У подножия холма проходит широкая улица, по обеим сторонам которой возвышаются дома. Последние шторма были действительно яростными. Повсюду виднеются следы. У одного из зданий напротив с крыши слетела половина черепицы, и теперь она, разбитая на куски, валяется прямо на асфальте. Не хотелось бы оказаться на месте тех, кто в последние годы пытался найти убежище в подобных домах. Поперек дороги лежат два дерева, вырванные ураганом с корнем. Пара деловитых мужчин уже распиливает их – следующей зимой они будут продавать дрова по бешеным ценам. Мусорщики толкают перед собой тележки, собирая то, что ветер повыбивал из окон.

Сирена заставляет меня вздрогнуть, и вскоре патрульная машина подъезжает к толпе дерущихся. Наполовину заржавевшие автобусы с грохотом проносятся мимо, надрывая клаксоны. Уличные потасовки – обычное дело. Я медленно приближаюсь к толпе, собравшейся вокруг потасовки, и начинаю незаметно собирать время. По паре дней у каждого человека. Мужчины и женщины настолько увлечены кровавым зрелищем, что даже не замечают моих прикосновений. Отвращение подступает к горлу: как можно получать удовольствие от чужой боли? Если они тратят время на это, значит, не заслуживают его вовсе. Оно перетекает в мои линии, и мне сразу становится лучше. Настроение улучшается, боль отступает.

Обогнув одну из многочисленных мусорных куч, я вижу мужчину в изношенном пальто. Он стоит у стены дома, с которого почти полностью облетела штукатурка.

– Доменико, – приветствую я его, и он одаривает меня беззубой улыбкой. В мозолистых сухих руках он привычно держит потрепанную книжку. Доменико – единственный человек, с которым я когда-либо разговаривала дольше пары минут. В первый раз это вышло совершенно случайно, но с тех пор я иногда приношу ему чай, кофе или еду. Нам не запрещают общаться с людьми напрямую, но и поводов для этого почти нет. Мы собираем их время, и больше нас ничего не связывает. Они живут своей жизнью, а мы – своей. Они не догадываются о нашем существовании и считают нас обычными людьми. Раньше все было иначе, но то «раньше» осталось где-то триста декад назад. Теперь наши декреты запрещают даже раскрывать, кто мы есть.

Сейчас в Акинфосе проживает около трех миллионов человек – сюда бегут со всех уголков галактики, – и встретить одного и того же дважды почти невозможно. Но Доменико живет неподалеку в полуразвалившемся домике, где и хранит свои старые книги. Он их продает, но это не приносит ему дохода, потому что никто больше не читает бумажные книги.

– Ты нормально пережил шторм? – спрашиваю я.

– Когда небо плачет, я вижу краски света, – отвечает он, как всегда, загадочно.

– Наверное, ты прав, – улыбаюсь я этой банальности.

– У стариков многому можно научиться. – Он сильнее кутается в пальто, хотя солнце даже сквозь дымку хорошо согревает.

– Знаю. До встречи. Мне пора.

– Удачи тебе.

– И тебе.

Он никогда не спрашивал у меня, чем я зарабатываю на жизнь или где живу. И слава Богу. Кованые ворота, за которыми находятся парк и башня, закрыты для людей. И если кто-то все же перелезает через забор, то находит лишь заброшенную территорию: поваленные статуи и развалины храма, заросшие сухими стеблями. Но большинству людей и без того хватает забот – не до лишних вопросов.

Я бреду по переулкам, ведущим в центр. В развлекательных кварталах Акинфоса всегда можно собрать уйму времени. Люди, которые проводят свои дни в казино, барах или стриптиз-клубах, очевидно, в нем не нуждаются. Пока я петляю по улицам, впитывая атмосферу вокруг, прохожие проносятся мимо с опущенными головами. Никто не смотрит друг другу в глаза. Никто не здоровается и уж тем более не улыбается. У них просто нет времени на это. Я дохожу до точек бесплатной еды, которые в последние годы стали появляться все чаще и чаще. В огромных котлах варятся картошка и другие овощи, потому что мясо слишком дорогое. Большинство людей в очередях пялятся в свои телефоны и, словно обезумевшие, листают ленту. Кто-то носит HyperV – очки, через которые можно весь день впитывать поток бессмысленного контента. Наверняка они смотрят те дурацкие популярные реалити-шоу, где участники проходят опаснейшие испытания, только чтобы испытать себя на прочность. Некоторые из них погибают прямо в эфире. Эти шоу транслируются и на огромных уличных экранах, чтобы даже бедняки без очков виртуальной реальности сполна насладились зрелищем. Хуже только мыльные оперы и интерактивные ситкомы, где зрителям дают возможность выбрать сюжетный поворот, а они почти всегда выбирают худший. Это абсолютная растрата не просто времени, а жизни. Но мне же лучше: с таких людей я собираю очень много времени. Одно короткое прикосновение – и вот у меня в запасе уже несколько часов, а то и день. Они все равно в нем не нуждаются. В отличие от нас. Так какая разница, проживет человек на неделю больше или меньше, если он не делает с этим временем ничего стоящего или полезного. Мои линии времени постепенно темнеют, становясь насыщеннее, и с каждой собранной минутой я чувствую, как ко мне возвращается жизнь.

Я иду дальше, мимо баров и клубов, из которых даже днем громыхает музыка. В большинстве из них я уже бывала. И собирать время там легче некуда. Две пьяные женщины с размазанным макияжем и в коротких платьях, пошатываясь, проходят мимо меня и садятся на бордюр, чтобы покурить. Я морщусь и снимаю с них по паре дней. Вредные привычки даже хуже, чем реалити-шоу. У этих женщин вполне здоровые тела, но кожа под слоем косметики серая, а глаза кажутся пустыми. Таких, как они, полно. Разочарованные люди, которые не знают, что делать со своей жизнью. Потерянные. Я давно перестала спрашивать себя, есть ли у них мечты, что вообще заставляет их вставать по утрам. Мы живем по строгому распорядку и правилам, а люди просто существуют. Все крутится вокруг выживания или развлечения.

Я останавливаюсь у шаткого прилавка и изучаю меню на вывеске.

– Добрый день, – вежливо приветствую я женщину за стойкой.

Она устало улыбается:

– Что тебе, деточка?

– Чай с медом, пожалуйста.

Она не спеша ставит чайник на огонь. Костяшки ее пальцев сильно распухли, а движения натужные. Потом она достает чашку и насыпает в нее травы.

– А побыстрее можно? – раздраженно спрашивает мужчина у меня за спиной. – Мне кофе.

– Сейчас, – отвечает она и наливает горячий напиток.

Он швыряет на прилавок монеты, так что те падают на землю, затем выхватывает чашку из ее рук и исчезает в толпе. Я подбираю деньги и передаю женщине.

– Спасибо, деточка. – Она вручает мне чай. – Хорошего дня.

– И вам, – говорю я и направляюсь вслед за грубияном. Он как раз остановился немного дальше, у фруктовой лавки. Перед ним стоит трое человек, но он, не дожидаясь своей очереди, просто крадет яблоко. Я ускоряюсь, догоняю его и забираю сразу три дня. Он чувствует прикосновение, потому что сбор такого количества времени – дело небыстрое, и оборачивается. В его взгляде вспыхивает похоть, когда он осматривает меня.

– Ну привет, – протягивает он. – Времени у меня немного, но на минет хватит.

Я фыркаю.

– Я тебе не проститутка, – холодно отвечаю я. – Вы переплатили женщине за кофе. – Я возвращаю ему одну монету и ухожу, оставляя его позади. Мерзавец.

В какой-то момент мне становится жарко. Я снимаю куртку и перекидываю ее через плечо. Футболка с коротким рукавом в такую жару была бы куда лучше, но, хотя кругом полно татуированных молодых людей, мои линии времени привлекают нежелательное внимание. Поэтому я предпочитаю скрывать их.

Я приближаюсь к реке, у берегов которой когда-то давно жили богачи. Фасады почти всех домов выложены песчаником, и раньше они, наверное, выглядели роскошно. Сейчас окна по-прежнему обрамлены декоративными рамами, а на высоких дверях из темного дерева вырезаны фигурки, цветы и украшения, но время будто стерло их лоск. Стены испещрены граффити. Выбитые стекла заменены досками, чтобы защититься от стихии. Печальное зрелище.

Я продолжаю бродить по улицам и останавливаюсь, только когда натыкаюсь на толпу. Она собралась вокруг двух мужчин, устроивших поединок. Кругом принимаются ставки. Видимо, это не первая драка, потому что рядом уже сидит залитый кровью мужчина со сломанным носом. Никому нет до него дела. Я выкидываю стаканчик из-под чая в переполненную урну, приближаюсь к толпе и начинаю собирать время у всех, до кого могу дотянуться. Сделать это, как никогда, просто. Казалось бы, после таких штормов люди должны задуматься о своей смертности. Но страх делает их только злее и агрессивнее. Единственное, что приходит им в голову, – это бросаться друг на друга. Да, времена тяжелые, не спорю. Годы засухи, неурожай, последняя война, которая перерезала несколько маршрутов снабжения между четырьмя континентами. Особенно страдают жители Запада. Но сочувствия к ним у меня нет. Они сами выбрали этот путь. Сами истощили мир, не сумев сберечь его дары. Ни воду, ни воздух, ни время. Они ведут бессмысленные войны и больше не верят ни в себя, ни в будущее, ни в Бога. Наша задача – защищать всю галактику Центавры. А у них был один-единственный мир. И даже с ним они не справились. Размышлять в таком ключе нам не позволено, но иногда я задаюсь вопросом: а что бы произошло, если бы мы отдали им часть времени из архивов? Научились бы они тогда ценить его? Или растратили бы, как и все остальное?

Мимо меня пробегает группа подростков. Одеты они по-взрослому, но некоторые из них еще, по сути, дети. Из колонки, подключенной к телефону, доносится громкая музыка. Они передают по кругу бутылку – явно не с водой, – и даже самые младшие пьют из нее. Мальчишка лет двенадцати-тринадцати крадет что-то из кармана проходящей мимо старушки. Немного позже я понимаю, что это кусок хлеба. По крайней мере, он делится с ребятами помладше, которые выглядят изможденными: кожа на скулах натянута, а глаза тусклые. Они все тоже направлялись к реке.

Оказавшись на месте, я сажусь на парапет, который отделяет берег от города. Его возвели после нескольких разрушительных наводнений, случившихся пять лет назад, – тогда вода затопила половину района, и бесчисленные здания впоследствии стали непригодными для проживания. Теперь в Акинфосе другие проблемы: пересохшие русла и колодца, трещины в почве. Воды почти не осталось.

Я наблюдаю, как старшие ребята разводят костер, а младшие роются в иле, надеясь найти выброшенную ураганом рыбу. Чайки сражаются с ними за обед. Меня передергивает, к горлу подступает тошнота, и я радуюсь, что мне не приходится есть нечто подобное. Маленькая девочка в рваном платье подходит ко мне. Она улыбается, хватает двух улиток, ползающих по парапету, и с восторгом несется обратно, чтобы кинуть их в жестяную кастрюлю. Ее над огнем подвесил мальчик не старше восьми лет. Остальные же нанизывают на палки рыбу и жарят ее.

Мои мысли снова возвращаются к Аттикусу. Сколько раз я представляла нашу встречу? Триллион? У себя в воображении я или вонзала нож в его черное сердце, или же проходила мимо в форме офицера, пока он в грязном комбинезоне чистил стойло. Глупые детские фантазии о мести.

На сегодняшний вечер мне нужна стратегия. Если я все-таки решусь пойти на ужин. Нельзя позволять своей злости разрушить то, о чем я так долго мечтала. Глупо вот так все испортить. Я буду вежлива и любезна. Аттикус никогда не должен узнать, насколько глубоко ранил меня. Мое самолюбие этого не выдержит. Поэтому буду улыбаться ему и вести цивилизованные разговоры. Надо бы одолжить у Джуны ее великолепное зеленое платье. Эмбер все равно всех затмит, но дело не в этом – я не собираюсь соперничать с ней в красоте. Просто хочу чувствовать себя комфортно.

Солнце клонится к закату, когда я направляюсь обратно. Подростки и дети наелись, и никто из них не умер от отравления рыбой – пока что. Они смеялись и танцевали, а я сидела там, смотрела на них и ловила себя на мысли, что тоже хотела бы когда-нибудь потанцевать без страха и оглядки. Официально нам позволено танцевать лишь раз в год – на балу в День изгнания. Неофициально мы пробираемся в «Никс», но не реже одного раза в месяц. Иногда чаще. По дороге в башню я собираю еще немного времени. План на сегодня выполнен, но запас мне не помешает. Теперь я готова к вечеру.