Я прихожу в себя и сразу понимаю, что план провалился. Отец сидит рядом с кроватью, закрыв лицо руками. Эмбер стоит позади него и не сводит с меня глаз. Ее кроваво-красные ногти лежат у него на плече.

Я нахожусь в лазарете. Левая сторона, куда ударили ленты времени, все еще болит, меня тошнит, но я жива. Когда я тихо стону, отец поднимает голову, и разочарования в его взгляде невозможно не заметить. Больше всего мне хочется снова закрыть глаза.

– Прости, – шепчу я. Мои губы пересохли и потрескались. – Я подвела тебя.

– Не извиняйся, – отвечает он, но голос его такой пустой, что я вздрагиваю.

По щеке катится слеза, но у меня нет сил стереть ее.

– Ты пожертвовала Калипсо, – добавляет он, и я не понимаю, слышу в его тоне осуждение или жалость.

– Нет, – шепчу я. – Нет. – Я обещала Икару позаботиться о ней. – Может, она еще вернется… – выдавливаю сквозь боль в горле. – Она точно вернется.

– Серена видела, как несколько лент разорвали ее, – сообщает Эмбер, и я смотрю на нее, не веря своим ушам. В ее глазах плещется злость. – Ты завалила экзамен. Твой пегас погиб. Ты знаешь, что это значит.

Каждое ее безжалостное слово причиняет боль больше, чем удары лент времени.

– Хватит. – Отец накрывает ее ладонь своей. – Это была попытка. Мы с самого начала знали, как мала вероятность, что все получится.

– Сама идея, что она может стать штормовиком, была смешной.

Я приподнимаюсь на локтях, и тело пронзает резкая боль.

– Минас был там, – шепчу я.

– Кто такой Минас? – раздраженно спрашивает Эмбер. Ее бесит, что никто не реагирует на ее яд.

– Мы знаем, – спокойно говорит отец. – Аттикус доложил.

– Он что-то задумал, – поспешно добавляю я. Горло пересохло, и я сглатываю. – Он сказал: «Самое интересное впереди». Что он имел в виду?

– Война – его любимая игра. Вечность его утомляет. И каждый раз, когда ему становится скучно, он вспоминает про нас. Или про людей.

– Ты должен эвакуировать башни. А как же второй тоннель? – спрашиваю я. – Куда он ведет?

Отец прищуривается:

– Откуда ты про него знаешь?

Если бы не лежала на койке, то отшатнулась бы. А так просто пожимаю плечами.

– Ее любознательный дружок, должно быть, нашел его, – говорит Эмбер, разглядывая ногти. – Я ведь предупреждала тебя: они вечно суют нос не в свое дело.

Отец игнорирует ее.

– Эйвери, послушай меня очень внимательно. – Он опирается на кровать и, убедившись, что за занавеской никто не подслушивает, продолжает: – Я не знаю, что тебе рассказал Никос, но этот тоннель может вывести только горстку людей. Это не решение для всего народа. И поэтому, – он поднимает палец, – вы никому о нем не скажете. Ты меня поняла?

– Вполне.

– Отлично. Тогда поправляйся. – Отец целует меня в лоб, разворачивается и уходит. Он ничего не сказал, но я отчетливо чувствовала его разочарование. Теперь ему придется выбирать, кого брать с собой.

– Тебе стоило получше стараться на экзамене собирателей, – холодно говорит Эмбер. – Если, конечно, ты не желаешь всю жизнь остаться обычной собирательницей. – Она делает паузу, задумчиво постукивая пальцем по безупречно накрашенным губам. – Хотя времени уже не осталось, тебя до сих пор нет в списке хронистов, которым разрешено покинуть Этернити.

– Спасибо за информацию. – Пусть проваливает, чтобы я могла спокойно оплакать Калипсо. Как она могла погибнуть?

– Пойду найду Аттикуса. Кто-то ведь должен его утешить. Все-таки Калипсо принадлежала ему. Вот бы он меня тогда послушал.

– Исчезни. – Я переворачиваюсь на неповрежденный бок и натягиваю одеяло до самого подбородка. Она должна была утешить меня. Мы же сестры, в конце концов! Я слушаю, как удаляются ее шаги, и утыкаюсь лицом в подушку. Во мне бушуют боль, гнев и отчаяние. А еще вина. Калипсо мертва! Как я могла так поступить с ней? Никогда себе этого не прощу! Она всегда защищала меня. Была единственной, кому я доверяла целиком и полностью, а теперь я предала ее. Отняла у Икара мать. Горячие слезы текут по моим щекам. Экзамен собирателей теперь ничего для меня не значит. Я подвела всех. Не только свой народ, но и людей тоже. Я должна быть рядом с Икаром. Он потерял мать. Нужно утешить его. Больше я все равно ничего не могу сделать.

Целительницы уже надели на меня льняные штаны и рубашку. Я приподнимаю подол и осторожно рассматриваю повязки. Ленты времени прорезали кожу даже через куртку, до самой плоти. Я дотрагиваюсь до руки и вздрагиваю. Мои линии времени светятся светло-красным, а значит, их заполнили целительницы. Но я все равно чувствую себя слабой, когда встаю с постели. Пошатываясь, дохожу до занавески и отодвигаю ее. Замечаю мужчин и женщин в бирюзовых мантиях и смутно вспоминаю, как где-то вдалеке слышала голос Уиллоу. Но сейчас ее не видно. Сколько же времени я пробыла без сознания?

Никто не пытается меня остановить, пока я босиком направляюсь к лифту и нажимаю на кнопку. Тут же звучит сигнал, и двери открываются. Я вхожу в кабину и прислоняюсь к стеклянной стене. К счастью, внутри пусто. Мне еще никогда не было так страшно спускаться в гнездо. Что я скажу Икару? Можно ли вообще найти слова утешения для такой потери? На полпути к его гнезду я встречаю несколько дежурных штормовиков. В их взглядах отражается холод и осуждение. Я жива, а мой пегас мертв. Для настоящего штормовика нет ничего хуже этого. Я сама доказала, что мне не место среди них.

Гнездо Калипсо пустует. Его пока не убрали. Я так сильно прикусываю дрожащую губу, что чувствую вкус крови. Слезы с новой силой текут по щекам. Мы больше никогда не будем лежать здесь вместе. Я больше никогда не прошепчу ей свои тайны. Ее крылья больше никогда не укроют меня. Икар не поднимает головы, пока я не подхожу к нему. Я протягиваю руку, чтобы коснуться его морды, но он резко дергается и пронзительно ржет. Звук прорезает стоящую в гнезде тишину, и остальные пегасы начинают просыпаться. Раздаются торопливые шаги.

– Икар… – умоляю я. – Мне так жаль. – Я поспешно вытираю слезы. Из-за меня он потерял мать. У меня нет права плакать перед ним. И тем более надеяться на прощение. – Если бы я знала…

Он знал, не так ли? Он хотел, чтобы я выбрала его. Я делаю шаг вперед в надежде достучаться до него. Но он встает на задние ноги, и его копыта рассекают воздух передо мной. Из ноздрей вырывается горячий пар, а под шерстью начинает светиться звездный свет. Я отшатываюсь и, потеряв равновесие, падаю. Он мог меня убить.

Аттикус подхватывает меня и оттаскивает в сторону. Позади нас звучит разъяренное ржание.

– Лучше тебе пока не возвращаться в гнездо. – Он обнимает меня и ведет обратно к лифту. – Ему нужно время, чтобы пережить потерю, а ты не сдала экзамен. – Голос его холоден и отстранен. – У тебя больше нет пегаса, – добавляет он. – Нокс отозвал твое разрешение бывать здесь. Разве отец тебе не сказал?

– Нет, – шепчу я, не в силах посмотреть на него. Калипсо погибла, потому что я пыталась использовать его. Я думала, что делаю что-то хорошее, но ничего не добилась. А теперь даже не знаю, что правильно, а что нет. Цену заплатила Калипсо.

– Возвращайся в лазарет. – Аттикус заталкивает меня в лифт. – Я останусь с Икаром. Я ему нужен. – Он злится на меня. Разочарован во мне.

Я делаю глубокий вдох. Я не могу просить у Икара прощения, как бы сильно этого ни хотела. Но у Аттикуса могу. Мои губы дрожат, но я все же задаю вопрос:

– Ты… ты зайдешь ко мне позже?

Он качает головой:

– Нет.

Сердце судорожно сжимается. Это звучит окончательно. Что, если Джуна и Роуэн будут смотреть на меня так же, как остальные штормовики? Где Уиллоу и Никос? Почему в лазарете рядом со мной были только отец и Эмбер?

– Я просил тебя быть осторожной, – говорит Аттикус и глубоко вздыхает. – Тех лент, что ты поймала в воронке, было достаточно. Зачем ты в одиночку полезла обратно? Кому ты пыталась доказать, что ты смелее и бесстрашнее? – С каждым словом его голос становится все громче. И он имеет на это полное право.

– Никому.

Он фыркает:

– Да ладно, ты сама в это не веришь.

Появляется Серена и кладет руку ему на плечо:

– Хватит, Аттикус. Время нельзя повернуть вспять.

– Нет, нельзя. – Его взгляд говорит мне, что если бы мог, то стер бы каждую минуту, проведенную со мной.

Я не чувствовала себя такой потерянной со времен, когда он бросил меня. И после того, когда ушла мама. Оба раза я оставалась совершенно одна. И выживала. Справлюсь и сейчас, как бы тяжело ни было. Я не отвожу от него взгляд, пока нажимаю на кнопку, чтобы добраться до своего этажа. Двери закрываются, но Аттикус не шевелится, пока лифт не начинает движение. Разве он не видит, как сильно я нуждаюсь в нем сейчас?

В лазарет я не возвращаюсь. Но и в комнате находиться невыносимо – слишком тихо. Стены давят на меня со всех сторон, а одиночество душит. На стуле висят обрывки моей куртки, которую кто-то принес сюда вместе с другими вещами. На столе в маленькой чаше лежат кольца и браслеты, которые я надевала на экзамен. К моему облегчению, среди них есть и отцовский перстень. Я натягиваю его на палец, чтобы потом вернуть. Он мне больше не нужен.

Я надеваю штаны и плотный свитер с длинными рукавами. Мне все еще холодно, и я сомневаюсь, что это когда-нибудь уйдет. Такое ощущение, что этот холод стал частью меня. Каждое движение кажется медленным и тяжелым. Как будто мое время течет иначе, чем до экзамена. Как будто оно вышло из равновесия. И, по сути, все так и есть. Я должна была умереть вместо Калипсо. Но я по-прежнему здесь, хотя мне больше не место в этом мире. Я обуваюсь и сижу на кровати до тех пор, пока не начинает светать. Никто так и не приходит проверить меня.

Чтобы выйти из башни, я пользуюсь боковой дверью – не хочу ни с кем сталкиваться. Наверняка все уже знают, что случилось во время шторма. Страж кивает, пропуская меня, и я направляюсь к автобусной остановке. Люди спешат мимо, а кто-то тащит за руку детей. Над городом висит серый, мутный смог. Последние лужи от ночного дождя вот-вот высохнут.

Я провалила экзамен на штормовика. Потерпела неудачу в попытке спасти Этернити. Сколько нам осталось до того, как айоны захватят этот мир и погрузят его в тьму? Недели? Месяцы? Дни? Я должна была спросить об этом у Минаса. Над головой проносится когорта штормовиков. Мысль о том, что мне больше не суждено летать вместе с ними, кажется такой невыносимой, что глаза вновь наполняются слезами. Я утратила право на это, когда не уберегла Калипсо. Пегас может потерять всадника, но всадник никогда не должен терять пегаса. Это совершенно немыслимо. Настоящий штормовик скорее отдаст свою жизнь, чем допустит подобное. Но я, видимо, никогда не была настоящим штормовиком.

Маленькая девочка напротив меня тянет маму за руку. Женщина едва ли старше меня, но уже снова беременна. Она замечает мои слезы. Из сумки на коленях достает крошечное яблоко и протягивает мне.

– Ешь, – призывает она меня. – Полегчает.

Девочка согласно кивает, обнажая щербатый рот:

– Бабушка всегда говорит: яблоко с утра прогоняет все беды.

– Умная у тебя бабушка, – отвечаю я. Слезы катятся по щекам с новой силой, но я кусаю яблоко, в котором они нуждаются куда больше меня. Когда мы выходим из автобуса и девочка машет мне на прощание, я уже немного прихожу в себя.