Все чаще Костя стал подумывать об отъезде в родной колхоз. Разговор с отцом, которому в то время он не придал особого значения, не пропал бесследно. Постепенно предложение отца все больше и больше казалось заманчивым. Своими намерениями Костя поделился с Гошей.

— А тебе не жаль будет своей бригады? — спокойно спросил Гоша. Он не верил, что Рябчиков может уйти. — Ведь столько дел сделано. На большую дорогу вышли.

— Жаль, — чистосердечно признался Костя. — Но ведь мы уже вышли. А почему бы не начать новую жизнь в колхозе?

Иногда Костя подумывал и о другом: хорошо бы уехать не одному, а вместе с Ирой… И он стал готовиться к отъезду. Однако все внезапно изменилось. После пикника у проходной завода появилось объявление. На большом листе ватмана прямыми, точно из палочек, черными буквами было написано:

«Двадцать пятого июня, в 7 часов вечера, в клубе состоится комсомольское собрание. Повестка дня: о моральном облике комсомольца Олега Чайки».

Честно говоря, до этого объявления Костя как-то не увязывал в единое целое жизнь и дела бригады с отношениями Олега и Иры. Только теперь, читая объявление, вдруг почувствовал тревогу. Он хорошо знал настроение товарищей и заранее предугадывал, чем кончится собрание для Олега. Не отразится ли все это на судьбе бригады? Ира пойдет за Чайкой куда угодно. Это факт. Она его любит. Костя еще раз сам в этом убедился на пикнике, когда Ира пошла за Олегом в то время, как другие от него отвернулись…

Задолго до семи часов клуб был битком набит молодежью и гудел приглушенными голосами. Еще бы! Разговор будет о человеке, портрет которого висит на заводской Доске почета!..

Раньше других пришли и заняли первые ряды комсомольцы бригады Гоши Корнеева. Лица их хмурые, виноватые. Костя молчал, смотрел вниз, часто растопыренными пальцами закидывал назад длинные светлые волосы, но они, упрямые, снова падали на глаза. Изредка он перебрасывался короткими словами с таким же молчаливым Гошей. Только Машенька то и дело совала в ухо Гоше свой облупившийся от загара, припудренный, аккуратный носик и что-то неумолчно нашептывала.

— Да отвяжись ты, сорока, — вяло отстранялся Гоша. — И так вот здесь кошки скребут. Пойми, обсуждать будут не только Олега, а и всю бригаду. Это точно. Девиз наш такой: один за всех, все за одного. Обязательно спросят: а что вы сделали, чтобы он не был такой? И что мы ответим?

Гоша нервно поежился, потом тихо, только для Машеньки процедил сквозь зубы:

— Гнать таких из комсомола надо. Вот что я скажу.

Ровно в семь часов началось собрание.

За длинный кумачовый стол президиума села девушка из восьмого цеха и Костя, избранный председателем впервые. Перед настороженно притихшим залом он чувствовал себя так непривычно, что не знал, куда деть свои длинные руки.

С сообщением выступила секретарь комитета комсомола высокая, стройная девушка, с большими задумчивыми глазами, Тамара Зуева. Информация была короткой. Она в нескольких словах рассказала о бесчестном поступке Олега Чайки по отношению к Кудряшовой и обратилась ко всем присутствующим:

— А теперь, товарищи, выскажитесь сами.

— А почему вы о его равнодушии умолчали? Пусть все знают, каков он есть, — сказал кто-то в полной тишине.

Нетерпеливо поднялся Олег. Развязной походкой он вышел вперед и, обращаясь к секретарю, спросил:

— Скажите, товарищ Зуева, кому дано право ковыряться в моей душе? Вопрос о Кудряшовой — это наш личный вопрос, и мы уж как-нибудь в нем разберемся сами, так сказать, без посторонней помощи.

— Ух ты… личное дело! — опять выкрикнул тот же голос. Собрание сдержанно загудело, готовое разразиться страшным шумом, но Костя властно постучал карандашом по пустому стакану, и сразу зал смолк.

— Да, личный, — твердо повторил Олег. — И прошу данный вопрос снять с повестки дня, как неправомочный.

— Безобразие! — без разрешения вскочил Гоша. — Товарищи! Раз он так начал с нами разговаривать, нечего тут и обсуждать. Гнать его из комсомола в шею — и все! Правильно я говорю, товарищи?

Зал взорвался. Напрасно Костя что-то кричал, стучал кулаком по столу, его никто не слушал. Шумели все. Машенька выскочила на середину прохода, подняла руки.

— Дайте мне слово, товарищи! Дайте мне! — кричала она, обращаясь не к председателю, а к собранию. Ее коротенькие, вскинутые над головой руки оказались убедительнее слов председателя. Шум в зале постепенно стал затихать и скоро заглох совсем.

— Только, пожалуйста, не кричите, — просила Машенька комсомольцев. — А то сами ничего не услышите и меня собьете. — Она быстро вбежала на сцену и, немного заикаясь от волнения, продолжала:

— Вот, честное комсомольское, товарищи, я ничего не понимаю. Как же это так? Олег — наш лучший производственник, портрет его давно висит на заводской Доске почета и вдруг такое — девушку обманул. Разве это по-комсомольски?

Скоро Машенька осмелела. Косноязычие, мешавшее говорить в первые минуты, исчезло бесследно, и в полной тишине ее голос зазвучал чисто, как колокольчик.

— Выходит, на работе мы люди одни, а в душе — совсем другие? А может быть, у нас не один Олег такой? Может быть, и мой Гошка такой? А вдруг он меня тоже обманет? Правда! Правда! Это пятно на всех, и на моего Гошку пятно.

Под общий хохот Машенька крикнула:

— Предлагаю исключить Чайку из комсомола и убрать из нашей бригады.

После Машеньки выступали многие, и все в один голос заявили: исключить.

Ира внимательно слушала каждого комсомольца и соглашалась с их выводами. Но какой-то другой, глубокий, внутренний голос решительно восставал против общего мнения. Этот голос с каждой минутой все больше и больше разрастался, креп, призывал к немедленному действию. Она поняла, что должна выступить перед товарищами и во что бы то ни стало защитить Олега. Она знала, что вместе с судьбой Олега решается и ее судьба.

— Дайте мне слово, — громко сказала Ира и смело подошла к трибуне.

Никто из присутствующих не ожидал ее выступления. Все считали, что выступать самой Кудряшовой неудобно, и ее появление на сцене было встречено мертвым молчанием.

Говорить Ира начала не сразу. Она волновалась. Какими-то невидимыми нитями ее волнение передалось в зал, все напряженно ждали.

— Товарищи! — тихо сказала Ира и запнулась, глотнула воздух, потом, овладев собой, так же тихо продолжала:

— Я не могу согласиться с вами, товарищи. И не только потому, что люблю Олега. Люблю такого, каков он есть. И каждый из вас знает, что это такое. Да, поступок Олега — нечестный. И все-таки я против того, чтобы Олега выгонять из комсомола и из нашей бригады. Почему кто-то другой должен заняться его воспитанием, а не мы? Да и будет ли он лучше, если мы его выгоним?

Глубокий, грудной, немного дрожащий от волнения голос Иры звучал убедительно. Казалось, что каждое ее слово отрывается от сердца.

— Я убеждена, — страстно выкрикнула она, — что Олег поймет нас! Поймет и сделает для себя выводы. Он не потерянный человек. Я верю, товарищи, вы меня правильно поймете. Подумайте хорошенько. Машенька, Гоша, Тамара! Товарищи!

Ира говорила темпераментно, долго. Костя, приподнявшись со стула, так внимательно смотрел на нее, как будто видел впервые. Что-то новое, не разгаданное им ранее, открылось в этой девушке. Несмотря на оскорбление, она нашла в себе мужество вот так подняться на трибуну и встать на защиту своего обидчика. Костя уже начинал верить, что Ире удалось защитить Олега, как вдруг чей-то звонкий голос выкрикнул:

— Ты нам зубы не заговаривай! Пусть Чайка сам за себя скажет.

Лица присутствующих выжидательно повернулись к Олегу. Предложение звонкоголосого комсомольца было так неожиданно, что Олег растерялся и промолчал. Это молчание всеми воспринялось как отказ и решило исход собрания.

— Вот видишь? — укоризненно произнес тот же голос. — А ты ему песню поешь. Поняли мы, кто такой Чайка. Хорошо поняли. Рубль заслонил ему весь мир. И что такое любовь знаем. Разная она у людей бывает. У одних звонкая, крылатая, а у других — безглазая. От настоящей любви человек в небо взлетает и оттуда, с высоты, всю красоту жизни видит. А что увидела ты? Слепой оказалась твоя любовь, тебя же в грязь затоптала. Я против такой любви! Олег — подлец, это факт. Он воспользовался твоей слепотой и на твою любовь грязным ботинком наступил. Тебя и весь заводской комсомол опозорил. И тебя, Кудряшова, я не оправдываю. Мне тебя только жаль. А насчет воспитания, вот что скажу: если человека все время гладят по головке, он забывает, что существуют наказания. Для таких, как Олег, это вредно.

Как пощечину, переживала Ира последнее выступление. Прижав ладони к вискам, она сморщила лоб и до конца собрания просидела в забытьи. Ни бурные выкрики одобрения, ни частокол рук, голосовавших за исключение Олега из комсомола, не вывели ее из оцепенения.

Из клуба она выбежала одной из первых. Костя пытался найти ее, но мешала темнота. Над городом повисла туча, сгустив ночь до непроглядной черноты. Частые молнии на миг разрывали кромешную темноту, и кругом становилось светло, как днем. Об асфальт стучали редкие, тяжелые капли дождя. При очередной вспышке молнии Костя заметил Иру. Она спешила к своему дому.

Костя догнал ее, тихо спросил:

— Ты разрешишь проводить тебя, Ира?

Ира молча взяла Костю за руку. Гроза усиливалась. Уже не отдельные капли, а целые потоки теплого июньского дождя хлестали в лицо. Ослепительные молнии, сопровождаемые оглушительными ударами грома, огненными ручьями стекали с неба и гасли в водах Тобола.

— Может быть, переждем дождь? — спросил Костя и, не дожидаясь ответа, увлек Иру под навес первого на пути дома.

Ждали долго, молча и неподвижно, как окаменевшие. «Нет, — думал Костя, — в ее сердце места для меня никогда не будет. Пусть уж все остается так, как есть. Поеду один».

— Решил я в колхоз уехать, Ира, — прервал он молчание. — Уже заявление подал об увольнении.

Кудряшова подняла к Косте лицо с прилипшими ко лбу мягкими завитками волос. В больших черных глазах ее сверкали отблески молний.

— Мне, наверное, тоже следует уйти с завода? Скажи как друг.

— Нет, не советую, — ответил Костя. — Здесь твои друзья, здесь твое будущее. На ребят ты не обижайся. Если бы твоя судьба для них была безразлична, никто не принял бы так близко к сердцу все случившееся.

Туча над городом пронеслась быстро. В северной стороне еще громыхал гром, ярко змеились молнии, а над заводским поселком небо уже вызвездилось. Ира заторопилась домой. «Может быть, все-таки пригласить с собой в колхоз?» — еще раз спросил себя Костя, но тут же прогнал эту мысль и подал руку.

— Прощай, — в тихом голосе Кости прозвучала жалость.

— Прощай, — ответила Ира. — Ты меня не жалей, Костя. Сама во всем виновата. — Она еще раз глянула в глаза Рябчикова и, обходя стороной лужи, направилась к своему дому.

…Давно отгромыхала гроза, укатилась в северную сторону, унося с собой тревогу прошедшего дня. А Костя со своей тихой грустью все еще сидел на берегу, подперев кулаками подбородок.

Начался рассвет. Над парной водой полупрозрачной паутиной повис жиденький туман. На востоке еще невидимое солнце подпалило самый краешек густо-синего горизонта, а через минуту, две — уже все небо заполыхало ярким кумачом, как огромное маковое поле. На противоположной стороне реки проснулся жаворонок. Он раза два пискнул, точно настраивая свой голос, и сразу же разлился неиссякаемыми трелевыми ручейками. «Как тогда, перед отъездом в город, перед новой дорогой», — подумал Костя.

Славя восход солнца, песня жаворонка то затихала, поднимаясь в алую высь, то усиливалась, опускаясь на землю.

«День будет ясный», — вздохнул Костя и, наслаждаясь утренней свежестью, зашагал в общежитие.