрямился, и лицо у него было такое, что мне стало его жалко. — Может, при переноске. Может, на складе — они ж там в штабелях лежат, а сверху ящик поставят и не глянут. Может, в машине, когда возили. Тут не разберёшь, товарищ командир.

— На укладке смотрели?

— Смотрел, — сказал сержант тихо. — Я смотрел. Шланг я не выпрямлял, я его глазом смотрел и рукой прошёл. Прошёл — а перегиб-то с изнанки, под чехлом. Его глазом не видать.

Он посмотрел на меня.

— Виноват, товарищ командир взвода. Я вам его укладывал.

Вот тут надо было решать быстро.

Потому что если я сейчас скажу хоть слово в его сторону, этого человека сожрут. Не Скрябин — этот своих не сдаёт. Сожрут те, кто приедет разбираться, и им нужен будет не перегиб на шланге, а фамилия и палка в деле.

— Не виноваты, — сказал я, садясь и морщась. — Вы мой парашют дважды проверяли при мне и заставили меня восемь раз найти кольцо. Это я вам, товарищ сержант, обязан тем, что нашёл второе. Так и напишу, если спросят.

Сержант отвернулся и стал сворачивать плащ-палатку.

— Порядок теперь такой, — сказал Скрябин, ни к кому не обращаясь и глядя на шланг у себя в руке. — Каждый шланг перед укладкой вынимать и протягивать через него тросик от начала до конца. Рукой. Чтобы шёл свободно. Не глядеть — тянуть. И записывать в журнал: проверен, кем проверен, дата, подпись. Сделаем отдельную графу. И ещё: хранить ранцы не в штабеле, а на стеллаже, по одному, и чтоб сверху ничего.

— Есть, — сказал сержант.

— Это, между прочим, не Задорожный, — добавил Скрябин, повернувшись ко мне. — У того была свеча, чехол не сошёл. А у тебя вообще не открылось. Так что ты, командир взвода, отделался легко.

Понимал я как раз хорошо.

Если бы я не отсчитал до трёх, а дёрнул позже, как хотелось. Если бы я стал искать кольцо глазами и потерял на этом полторы секунды. Если бы я, дёрнув пустое кольцо, потратил хоть две секунды на «как это, почему, что происходит» — то, что делает нормальный человек, когда механизм не срабатывает.

Меня спасли двое суток на трапах и восемь раз «ещё раз». То есть здесь никакой моей заслуги не было вовсе — была работа сержанта со шрамом, который меня дрессировал.

Задание «Небесная пехота». Этап 2 выполнен: первый прыжок совершён.

Начислено: 60 трудодней.

Внимание: критическая ситуация пройдена самостоятельно. Доступно улучшение на выбор: «Хладнокровие» (снижение потери времени в критических ситуациях) / «Реакция» (+1 Скорость) / «Живучесть» (+1 Здоровье, ускоренное восстановление).

Шестьдесят трудодней. Целое состояние — больше, чем я видел за раз с самого начала. И выбор из трёх, и один из них, между прочим, ровно то, чего мне не хватило бы, если бы всё пошло чуть хуже.

Я смотрел на эти строчки и не чувствовал ничего.

— Потом, — сказал я вслух.

— Что потом? — спросил Скрябин.

— Ничего. Так. Мысли вслух. Потом обо всем этом подумаю.

— На мысли вслух у тебя ещё сутки будут, — сказал он. — Переночуешь сегодня у нас, Олейникову я позвоню.

В конторке он запер дверь, достал из шкафчика бутылку и два стакана.

— Пей.

— Товарищ Скрябин, я не…

— Пей, я сказал. Это не выпивка, это лекарство. — Он налил ровно, на два пальца, и себе столько же. — У тебя сейчас всё нормально, ты бодрый. А через час начнёт трясти, и трясти будет до вечера. Проверено.

Водка была тёплая и отвратительная.

Получен эффект «Легкое опьянение» (2 часа): точность и координация снижены, тревожность понижена.

Через минуту меня действительно отпустило — не по-настоящему, а как будто кто-то накинул на всё происходящее тонкое одеяло.

Скрябин выпил свою, посидел, глядя в стол. Потом снял трубку.

— Барышня, Тирасполь, Кировский полк, командира. Скрябин говорит, с аэродрома. Да, срочно.

Соединили минут через пять.

Разговор я слушал, сидя напротив, и был он тяжёлый.

— Пётр Захарыч? Скрябин. Твой Ковалёв у меня тут на запаске спустился. ЧП. — Пауза. — Ага. Живой. Целый, ушибы. — Пауза, длинная. — Да, до утра его оставлю. — И потом, после того как в трубке довольно долго что-то говорили: — Знаю, Пётр Захарыч, все знаю, не первый раз замужем.

Я хотел возразить, что чувствую себя нормально, и понял, что это глупо.

— И ещё. — Скрябин потёр лицо ладонью. — Я обязан донести по своей линии. Чрезвычайное происшествие с личным составом, отказ парашюта. Значит, будет проверка и у меня, и у тебя, потому что человек-то твой. Ты своего особиста сам предупреди, лучше от тебя, чем ему сверху принесут. — Пауза. — Ну а как? Не могу я такое не подать, Пётр Захарыч. У меня зимой похороны были.

Он положил трубку и долго сидел молча.

— Всё, — сказал наконец. — Отписываться теперь. Мне — акт, комиссия, объяснительные от укладчика, от выпускающего, от меня. Тебе — то же самое, только по своей линии, да ещё особый отдел ваш потянет на разговоры. И не один раз, я тебе обещаю. Будут спрашивать, кто уложил, кому это выгодно, не было ли умысла. — Он усмехнулся. — У нас же как: если техника подвела — ищи, кто подвёл технику.

Я представил себе Шалву Ираклиевича с его тёплыми глазами, задающего мне вопросы про парашют под водочку, и понял, что худшее сегодня, возможно, ещё впереди.

— Ладно, — Скрябин хлопнул ладонями по столу. — Кислое дело. Но знаешь, что мне ротный в тридцатом говорил? Отвесила тебе жизнь лимонов — делай лимонад.

И вот тут, сквозь тёплое одеяло опьянения, у меня в голове наконец щёлкнуло.

Лимонад.

У меня есть шестьдесят трудодней. И у меня есть человек, который сегодня утром сам сказал: толковая мысль, оформи рапортом, пошлю в Москву. Давай ка Скрябину лимонада нальем.

А ещё у меня есть чрезвычайное происшествие с отказом парашюта, документально зафиксированное, с актом и комиссией. То есть лучшее в мире обоснование, зачем такой прибор нужен.

— Тим. Прибор автоматического раскрытия парашюта. Принцип работы, устройство.

Справка специальная. Стоимость — двадцать шесть трудодней. Подтвердите.

— Подтверждаю.

Списано: 26 трудодней. Остаток: 40.

Справка. Полуавтоматические парашютные приборы.

Задача: раскрытие ранца без участия человека — по истечении заданного времени с момента отделения либо по достижении заданной высоты.

Реализованное решение (СССР, 1936-й год): парашютный прибор конструкции братьев Дорониных. Первый серийный образец — прибор с часовым механизмом; впоследствии — высотный, срабатывающий по показаниям анероидной коробки.

Принцип действия временного прибора: пружинный часовой механизм с регулируемой выдержкой; перед прыжком заводится и устанавливается на требуемое время. Гибкая шпилька, удерживающая конусы ранца, соединена с механизмом; по истечении выдержки механизм освобождает шпильку, силовые пружины ранца раскрывают клапаны, вытяжной элемент выходит в поток. Включение прибора — вытяжной верёвкой при отделении либо вручную непосредственно перед выходом.

Принцип действия высотного прибора: анероидная коробка, деформирующаяся при изменении атмосферного давления; при достижении установленной высоты передаточный механизм освобождает шпильку. Регулировка — по шкале высот.

Комбинированный прибор: срабатывание по времени или по высоте, что раньше наступит.

Технологическая доступность на 1935 год: изготовление часового механизма требуемой точности — освоено (часовая промышленность, взрыватели с часовым замедлением). Анероидные коробки — освоены (авиационные высотомеры, барографы). Принципиальных препятствий нет. Ограничение: требуется опытная база и полигонные испытания сериями по несколько сотен сбросов с манекенами.

Основной риск внедрения: несанкционированное срабатывание в самолёте до отделения.

Я перечитал дважды и убрал справку.

А потом попросил у Скрябина бумагу.

Писал я долго, и писал специально коряво. То есть аккуратно — «Каллиграф» никуда не делся, — но по существу скупо.

Никаких анероидных коробок. Никаких «комбинированных приборов, срабатывающих по времени или по высоте». Никаких цифр по количеству сбросов с манекенами.

Потому что взводный из стрелкового полка, впервые в жизни прыгнувший с парашютом два часа назад, не может знать устройство прибора, которого не существует. А если напишет — приедут разбираться не с парашютом, а с ним.

Так что рапорт вышел такой.

Что при существующем порядке раскрытие парашюта целиком зависит от действий прыгающего. Что прыгающий может быть ранен при обстреле в воздухе, контужен при отделении, потерять сознание, растеряться в первом прыжке или, как в моём случае, столкнуться с отказом и потратить драгоценные секунды. Что при массовой выброске неподготовленного личного состава — а при мобилизации иначе не будет — доля таких случаев неизбежно возрастёт.

Что представляется целесообразным иметь во-первых, принудительный вытяжной фал основного парашюта. Во-вторых, механическое приспособление, размыкающее замки ранца самостоятельно, без участия человека, по истечении заданного времени с момента отделения, — с возможностью установки выдержки перед прыжком. Что механизмы требуемой точности в стране изготовляются: часовые заводы, взрыватели с замедлением. Что в первую очередь такое приспособление потребно на запасном парашюте.

И одна фраза в конце, которую я написал и потом полминуты решал, оставить или вычеркнуть: «Полагаю также возможным впоследствии связать срабатывание прибора не со временем, а с высотой, использовав приборы, применяемые в авиации для измерения высоты».

Скрябин прочёл, шевеля губами. Потом перечитал ещё раз.

— Дай перо, — сказал он, качая головой — Ну ты и голова. С принудительными фалами уже эксперименты проводили, чего не внедрили?

Написал сверху: «Согласен. Считаю необходимым изучить вопрос. Полагал бы направить в Управление ВВС и в НИИ». Подписался, поставил дату.

— Отправлю с завтрашней почтой, — сказал он. — А ты, командир, ложись. Топчан вон там.

Я лёг, не снимая гимнастерки и мгновенно уснул.