Борьба продолжалась недолго. Стараясь вырваться из Костиных рук, волк бешено рычал и бился ногами. Но пальцы Кости все сильнее и сильнее сдавливали его упругую шею.

— За рипицу его, за рипицу, — сипел Прохор, пробираясь сквозь стадо. — Кулак ему в глотку, кулак!

Наконец волк ослабел, движения стали вялыми. Костя поднялся. Прибежал дед. Тяжело взмахнув своей дубиной, приседая, он ударил волка.

— Х-ха-ась! Знай наших, нечестивец! — выдохнул он и обессиленный привалился спиной к пряслу, задыхаясь, добавил:

— Не догнал. Две вражины унесли ноги. Сдаю, сынок, сдаю. А то ведь, бывало, зайца догонял.

Только сейчас Костя почувствовал ноющую боль в плече, подумал: «Какая-то ночь дикая выдалась», а вслух сказал:

— Давай-ка, дедушка, подсчитаем трофеи.

Он взял волка за хвост и отволок его к сторожке. Захватив там фонарь, вернулся в загон.

— Дешево еще отделались, — сообщил дед Прохор. — Ярка да три барашка, зарезанных только. Эти живодеры страшно жадны. Доберутся — могут стадо перепластать. Да, сдаю… — снова пожаловался старик и направился в сторожку. Там, облокотившись на стол, продолжал:

— Бывало, необъездочков в три счета уламывал. Приведет барин с Дона дикаря такого, что землю зубами грызет, скажет: «Сделай, Прохор, лошадь к вечеру, хочу прогуляться». И дикарь через час — шелковый, тише травы. А теперь… волки одолели… не справился. Э-э-эх.

Он покачал головой, снял с себя полушубок, раскинул его на лежанке и, кряхтя, вытянулся, уставив в потолок жиденькую, желтую, точно проржавевшую бороду. Говорить ему не хотелось. Ожила давно прошедшая молодость. Но память работала неровно, с провалами, мигала, как закопченный, подслеповатый фонарь на столе. Вспомнилась дворовая девушка Глаша — первая любовь. Потом просьба у барина жениться. Барин разрешил, а наутро Глашу вытащили из пруда мертвую — утопилась. Пошел слух: перед замужеством не по своей воле в господской спальне ночь пробыла… Потом охота, хозяйские забавы — и под кустом барин с отрубленной головой… Побег в далекую, за тридевять земель, вольную Сибирь-матушку. Здесь и пустил корни, разросся по округе род Рябчиковых.

Костя осмотрел себя. Шинель во многих местах была порвана. В правом плече ощущалась тупая боль. Глянул на деда. Прохор лежал вытянувшись, точно мертвый. Только на морщинистом лице нет-нет да и дернется слабый мускул.

«Пусть отдохнет, — подумал Костя. — Умаялся старик».

Забрав фонарь, он тихо вышел, повесил его на кол и, натянув плотнее фуражку, направился домой. У огородов оглянулся: фонарь, как одинокий волчий глаз, желтой точкой качался в густой темени.