Всю ночь Машенька бредила тревожными снами. Утром пробудилась рано, выглянула в окно и зажмурилась. Яркое солнце по-весеннему теплыми ласковыми лучами ударило прямо в глаза. По штакетнику цветочной клумбы, чирикая, прыгал с задранным хвостом воробушек.

На почерневшем за ночь снегу кое-где появились маленькие лужицы, сверкавшие на солнце зеркальными осколками. С крыши падала звонкая капель. Воробушек сорвался с места, плюхнулся в лужицу под окном и начал бить по воде крыльями так сильно, что поднял каскад мельчайших жемчужных брызг.

Весна! Но веселое и яркое утро не смыло дурного настроения Машеньки. Сегодня должен решиться вопрос о месте ее работы, а уходить из бригады так не хотелось. Три года вместе. И радости и горести — все было общее. Хорошие ребята. Но дальше находиться с ними в одном коллективе считала для себя невозможным.

О заявлении Машеньки Гоша узнал в начале смены. Непонятный поступок фрезеровщицы озадачил и обозлил его. Почему? Что за причина? Кто виноват? Эти вопросы не выходили из головы. Он хотел тут же все выяснить, но разговор отложил до обеденного перерыва: дорога была каждая минута. Перед перерывом все же не выдержал, подошел к Косте, спросил:

— Слушай, Рябчиков, может быть, ты знаешь, какой дьявол вселился в Машеньку?

Костя недоуменно посмотрел на бригадира.

— Уходить из бригады собралась, понимаешь? Фокусы! И в такое время! А я, дурак, всерьез подумал, что вся бригада по-новому жить готова, и вчера Анатолию Петровичу обо всем натрепался.

Костя дернул угловатыми плечами, но ничего не ответил.

— Слушай, — как бы испугавшись, вкрадчиво заговорил Гоша. — А она не того, не влюбилась? Впрочем, сейчас все узнаем.

Огромные настенные часы показывали ровно двенадцать — время обеда. Костя выключил станок, обтер паклей руки и вместе с Гошей подошел к Машеньке.

— Может, объяснишь? — неласково спросил Гоша, выдернув из нагрудного кармана заявление, написанное неровным почерком на листке школьной тетради. — Почему?

Подошла Кудряшова. У Машеньки лицо было невеселое, задумчивое.

— Что случилось, Машенька? — спросила Ира.

На густых ресницах подруги задрожали слезы.

— Ну, говори же? Может быть, кто обидел? — повысив голос, спросил Гоша и отвернулся. Он не переносил девичьих слез.

— Никто меня не обидел, — всхлипывая, ответила Машенька. — Но теперь я не могу быть с вами. Не могу!.. — Она отвернулась и тыльной стороной ладони прикрыла глаза. — Нахлебницей буду. У меня ведь самый низкий разряд в бригаде. Понимаете, не хочу. Совесть не позволяет.

— Синичка ты моя, трясогузочка, — ласково прижал к своей груди Гоша Машеньку, потом быстро оттолкнул, крикнул: — Дура! А я-то думал…

— Ерунду придумала, — заговорила Ира, — настоящую ерунду. Ну, чего там неудобного. Выбрось все из головы. Скоро и ты будешь иметь пятый разряд, поможем. Мы ведь все теперь учиться будем. Иначе нам нельзя.

— Прямо и не знаю как быть? — прошептала Машенька, вытирая платочком глаза.

— Зато я знаю, как быть, — решительно заявил Гоша. — На вот возьми свое заявление и порви. Сейчас же, на наших глазах порви. Понятно? Мы тебя не отпустим. Правильно, ребята, я говорю?

Машенька глубоко вздохнула, прерывисто, по-детски всхлипнула.

— Вот честное комсомольское, сдам на пятый. Вы только мне поверьте, ребята, — сказала она. — Сначала на четвертый, потом на пятый. Если бы вы знали, как мне хочется работать с вами!