В обеденный перерыв по заводу разнесся слух: приехал председатель подшефного колхоза «Заря Сибири» и приглашает рабочих в колхозные мастерские на работу. А вечером, после смены, всю бригаду Гоши Корнеева позвали в партком. В парткоме, кроме Анатолия Петровича, были Поликарп Осипович и трое членов партбюро.

— Присаживайтесь, товарищи, — встретил шумную ватагу Анатолий Петрович своей теплой и ласковой улыбкой. — Все пришли?

— Чайка не пошел, — ответил Гоша. — Знаю, говорит, зачем вызывают. Это мне не по курсу.

— И не надо. Меньше шлаку — крепче сталь. Нам действительно с ним не по пути. Ну, коль вы уже все знаете, — продолжал Анатолий Петрович, — тогда давайте сразу и начнем прямой разговор.

Ребята присмирели. У многих в глазах поблескивало волнение. Анатолий Петрович снова улыбнулся, обвел молодежь внимательным взглядом.

— Помочь, товарищи, нашему подшефному колхозу нужно, — сказал он, — построили они замечательные мастерские, приобрели технику, а специалистов нет. Мы тут на парткоме поговорили, посоветовались и решили вам предложить это дело, как лучшей на заводе бригаде. Надеемся, что вы не подведете, не запачкаете нашу рабочую честь. Теперь слово за вами, товарищи. Предупреждаю: дело абсолютно добровольное, так что говорите, не стесняйтесь.

Наступило продолжительное, тягостное молчание. Все поглядывали друг на друга, как бы спрашивая глазами: «Ну, как ты?» Желая прервать затянувшееся молчание, Анатолий Петрович заговорил снова:

— Мне, например, известно, что Рябчиков сам подал заявление с просьбой отпустить его в колхоз, так что с ним вопрос решен, а как другие?

Первой подала голос ерзавшая на стуле Машенька. Она спросила, обращаясь к председателю колхоза:

— А детские ясли в колхозе есть?

Грохнул дружный смех. Смеялись все — и ребята, и Анатолий Петрович, и Поликарп Осипович. Только Гоша не смеялся. На лице его выступили густые красные пятна. Он что-то буркнул себе под нос и незаметно ущипнул Машеньку.

— Да отстань ты, — шлепнула Машенька по руке Гошу, — дело я спрашиваю.

После вопроса Машеньки напряженная, сковывающая обстановка растаяла. Все оживились, посыпались вопросы, шутки.

— Пока яслей и детсада нет, — ответил Поликарп Осипович. — Строятся. Так что, к тому времени, когда вам понадобятся, — будут.

— Записывайте нас с Гошкой, — крикнула Машенька.

— А ты что за других решаешь? — буркнул Гоша.

— Как за других? Что я тебе, не жена? Так, за здорово живешь, твою фамилию уже неделю ношу?

Снова смех.

— А как колхоз, богат? — подал свой голос Семен Черных, все время сидевший в углу. — С семьей прожить можно?

— Не скажу, что богатый, — ответил председатель, — но на твердых ногах. В прошлом году хозяйство дало сто пятьдесят тысяч рублей дохода. В этом году думаем доход удвоить. Так что живем неплохо.

Семен молчал.

— Ну, как же вы решили, товарищ Черных? — спросил Анатолий Петрович.

Семен продолжал молчать, комкая берет в больших руках.

— Да вы его не спрашивайте, Анатолий Петрович, — оживился Гоша, — все равно не скажет. Жену надо спрашивать.

Черных покосился на бригадира, поднялся неловко, переступил с ноги на ногу, неопределенно ответил:

— Я что. Как все, так и я. От бригады никуда.

Скоро вопросы и ответы перешли в общую непринужденную беседу. Ребята спрашивали о жилье, о технике, о колхозных угодьях, о перспективах колхоза. Только Ира не принимала участия в разговоре. Костя все время ждал, что она скажет, но так и не дождался. Ира сидела замкнутая, какая-то потухшая. Казалось, что мысли ее далеко-далеко, в другом месте, и то, что здесь происходит, совсем не касается ее.

В заключение беседы Анатолий Петрович сказал:

— Подумайте, товарищи, хорошенько дома, а завтра скажете свое окончательное решение. Через пару дней из колхоза придут за вами машины.

Вечер был тихий, теплый. Солнце уже закатилось за горизонт, но небо еще отсвечивало нежной просинью. Ребята шли по заводскому двору, прислушиваясь к разноголосому шуму цехов, такому привычному и родному. У многих сердца сжимались.

«С кем же она? — думал Костя об Ире. — С нами или с Олегом?» За проходной Ира откололась от остальных, шла своей дорогой. Костя остановился. «Что же решила она?» — снова спросил он себя, провожая Кудряшову взглядом, потом быстро догнал ее и молча зашагал рядом. Погруженный в свои мысли, он не заметил, как прошли по-над Тоболом, не слышал ни визга, ни крика купальщиков, доносившихся в этот поздний час с «Бабьих песков». Казалось, что окружающий мир исчез для него. Только у самой калитки, будто проснувшись, он схватил Иру за руку, спросил:

— Скажи, как решила? Едешь или остаешься?

Ира долго и внимательно смотрела На Рябчикова. В больших черных глазах ее искрился теплый огонек. Она крепко сжала Косте руку и улыбнулась.