Март в Тирасполе оказался неровным. Днем тепло, ночью холодно, утром слякоть. С крыш текло, плац раскис до состояния теста, сапоги набирали пуд глины на километр, а по ночам всё это прихватывало морозцем и к утру превращалось в поле окаменевших колдобин, на которых взвод спотыкался и матерился.
Распорядок я быстро устаканил и больше не менял.
Подъём в 6, зарядка — теперь уже не показательная, а настоящая, с кроссом и снарядами. Потом сорок минут рукопашки, каждый день, без выходных и поблажек. Начали с падений и перекатов, к концу первой недели дошли до бросков, а к концу второй Ткач уже показывал молодым подсечку сам, важно, как профессор самбистских наук. Взвод втянулся — то есть сначала стонал, потом привык, а потом произошло то, ради чего всё и затевалось: они начали приходить в спортгородок в свободное время. Цыганков подтянул знакомых из других взводов, образовался клуб любителей единоборств. Оставалось только подкидывать новые упражнения, приемы и устраивать небольшие соревнования со спаррингами.
А днём мы ездили на укрепрайон.
Тираспольский УР строили с тридцать первого года, и за это время он оброс тем, что в бумагах называлось системой долговременных огневых сооружений. На месте это выглядело так: холмы над Днестром, жёлтая глина, котлованы, дощатая опалубка, бетономешалки, вагонетки по узкоколейке — и торчащие из земли серые коробки дотов с чёрными щелями амбразур, глядящими на тот берег. На румын.
Работа была простая и тяжёлая: копать, таскать, засыпать, маскировать. Мой взвод числился сапёрно-маскировочным, и Зотов честно давал нам по профилю — обваловку, дёрн, маскировочные сети, срезку демаскирующих отвалов. Гнатюк со своими копал так, что комбат ходил смотреть. Вербицкий вёл наряды, считал кубометры и был счастлив. Ткач, поигрывая мышцами, в одиночку катал вагонетку с бетоном, которую обычно катали двое.
А я ходил по этому хозяйству и с каждым днём мрачнел.
Потому что видел я не то, что видели они.
Я видел одиночные доты, поставленные по гребню, — красивые, толстостенные, глядящие на реку. И не видел между ними ни одной траншеи. Ни одного хода сообщения. Каждая коробка сидела в своей яме сама по себе, как гриб. Между ними — чистое поле, по которому в бою никто не пробежит и не подползёт: ни подать патроны, ни вынести раненого, ни отойти. Позиций для полевых войск нет. Колючей проволоки почти нет.
Я стоял на бруствере, смотрел на этот пейзаж, и в голове у меня разворачивалось кино, которого я не заказывал.
Вот сюда, на эту высотку, ложится десяток снарядов калибром покрупнее — не для того, чтобы разбить бетон, а чтобы ослепить амбразуры и содрать маскировку. Вот с той стороны на дот заходит пикировщик, и ему тут никто не мешает: ни зенитки на позициях, ни истребителей в небе. Три захода — и амбразура засыпана, гарнизон контужен. А потом подходят сапёры и кладут заряд на бронезаслонку, спокойно, как на полигоне, потому что прикрыть дот некому: соседний в километре и своих проблем у него хватает.
А потом в разрыв между двумя такими грибами входит немецкая и румынская пехота, танки. И всё. Дальше можно не считать: доты остаются позади, даже если внутри кто остался живой, они уже в котле.
— Чего мрачный? — спросил меня Зотов на третий день, застав меня в этой позе на бруствере.
— Думаю, товарищ комбат.
— О чём?
Сказать ему правду я не мог. Правда звучала бы так: «Тарас Григорьевич, всё, что вы тут строите четыре года, немецкая армия пройдёт за неделю, как раскаленный нож сквозь масло, а сорок первый год вы, скорее всего, не переживёте».
— Думаю, почему доты между собой не связаны, — сказал я вместо этого. — Ни траншей, ни ходов сообщения. Гарнизон сел — и сиди до конца. Ни подвоза, ни выхода, ни маневра. Позиций для ПВО тоже нет. Хотя бы пару двориков сделать под зенитки.
Зотов посмотрел на меня очень внимательно. Дольше, чем требовалось.
— По проекту не положено, — сказал он наконец. — Полевое заполнение — это войсковые работы, не мои. Придут войска — отроют.
— Когда придут?
— Когда прикажут.
Мы помолчали.
— Ты, Ковалёв, вообще-то верно думаешь, — сказал комбат неохотно, глядя в сторону реки. — Я эту мысль в трёх рапортах писал. Мне ответили, что укрепрайон — это узел сопротивления, а не сплошной фронт. — Он сплюнул. — Ладно. Собирай своих, строй и пошли опять на полигон, я тебе кое-что еще покажу.
Сапёрный полигон Зотова лежал в излучине за старым карьером — глиняная плешь с воронками разного возраста, сгоревший остов повозки, три бетонных блока для учебных подрывов и земляной вал, за который прятались наблюдатели. Место было гиблое, продуваемое и шумное: там постоянно гремело.
Полторы недели мы с полигона практически не вылезали.
Начали с азов, потому что азов у моего взвода не было ни у кого, кроме Гнатюка. Толовая шашка в двести граммов, шашка в четыреста, шнур огнепроводный — горит сантиметр в секунду, и это надо знать не по таблице, а руками: отрезал, поджёг, посчитал вслух, успел уйти. Первые разы бойцы уходили от заряда бегом и с выпученными глазами. К третьему дню — шагом, как учил Зотов: бегущий сапёр падает, а упавший сапёр остаётся у заряда.
Потом пошла подрывная машинка. Зотов притащил свою, берёг её как икону — динамо-электрическая, с рукояткой, которую крутишь до звонка, и с двумя клеммами, к которым присоединяешь провода. Электровзрывание — это уже совсем другой уровень: можно рвать по команде, можно рвать несколько зарядов разом, можно рвать тогда, когда цель дошла до нужной точки, а не когда догорел шнур.
— Вот это, — сказал я взводу, показывая машинку, — и есть засада.
Изучали саперные таблицы, картинки специального наставления. Сколько тола на рельс. Сколько на телеграфный столб. Сколько на балку моста и куда её вязать, чтобы ферма сложилась, а не погнулась. Как закладывать правильно взрывчатку в бык моста. Зотов гонял по формулам, я — тоже, и с удивлением обнаружил, что помню школьную арифметику.
Были и мины. Настоящие противотанковые ТМ-35 — плоские жестяные коробки, недавно принятые на вооружение, — правда, дал их нам Зотов учебные, без заряда. Их закапывали, маскировали, снимали, ставили на неизвлекаемость, потом снова снимали. Гнатюк на четвёртый день научился снимать любую с закрытыми глазами.
И вот тут я решил кое-что, о чём после ни разу не пожалел.
Никакой специализации. Никаких «Гнатюк у нас подрывник, а Капустин у нас связист». В моём взводе рвать должен уметь каждый. Потому что группа уходит за передний край в двенадцать человек, а возвращается в семь, и если единственный подрывник был убит, вся операция превращается в прогулку.
— Товарищ командир, так это ж долго учить, — сказал мне Фомин.
— У нас полно времени до осени — отбрил я старшину и тот, похоже, стал еще больше меня уважать.
Историю с растяжками я купил у Тима.
Пятнадцать трудодней — «Приёмы установки взрывных устройств натяжного и обрывного действия», подробно, со схемами. Я честно поколебался: деньги были не лишние. Потом вспомнил слово «осенью проверю лично» — и подтвердил.
Списано: 15 трудодней. Остаток: 40
На следующий вечер я показал это Зотову на полигоне: тонкая проволока в траве на высоте щиколотки, чека учебной гранаты, привязанная к взрывателю. Потом комбат осмотрел позицию с «паутинкой», многоуровневой растяжкой, в горлышке разбитой бутылки в учебном доте… Последняя была расположена над дверью. Открываешь, граната падает, бутылка разбивается, скоба освобождается.
Все изучив, Зотов внимательно на меня посмотрел:
— Ковалёв. Ты где такому ужасу научился?
— На базе Разведупра, товарищ комбат. Был там один умелец…
— Умелец, — повторил Зотов. Помолчал. — Ты вот что. Ты этого умельца мне назови, я запрос напишу, чтобы его к нам на сборы прислали.
— Он в командировке, — сказал я. — Секретной.
Комбат посмотрел на меня своим тяжёлым взглядом — так же, как смотрел тогда, на разводе, на мои броски, — и ничего не сказал. Но с того вечера начал приходить на полигон уже не как хозяин, а как ученик: садился рядом на ящик, курил и смотрел, как саперы возятся с проволокой.
За эти полторы недели система отсыпала щедро.
Навык «Подрывное дело» — 2. Открыто: расчёт зарядов, электровзрывание, установка натяжных устройств.
Навык «Полевая фортификация» — 1. Открыто: оценка долговременных сооружений, маскировка.
Навык «Наставник» усилен: обучение группы свыше 20 человек.
Интеллект 5 → 6.
Взвод: боевая подготовка — «удовлетворительно» → «хорошо». Отделения: подрывная подготовка — начальный уровень освоен всеми.
Гнатюк: «Подрывное дело» — 3. Ткач: «Подрывное дело» — 1. Цыганков: «Подрывное дело» — 1, «Тихий шаг» — 1.
Зотов Т. Г.: «Подрывное дело» — 5. Отношение: дружеское.
Я эту строчку про комбата перечитал дважды. Зотов, который десять лет рвёт и строит, поднял навык — от меня.
Интеллект, кстати, тоже капнул именно там, на полигоне, а не над письмом Сталину. Пойми эту игру.
А в среду, шестого марта, пришла почта. Я как раз вставал на учет в комсомольской организации полка, когда меня разыскала жена комиссара, полковой библиотекарь и по совместительству наш почтальон. Всунула мне в руки целую стопку: газеты за неделю, два журнала и наставление в серой обложке — то самое, снайперское, тридцать третьего года, выцарапанное через полковую библиотеку с визой Олейникова.
— Держите, товарищ Ковалёв. Ох и нагрузили вы меня этими московскими газетами…
— Спасибо огромное. Правда, спасибо.
Она ушла. Я спросив взглядом разрешение у комсорга, который царапал пером что-то в учетной карточке, свалил кипу на его стол.
Наставление отложил, это потом, журналы тоже.
Сверху, отдельной стопочкой, лежали номера «Вечерней Москвы» — за семь последних дней, чуть примятые в дороге, пахнущие типографской краской и угольным дымом.
Я взял верхнюю и открыл на третьей полосе. Там, где частные объявления. О да! Товарищ Сталин очень хотел пообщаться с неким Чайкиным…
Я перечитал эти 4 предложения раз пять. «Петру Чайкину. Родственники благодарят за откровенность с башней. Все семейные дела на контроле, справки наводятся. Просим сообщить, что слышно о французах».
Первое: Сталин ответил. Второе: спасибо за откровенность — значит, ход проверили, значит, убедились, что я не темню. Заработал очков. Третье, самое главное, от чего у меня тогда, в канцелярии, перехватило горло: все семейные дела на контроле, справки наводятся. Семейные дела — это отец.
Сон не соврал. Или, по крайней мере, не соврал в этой части.
А четвёртое было вот это: «что слышно о французах?».
Из всего, что я отстучал ключом той ночью — из репрессий, из пружины под стволом, из трети пехоты с автоматами, — его в первую очередь заинтересовало то, чего в радиограмме не было — французы. Сталин проверяет «глубину» источника?
Ему прислали про пулемёты и следственные процедуры — а он спрашивает про дороговор с Парижем. То есть: ребята, вы кто вообще? Если вы правда служите в западных разведках, то по французам у вас должно быть что-то посерьёзнее, чем по нашим пружинам и патронам. Покажите, что вы не только про железки.
Это одновременно и запрос, и экзамен. Очередной экзамен. И мне придется снова его пройти.
И, если подумать, это было абсолютно логично. Я-то умник с ИИ и знаниями из будущего. А он сидит там, в Москве, в марте тридцать пятого, и у него на столе лежит главный вопрос года: с кем мы будем против Германии, которая выходит из версальских соглашений и начинает срочно растить монстра под названием Вермахт. Газеты полны переговорами. Литвинов гастролирует с чесом по европейским столицам — французы что-то обещают, чехи оглядываются на французов, англичане фальшиво улыбаются всем.
Пулемёты подождут. Пулемёты — это война, которая будет. А союзники — это война, которой, может быть, ещё удастся не допустить.
Что я про это знал?
Честно говоря, до обидного мало. Что-то из школьного курса, что-то из документалок, которые смотрел вполглаза, что-то из споров в интернете, где половина спорящих врала, а вторая половина врала иначе. Значит, пора опять готовить трудодни для Тима.