В тот год весна выслала своих разведчиков-грачей рано, но сама надолго задержалась где-то на подступах к Зауралью. В полуденные часы солнце уже припекало по-летнему, звенели и пенились ручьи, а ночи все еще огрызались стужами. Иногда возвращались метели. Над городом вдруг появится тяжелая серая туча и, точно напоровшись на заводские трубы, рассыплется крупными пушистыми снежинками. Все кругом побелеет, заблестит свежестью… Только недели через три весна полностью вошла в свои права. На тополях набухли и лопнули душистые почки, из них, точно малюсенькие птенчики из скорлупы, выглянули полупрозрачные, желтые листочки. Зашумел, размахнулся Тобол в своем буйном разгуле. В кипящей воде ноздреватые льдины налетали одна на другую, скрежетали и ухали, рассыпались звонким стеклянным смехом. Проникла весна и в сердца людей.

Комсомольцы бригады Гоши Корнеева радовались своей весне.

Не радовалась только Ира. Она с тревогой ждала, что Олег образумится, будет верным другом, полюбит. Лучше других состояние Иры понимала мать ее, Екатерина Павловна. Она подолгу смотрела на осунувшееся лицо дочери и вздыхала.

Как-то Ира не выдержала, спросила:

— Ты что так смотришь на меня, мама?

— А ты думаешь, я ничего не замечаю? Материнское сердце, доченька, не обманешь.

Ира заплакала, подошла к матери и спрятала на ее коленях свое лицо. Плакала тихо, долго, не вытирая слез. Ира любила мать. Любила тихий, ласковый нрав ее, чуть заснеженные на висках черные волосы, лучики мелких морщин у глаз. Ира хорошо помнила мать молодой, статной и красивой женщиной. Многие мужчины заглядывались тогда на нее, предлагали свою руку и сердце, но она решила жить для дочери. И вот теперь она причиняет ей боль. Лучше бы уж мать ругалась, даже ударила, чем эти слезы!

Екатерина Павловна сухим голосом спросила:

— Что он говорит-то хоть, этот ветрогон?

— Не надо, мама, так. Я люблю его. Давай лучше помолчим об этом.

— Да молчать-то невмоготу стало. На заводе шушукаться стали…

— А ты не слушай.

— И не слушала бы, если бы можно было. Вот пойду к Анатолию Петровичу и все расскажу. А ты тоже — ягодка. Комсомольским вожаком еще называешься. Хороший пример подаешь.

— Мама! — в отчаянии крикнула Ира, быстро накинула на себя пальто и выбежала из дома.

День был воскресный, по-весеннему яркий, веселый. Ира шла вдоль высокого берега, переполненного весенними водами Тобола, сгорбившись, точно несла на своих плечах тяжелую кладь. Выбрав сухой бугорок, присела. Почти у самых ног, у обрыва, бурлила мутная полая вода. «Раз — и всему конец, — подумала она. — Это даже не страшно. А мама? А он? Он при чем?»

Ира похолодела от страшной мысли. Хотела сейчас же встать и уйти, но не нашла в себе сил подняться. Как окаменевшая, она смотрела на бурный Тобол, ничего не видя.

С противоположного берега, с разлива, доносились ликующие весенние голоса птиц. Где-то недалеко перекликались стаи гусей. Ближе, за кустами тальника, призывно вторила им кряковая утка. Ей отвечал ошалевший от счастья селезень. Весенние голоса взывали к жизни. И Ире стало стыдно за ее минутную душевную слабость.

…В следующую субботу решено было выехать в подшефный колхоз с концертом. Об этом ни на минуту не забывала Машенька. Она купила новые туфли на каблуках-гвоздиках, сшила модное платье и каждый вечер подолгу крутилась перед зеркалом в обновках. Однажды, зайдя в общежитие, Ира с улыбкой сказала:

— И как ты в этих туфлях ходить будешь? Ведь сущее мучение. Не каблуки, а шилья.

— Для любви на любую жертву согласна, — со вздохом ответила Машенька, и веселые с искоркой глаза ее сразу загрустили. — Тебе вот хорошо, ты счастливая. За тобой такой красивый парень ухаживает. А я первый раз полюбила, и тот обходит, не замечает. Ростом не вышла.

«Счастливая», — с болью в сердце повторила Ира слова Машеньки и прекратила этот тяжелый для нее разговор.

Наконец настала суббота. Первой в комнате девушек проснулась Машенька. Она прямо с койки перебралась на подоконник, встала на остренькие коленки и прильнула к стеклу так плотно, что ее аккуратный носик сплюснулся пятачком. Но разглядеть, чем вызван слышимый за окном раскатистый смех Гоши, так и не могла. Веки были такими тяжелыми, словно налитые свинцом. Протерев маленькими, детскими кулачками глаза, она вновь выглянула на улицу и закричала сиплым заспанным голосом:

— Прибыл! Прибыл! Да вставайте же вы, сони! Автобус прибыл!

— Ты бы сбегала, разбудила ребят! А то они, наверное, еще дрыхнут, — сказала соседка Машеньки по койке.

— Не дрыхнут. Голосок Гоши слышно. — Машенька потянулась всем своим складным пружинистым телом, прогоняя остатки сна, прыгнула с подоконника на кровать, потом на пол и начала торопливо одеваться.

Девушки собрались быстро. Захватив приготовленные еще с вечера чемоданчики, они вышли из общежития. Утро было солнечное. На востоке, из-за желтоватого облака, окаймленного оранжевой полоской, струями лились теплые лучи солнца, а ниже, в квадратной тени клуба, стоял голубой автобус.

— Сюда, сюда, белокрылые! — заметив девушек, крикнул Олег.

В автобусе «артистам» было тесно.

— Ой, как же мы разместимся? — пропела Машенька.

— Расквартируемся, — ответил Олег и подал руку. Машенька шагнула на ступеньку, но тут же спрыгнула обратно.

— Туфли забыла, — с испугом сообщила она. — Девочки, подержите чемодан, я быстро.

Возвратилась она действительно быстро, и когда уселись по местам, Гоша окинул всех взглядом.

— Почему нет Кудряшовой? Она не раздумала? Да вот и она, легка на помине. Ира, ласточка моя, — крикнул он. — Быстрей, едем!

Как и все девушки, Ира была в белом платье. Таков уговор. Войдя в автобус, она села рядом с Машенькой.

— Ты что не здороваешься? — не то в шутку, не то всерьез спросил ее Олег.

— Прошу прощения, — улыбнулась Ира и обдала его радостным взглядом.

Костя ревниво покосился на Кудряшову. Немного похудевшая, с матовой бледностью на щеках, она показалась ему еще красивей. «Счастлива ли она? Что-то давно я не видел ее вместе с Олегом».

За окном автобуса быстро плыла стена близко подступивших к дороге стройных сосен. Изредка среди них мелькали по-зимнему еще голые березки. Кое-где в лесу виднелись белые пятна снега. «Чем-то она встревожена, — думал Костя об Ире, поглядывая на нее сбоку. — Может быть, с Олегом не ладится? Всякие слухи ходят… Это будет подло с его стороны».

— Рябчиков, ты что мрачнее осенней тучи? Отца боишься? — окликнул Гоша Костю. — Не бойся, в случае чего в обиду не дадим, выручим.

Костя улыбнулся. Он знал, что разговора с отцом не избежать.

— Я боюсь, как бы он всех нас не сагитировал остаться в колхозе, — в шутку ответил Костя. — Он у меня такой, убежденный…

— А что ж? Может быть, и согласимся. Правда, ребята? — под общий смех громко сказал Гоша.

С асфальта дорога свернула на проселок. Лес отступил, потянулись поля, черные и влажные. Запахло талой землей. У Кости защемило сердце.

«Неужели всю жизнь так будет? — спросил он себя. — Крепко же ты меня присосала, землица-матушка».

Скоро автобус выскочил на пригорок, и впереди около озера заблестели окна домов колхоза «Заря Сибири».

Костю тянуло к родным. И как только остановился автобус, не теряя ни минуты, он побежал домой. Отца дома не оказалось. Обрадованная приездом сына, мать начала торопливо хлопотать у стола.

— Не спеши, мама. Некогда. Надо ребятам колхоз показать. Поговорим после концерта. До завтрашнего утра еще долго.

— Да как же так, Костик? Только с дороги — и бежать. Отдохнул бы, покушал как следует домашнего… И приятелей бы к нам пригласил.

— Я сыт, мама. Да и ребята не голодные… Дома у нас все в порядке?..

Наскоро перекусив хлеба с молоком, Костя отправился к товарищам. На пути встретился отец.

— Здравствуй, сынок. Насовсем или в гости прибыл? — спросил он спокойно, как будто они не виделись с сыном только со вчерашнего дня. И, не дождавшись ответа, пригласил:

— Пойдем-ка покажу кое-что. Твоих приятелей я разместил в клубе и отвел в столовую. Так что — не беспокойся.

Шли молча. На краю села, недалеко от мельницы, Костя увидел длинное кирпичное здание, построенное в его отсутствие. А недалеко от этого здания — ряд новеньких домиков финского типа. Костя догадался, что это и есть те ремонтные мастерские, о которых писала мать. Он спросил:

— Что это?

— Сам увидишь, идем, идем. — Улыбаясь в широкую, тронутую сединой бороду, Поликарп Осипович искоса поглядывал на сына.

— Ну как? — спросил он, войдя в здание, и опять же, не дожидаясь ответа, с гордостью добавил: — Не хуже заводского цеха отгрохали. Теперь сами все ремонтировать будем. Не пойдем на поклон в РТС.

В мастерской часть станков была уже смонтирована, другие же стояли в беспорядке, прямо на проходе. В противоположном углу двое (мужчина и женщина) копошились у трактора. Третья женщина, пожилая и полногрудая, наблюдала за работой, сцепив на животе руки. Костя сразу узнал их. Мужчина — это Михаил, по прозвищу Рябой. Тот самый Мишка — бабник, балагур и любитель хмельного. Женщина — Евдокия Пушкарева. Евдокии сорок лет, но выглядит она гораздо моложе. Крепкая, статная вдовушка с красивым русским лицом. Не веря похоронному листу, после войны она долго ждала мужа. Но чуда не произошло, муж не вернулся. Так и живет одна Евдокия — строгая, работящая.

Третьей была тетка Матрена, страстная любительница посудачить, посплетничать и богомольная. Правда, богомольность у нее показная, больше на языке. В своем доме она не держит ни одной иконы и не соблюдает никаких религиозных обрядов. На груди носит значки всех небесных братьев-космонавтов.

Мишка что-то рассказывал и беспрестанно громко гоготал.

Когда Костя и Поликарп Осипович подошли к ним, Евдокия сказала:

— А… Константин Поликарпович пожаловал, здрасте. Значит, правильно я сделала, что тогда не замела веничком след.

Костя улыбнулся, поздоровался с колхозниками. Рябой, не отрываясь от работы, продолжал начатый разговор:

— А ты, тетка Матрена, со своей богородицей лучше помалкивай. Поведение ее было тоже того — с грешком. Ведь в девках родила.

— Да перекрестись ты, черт рябой. Богохульник! Матерь божья родила от святого духа.

Михаил громко расхохотался. Рябое лицо его избороздили мелкие морщинки.

— Знаем мы этот святой дух. Ты спроси-ка наших баб на селе: кто из них родил от святого духа? Не найдешь.

— Так матерь божья ж была святая, — не унималась тетка Матрена.

— Да уж как святая, вот наша Дуся — не подступись, а никак от духа не родит, мужичка подыскивает.

Евдокия ответила:

— Ты, Михаил, лучше меня не трожь. А то плохо будет. — Для большей убедительности она показала крепкий в мазуте кулак.

Михаил окинул тугую, словно налитую, фигуру женщины, буркнул:

— В плуг бы тебя, такую. Любую целину перевернула бы, чертяка.

— Да перестаньте вы вздор куролесить! Постыдились бы хоть парня, — вмешался Поликарп Осипович. — Только гогочете, а работы не видно. Целую неделю с одним трактором возитесь.

— Так этот же балаболка только языком болтает, — показала тетка Матрена на Михаила. — Вы бы как председатель к Дусе в ученики кого другого поставили…

— А Михаила кто на ноги ставить будет?

Поликарп Осипович молча пошел по мастерской, ласково притрагиваясь своей большой рукой к каждому станку. Костя следовал за ним. За широкими дверями они остановились. Отец хитровато взглянул на Костю, произнес:

— Только вот начальника мастерской нет. Ремонтники будут, договоримся с заводом. И домики вот для них уже построили. А начальника нет.

Костя догадался, к чему клонит отец, ответил:

— Будут ремонтники — будет и начальник.

— Оно, конечно, будет, да хотелось бы своего товарища, — осторожно возразил Поликарп Осипович, — свой как-то лучше. А ты, сынок, не передумал? Не нажился в городе? — спросил он напрямик. — А то давай берись. Если привык по гудку на работу выходить, поставим и гудок. Невеста есть — вези и невесту, работа найдется.

Последние слова кипятком обдали Костю. Он опустил голову, свел густые брови к переносице. Эта быстрая перемена не прошла мимо внимательных глаз отца, но он расценил ее по-своему.

— Что ж, не хочешь — не неволю. Найдем другого. Только хотелось бы такого человека, который бы нашу колхозную жизнь назубок знал.

Костя молчал.

— Ты с матерью-то хоть повидался? — спросил Поликарп Осипович. — Скучает она, не обижай. Как там, в клубе, закончите свои дела, не задерживайся.

Поликарп Осипович, не попрощавшись с сыном, широкими шагами направился в правление колхоза.

Настроение у Кости испортилось надолго. После концерта он сразу ушел. Небо хмурилось. Кругом тишина. Казалось, ни один звук в ней не пропадал. У дома Рябчиковых стояла березка-ровесница, посаженная Поликарпом Осиповичем в день рождения Кости. Молодые, еще маленькие листики ее перешептывались, потревоженные сырым ветерком. Костя, задумавшись, прислушался к этому робкому шепоту и вдруг весь напрягся. С поскотины, от овчарника, ветер нес хриплый, тонущий в ночи, тревожный, старческий крик и надтреснутый звон диска сеялки.

— У-у-у-у-а-а-а!!!

Это был голос деда Прохора. Костя узнал его сразу и тотчас же бросился в поле. А навстречу ему все неслись и неслись дребезжащие удары по диску; они то затухали в вязкой черноте ночи, то вновь усиливались.

Подбегая к отаре, Костя увидел, как овцы в страхе мечутся по загону, сбивая и топча друг друга. Дед Прохор, прижатый стадом к забору, беспомощно машет своей отполированной палкой, истошно кричит:

— Э-э-э! Чертово племя! Куда! Куда-а-а! У-у-у-у-а-а!

Среди сгрудившихся кучей овец Костя увидел три пары желтых огоньков.

«Волки!» — догадался он и, как от удара в грудь, остановился, но в ту же секунду прыгнул через прясло в мечущуюся гущу овец.

Волк с ягненком в зубах, увидев рядом человека, бросился наутек.

— Врешь, разбойник! — срывающимся голосом крикнул Костя. — Не дам!

В несколько прыжков он оказался у забора. Разогнавшись, волк махнул через прясло, но, отяжелев от ноши, ударился в грудь Косте. Падая, Костя успел вцепиться руками хищнику в горло…