— То есть как «нет»? — король, не привыкший слышать это слово, потрясенно воззрился на своего друга. Может, он что-то не так понял и граф предпочитает другой подарок?

— Я принес клятву перед богами, что женюсь исключительно по любви, а к Джоржинии мое сердце равнодушно.

— По какой такой любви, Белконти?! Вы граф или бродячий художник?! Женитесь на Джоржинии, а любите кого хотите!

— Я дал клятву, — упрямо повторил молодой мужчина. — И надеюсь, ваше величество проявит великодушие и не станет меня в знак нашей давней дружбы заставлять ее нарушать. Если же вы решите меня наказать, я готов смиренно принять любую кару.

Руки Саймона сжались, а перед глазами заплясали красные всполохи. Да в его власти и силах уничтожить Белконти, растоптать, стереть с лица земли, сделать так, что больше никто и никогда не вспомнит его имени! Но это же, преисподняя побери, Белконти!

Он знал его с детства, всегда надежная поддержка и опора! Единственный, кому можно было доверить любое дело! И любую тайну… И оставаться уверенным, что секрет при этом уйдет с графом в могилу.

— Иди ты… — выплюнул Саймон, побагровев и с трудом сдерживая ярость. — Позови графа Эскапе! И этого разговора между нами не было!

— Конечно, ваше величество! — Белконти учтиво поклонился и покинул комнату.

Граф Эскапе повел себя куда менее щепетильно, и его величество продуманно сэкономил дворец в Ишкиссе, пообещав лишь титул.

На прогулку, как водится, они отправились с полным эскортом, но Саймон, девушки и будущий герцог шли впереди, а Белконти с охраной и прочими придворными — чуть поодаль. Король расспрашивал понравившуюся ему девушку о том о сем, а сам тщательно наблюдал.

Держалась Вирнетта с достоинством, не как бедная приживалка, была образована, могла поддержать беседу, располагающе улыбалась и в довершение ко всему имела магический талант. Конечно, он оказался неразвит, ведь аристократок чаще всему этому не учат, однако уже тот факт, что из сострадания к зверушкам она умела залечить их раны и подпитать засыхающее дерево, говорил о многом.

Шанс, что у двух магов родится маг, был значительно выше, чем у мага и простой смертной. Так что к концу прогулки Саймон решил: Вирнетта ему всем подходит.

Камерарий, услышав просьбу от графа Эскапе выдать за него дочь на второй день их знакомства, как умный человек, сильно удивился. Но, поскольку девические сроки Джоржинии поджимали, а будущему зятю уже пожаловали герцогский титул, решил в этот раз не привередничать.

Для порядка Сарто спросил мнения самой дочери, та, кажется, не избалованная предложениями и счастливая, что на нее обратил внимание столь именитый вельможа, сразу согласилась.

Было решено не затягивать и свадьбу сыграть здесь же, в Лираке, через десять дней. А когда господа скрепили договоренность, графу Сарто пришлось пережить еще большее потрясение: руки его воспитанницы попросил Саймон Третий!

«Попросил» было чистой формальностью — что же, камерарий полоумный, чтобы отказать королю?! К тому же когда и родная дочь так замечательно пристроена. Тем более оказаться в близком родстве с его величеством сулило немалые выгоды и для его семьи, и для провинции в целом.

Вторую свадьбу, естественно, согласно статусу предстояло отмечать уже в столице. Спрашивать мнения Вирнетты по этому поводу Сарто даже не стал.

Саймон, конечно, не мог знать, какой была первая реакция понравившейся ему девушки на это известие, но когда Вирнетта вышла к нему, то почтительно произнесла слова благодарности и обещание быть хорошей супругой и достойной королевой.

Его величество остался доволен! Главное — есть согласие, а уж за ответными чувствами дело не встанет.

И понеслось.

Еще до свадьбы его величество принялся осыпать невесту шикарными подарками, давать балы в ее честь, вывозить на морские прогулки и даже лично ухаживать за ней за столом!

Вся сольядская аристократия могла наблюдать этот феерический взрыв чувств. И Саймон себе не лгал. Он действительно до момента встречи в Лираке никогда не испытывал настолько мощного интереса к женщине, такого влечения и… охотничьего азарта.

Он безумно хотел перейти черту и, в общем-то, был уже вправе, но, чуть ли не кусая кулаки, на ночь в спальне оставался один. Хотел завоевать настоящее уважение будущей королевы и ее душу, а не только получить тело. Да и предвкушение удовольствия от победы само по себе уже дарило неожиданную радость.

Свадьбу играли с таким размахом, что город не мог успокоиться еще неделю, а огни и взрывы фейерверков, должно быть, видели и в Гвартии. О боги! Саймон, кажется, даже в свой первый раз не испытывал такого трепета, как в брачную ночь!

Вирнетта лежала в постели в тончайшей просвечивающей сорочке, и, когда его величество принялся ее снимать, у него самого тряслись руки. Король постарался быть максимально нежен и участлив, но сложно было понять, что чувствует жена, поскольку она лежала практически не шевелясь, на все вопросы соглашалась, а на лице ее словно застыла учтивая улыбка.

Удовольствие, конечно, Саймон получил, хотя и с сильным осадочком. У него уже были девственницы в постели, но ни одна не оставалась мраморной статуей.

Впрочем, его величество размышлял на эту тему недолго.

Ясно же — строгое воспитание, религиозные нормы, страх боли. Вирнетте, которую он теперь звал не иначе, как «Вирочка», необходимо просто больше времени, чтобы понять: все это естественно, приятно, и раскрепоститься. Тем более что она точно была девственницей, и крошечный огонек сомнений, возникший у Саймона тогда при разговоре с Белконти, был сокрушительно затушен.

Его величество еще увеличил количество подарков, развлечений и романтических свиданий, так что канцлер даже начал волноваться о бреши в казне. И каждую ночь Саймон был максимально предупредителен и ласков.

Вирнетта выполняла его просьбы, но по-прежнему оставалась безучастной. И улыбалась не как любимому и желанному мужчине, а как всем во дворце. А через два месяца жрицы подтвердили, что королева понесла. По этому поводу Саймон дал двести залпов самого роскошного фейерверка и засыпал комнату жены цветами.

Увы, жрицы попросили его величество, дабы не навредить наследнику, воздержаться от исполнения супружеского долга. Все-таки Вирнетта — тепличный цветок, а тут еще не известно, как проявит себя магия…

Саймон подчинился. Знатные мьеры сразу принялись роем кружить вокруг, ведь скрыть что-либо от слуг, а значит, и от всего двора, невозможно. Но его величество держался, как скала, верный своим чувствам и тщательно взращиваемому им собственному образу идеального короля.

В день родов Саймон, бледный и то и дело покрывающийся потом, нервозно выхаживал перед комнатами королевы. Всех придворных с этой части дворца удалили, оставив только лекарей, целительниц и прислугу.

Что если Вирнетта не справится и умрет в родах?!

А если умрет ребенок?

А вдруг… вдруг это все-таки не его ребенок?

Мысль неожиданно ужалила, как подкравшаяся змея. Его величество, наматывающий круги по коридору, аж встал как вкопанный.

Вдруг она его обманула? Сразу согласилась на брак, потому что уже была в положении, поэтому-то и оставалась к его величеству равнодушна?

Саймон слышал, что женщины теряют интерес к брачному ложу после зачатия ребенка. И про то, что есть всякие хитрости изобразить невинность, тоже слышал. Да и те две выкатившиеся из ее глаз слезинки при консумации брака вряд ли можно было отнести к настоящей боли.

— Ваше величество, у вас сын! — прервала тягостные мысли жрица, выходя из покоев роженицы. — И мать, и кроха чувствуют себя хорошо.

Саймон на негнущихся ногах зашел внутрь, в ужасе ожидая, что увидит сейчас на голове ребенка рыжий пушок. И что тогда?!

Но младенец, завернутый в кружевное покрывало, был темноволосым. А глазенки, которые с любопытством смотрели на короля, — зелеными. Один в один как у Вирнетты.

— Как он на вас похож! Просто изумительно! — ворковала рядом жрица, и все вокруг охотно поддакнули.

Понятно, что от этих лизоблюдов другого ждать и не стоило. Они бы и про рыжего сказали то же. Но этот вроде и правда похож. От сердца отлегло.

Вот же дурень! Напридумывал себя всякого на нервах.

Все у них будет хорошо!

Вот разрешат целители вернуться к жене в спальню, и они попробуют заново. Говорят, у многих женственность после родов только расцветает. Вирнетта начнет принимать свое тело и его потребности, а король научит ее получать удовольствие от процесса.

— Что скажете, ребенку передалась магическая сила? — задал он жрице единственный вопрос.

— Об этом слишком рано судить, ваше величество. Проявления возникнут только к годикам двум-трем. Но мальчик крепкий, шансы велики.

— Я нарекаю его Теобальд! Занесите это в храмовые свитки.

— Теобальд значит «смелый». Хорошее, сильное имя!

Саймон кивнул, совершенно не нуждаясь в одобрении жрицы, и, пройдя к ложу, поцеловал измученную супругу. А потом, удовлетворенный увиденным, ушел спать.

Однако следующие три года показали, что как ни старайся, будь ты даже король и великий маг, насильно мил не будешь. Королева отлично справлялась со своими обязанностями, ее уважали и любили, вот только с супругом она оставалась по-прежнему холодной.

Сперва король еще на что-то надеялся, потом попытался смириться, убеждая себя, что Вирнетта любит его, но что поделать, вот такая холодная от природы. Однако чем дальше, тем больше ситуация нервировала.

В монаршей чете начались ссоры. Хотя… разве можно назвать ссорой, когда Саймон спрашивал, объяснял, кричал, кидал попавшие под руку предметы, выходя из себя, а жена при этом стояла, опустив глаза, и лишь вставляла в нужных местах: «да, мой король», «виновата, ваше величество», «исправлюсь», но ничего, абсолютно ничего не менялось!

Король перестал стараться в спальне. Он просто приходил, брал, что хотел… Точнее даже не что хотел, а что мог взять. И уходил. При этом чувствовал себя… каким-то извращенцем. Он, конечно, давно мог плюнуть и завести фаворитку или нескольких. О чем, собственно, в пылу очередного скандала Саймон и сообщил супруге.

— Как вам будет угодно, ваше величество, — прозвучал на это ровный ответ.

И тогда Саймон впервые, не выдержав разрывающей ярости, замахнулся. Нет, он каким-то чудом успел остановить себя и выбежать из комнаты, но, кажется, именно тот момент и стал для их пары началом конца.

Множество раз с тех пор король собирался оставить у себя на ночь какую-нибудь красотку, но, как проклятый, снова и снова тащился в спальню к жене. Проблема крылась в том, что ни одна другая женщина ему не была нужна. Он испытывал к Вирнетте настолько сильные и противоречивые чувства, что, ей-ей, всерьез подумывал, не приворожила ли она его?

Не на ровном же месте ходят сказки про зеленоглазых ведьм?

В постели Саймон становился все грубее и грубее. Когда он видел лакированную улыбку на губах жены, единственное, что ему хотелось, — это ее ударить. Убрать с ее лица застывшую маску, пробудить хоть какие-то искренние чувства…

Потом, выходя из комнаты, он ненавидел себя, что не может справиться с эмоциями, ее — что довела его до такого состояния, богов, которые непонятно за что обрекли его на подобную муку… Да вообще весь мир!

Известие же, которое в один из дней принесла счастливая няня сына, добило короля окончательно.

— Ваше величество! Магия! В Теобальде проснулась магия! — восторженно провозгласила она, и Саймон, сдвинув в сторону чуть ли не впавшую в священный транс женщину, понесся в комнаты сына.

Наследник сидел на диване, в нескольких метрах от ванны, в которой, видимо, его недавно купали, и со смехом вздергивал воду фонтаном вверх, брызгая ею в прислугу.

Королю стало так дурно, что он аж привалился к дверному косяку. Дети наследовали стихию родителей примерно в трех случаях из четырех. То, что у Тео активизировалась именно вода, а не отцовский воздух, ни о чем вообще не говорило. Но… Саймон почему-то сразу подумал про Белконти.

Не потому ли старинный друг так категорично не захотел жениться на Джоржинии, что Вирнетта и ему приглянулась?

Мог ли граф приходить к его жене уже после свадьбы тайком?

Так ли безучастно она его принимала?

Впрочем, король быстро взял себя в руки, вспомнил, что Белконти только что женился на Даре Богов и они оба выглядят поистине счастливыми. Теперь в груди Саймона шевельнулась элементарная зависть.

В довершение ко всему его величество снова вспомнил про того рыжего. Как глупо было не разузнать о нем побольше! Быть может, он тоже водник?

Король дежурно похлопал в ладоши, чтобы не вызывать у прислуги нездоровые мысли и пересуды, и удалился к себе. Завтра ежегодное открытие охотничьего сезона, и он вместе с супругой и свитой уедет в горы. Но потом он непременно отправит людей выяснить всю подноготную того проходимца.

Саймон сам себе удивлялся, почему не сделал этого сразу. Похоже, наваждение, вызванное нежным обликом будущей супруги, было слишком сильным.

Поздним вечером, после охоты, загнав пару оленей, его величество чересчур устал, чтобы наведаться к супруге. Он плотно поел и сразу лег отдыхать, но отчего-то спустя пару часов пробудился. Ночь стояла светлая и лунная, а на небе умиротворяюще сверкали звезды.

Саймон Третий, вдохнув свежий, пахнущий соснами воздух, решил пройтись, «нагулять сон», так сказать. Местность была безлюдная, бандитов в центральной части острова давно не водилось, да и беспомощным король себя никогда не чувствовал. Он плохо обращался с оружием, но кому оно нужно, если ты очень сильный маг воздуха и с легкостью можешь отнять жизнь, просто перекрыв противнику дыхание?

Поэтому его величество отмахнулся от охраны и, желая побыть в тишине, вышел на идущую вдоль горной гряды дорогу. Он шагал, думая о чем-то своем, как внезапно услышал впереди тихий разговор.

Слов было не разобрать, но голосов было два — женский и мужской. Причем первый напомнил бы ему Вирнетту, не будь в нем крайне живых, трепетных интонаций. Прижавшись к скале, чтобы остаться незамеченным, Саймон подобрался ближе.

Мужчина стоял около горы. Невысокого роста, рыжеволосый, судя по одежде, аристократ средней руки. Он отчаянно жестикулировал.

— …я столько лет пытался приблизиться к тебе! Пойми же, это наш единственный шанс! У меня в нескольких минутах ходьбы лошадь, а в гавани ждет каюта на корабле. Они знают, что я прибуду с супругой. Решайся, я же вижу чувства в твоих глазах!

— Не разрывай мне душу, Линдро! Уходи! Я никогда не брошу сына, — произнесла его собеседница голосом, полным мольбы и нежности.

Она стояла в нескольких шагах, скрытая тенью от деревьев, но Саймон использовал воздух таким образом, что ветви сзади говорящей зашуршали, словно там кто-то подкрадывается. Незнакомка, как и рассчитывал король, испугавшись, выскочила на дорогу.

В ту же минуту его величество почувствовал, будто вошел в огонь.

Пелена перед глазами застелила все, окрасив темноту багрянцем. Это была она, Вирнетта.

Значит, она способна быть другой, способна любить и… лгать все эти годы, водя его за нос?!

В приступе дикой ярости Саймон призвал порыв штормового ветра, вызвавший мгновенный камнепад. Через считаные секунды на месте, где стояла пара, виднелась лишь огромная груда камней.

В шоке от содеянного король кинулся к завалу и принялся вручную разгребать булыжники. Однако, когда ему удалось достать жену, сердце ее уже не билось.

После этого мгновения Саймон мало что помнил. Кажется, он кричал и звал на помощь, во всяком случае, когда он нес Вирнетту к лекарям, вокруг уже бегала охрана и куча народа. Вердикт целителей был ужасным: королева мертва. Про ее собеседника Саймон умолчал: честь его величества должна оставаться незапятнанной.

Несколько дней потом он провел в своем кабинете, в пьяном угаре покрошив не только редкие фарфоровые вазы, но и все, что хотя бы теоретически можно было сломать и разбить.

Скорбь смешалась с лютой ненавистью, и, когда силы истощались, он засыпал прямо здесь, за столом или на диване, а просыпаясь, требовал еще граппы или коньяка, чтобы забыться, и все начиналось заново. В один из таких моментов вместо слуги с подносом в кабинет зашел граф Белконти.

— Ваше величество, сегодня похороны королевы. На всем острове траур. Мне страшно представить вашу боль, но вы король и должны выйти к народу. Явить вашу силу и дух. Жители Сольяди должны видеть, что вы не сломлены!

«Манипулятор поганый!» — подумал Саймон, сжимая кулаки и безуспешно пытаясь взять себя в руки.

— Говори им, что хочешь! Я не выйду из этой комнаты, пока не сочту нужным! — порычал он графу, ища глазами хоть что-то, чтобы в того запустить.

Но, пока король спал, прислуга умудрилась вынести из комнаты все более-менее опасные предметы и их осколки. Как ни странно, Белконти не стал его дальше пытаться уговаривать, а хитро зашел с другой стороны:

— Я скорблю вместе с вами, но ведь от ее величества остался сын. Наследник нуждается во внимании!

Наследник?! Сын ли он ему вообще?

Саймон больше ни в чем не был уверен. Только отказаться от Тео значило признать себя рогоносцем. Этого король допустить никак не мог.

— Действительно, — произнес его величество, словно призадумался.

Хотя, похоже, прозвучало с сарказмом, который он не сумел скрыть.

— У Теобальда проснулась водная магия, и ему требуется наставник. Возлагаю воспитание принца на тебя. Иди и не смей меня больше тревожить, пока я сам не выйду.

Белконти, решив, видно, не искушать судьбу, поклонился и вышел. Саймон оглядел разрушенную комнату в поисках колокольчика, но не найдя его, просто открыл дверь и рявкнул:

— Принесите завтрак!

Потом подошел к разбитому окну и вгляделся в синюю даль.

Он не первый и не последний, кого предала женщина. Но, увлекшись Вирнеттой, Саймон забыл о своей цели: стать не Третьим, а тем, о ком будут слагать легенды. Чье имя не затеряется в хрониках под скромным номером, а получит какой-то достойный эпитет. Например, Великий. И теперь у него будет прорва времени, чтобы превратить эти мечты в реальность. Нужно только после траура подобрать девицу, которая ему родит гарантированно его собственного сына.