Я шагаю по улицам Неа, понимаю, как сильно последние недели изменили меня. После Бала напишу маме. Поговорю с ней. Нельзя тратить на ссоры то немногое время, что нам отведено. Я чувствую себя подавленной, а мое тело так сильно болит, что хочется где-нибудь спрятаться. Но это было бы трусостью. Калипсо бы не поняла.

Я добираюсь до виллы и обхожу ее. Здесь никто не знает, кто я такая на самом деле, и не упрекнет меня ни в чем. Как бы странно это ни звучало, но именно здесь я могу быть самой собой. Здесь от меня ничего не ждут. Мне не нужно ничего доказывать, ничему не нужно соответствовать.

Малия сидит на заднем крыльце, держа чашку в руках.

– Что с тобой? – спрашивает она заметно испуганным тоном. Я хмурюсь, ведь она не видит моих ран. – Лицо, – поясняет она. – Ты белая как полотно, а глаза… – Она поднимается и касается моей щеки. – Тебе плохо?

Я качаю головой.

– Съела что-то не то, – выдавливаю я.

– О нет, только не это! Сильно тебя проняло? – Она совершенно естественно берет меня за руку и сажает рядом на ступеньки. Я с облегчением подчиняюсь. Даже короткая дорога от остановки вымотала меня до предела. – Кожа у тебя просто ледяная.

– Меня просто тошнит.

– Почему ты тогда не осталась в постели? Почему о тебе никто не заботится? Что случилось?

Какие закономерные вопросы, но ни на один из них я не могу ответить правдиво.

– Мама умерла, – тихо говорю я. – А отец занят.

– Он работает на губернатора? – так же спокойно спрашивает она.

Я киваю.

– Мы обсуждали это, – шепчет она, – и то, можно ли вам доверять. Многие из нас догадывались об этом. Я проголосовала за вас, ребята, и рада этому. – Малия снова сжимает мою руку. – Никогда не забуду, что ты сделала для Яэля. То, что Уиллоу делает для Финолы. Наши поступки – единственное, что имеет значение. Неважно, откуда мы родом или кто наши родители.

Я чувствую такую усталость, что кладу голову ей на плечо и закрываю глаза. Но даже так не могу избавиться от стыда. Если бы в тот день Яэль ощущал себя лучше или остался один, я бы собрала у него время. Лучше бы Малия не голосовала за нас. Я пришла сюда, чтобы отнять время у Тристана.

Позади тихо скрипит дверь, и из всех людей к нам подсаживается именно он.

– Все в порядке? Мы скучали по тебе.

Неужели меня не было больше, чем одну ночь? Похоже на то, но я не решаюсь спросить.

– У Эйвери проблемы с желудком, – сообщает Малия.

Я провожу рукой по лицу и выпрямляюсь:

– Не обязательно вывешивать об этом объявление.

– Я и не вывешиваю. Пойду заварю тебе чай. – Она встает и оставляет нас одних.

– Финола весь вчерашний день не приходила в себя, – устало говорит Тристан. – Она умирает. И даже Уиллоу не может ничего сделать.

– Нет, не может, – признаю я. Он заслуживает знать правду. – Она лишь отсрочивает конец. Без лекарств из Нариссоса… – А я больше не могу их принести.

Тристан смотрит на опустевший выжженный сад. Я беру его за руку и переплетаю наши пальцы. Некоторое время мы просто молча сидим. Говорить тут нечего. Жизнь человека ужасно коротка.

– Джуна все еще у Сэйнта?

– Сейчас нет. Но хотела вернуться к обеду. Надеюсь, она вернется. Он ныл все время, пока ее не было. Это невозможно выносить.

Я перевожу на него взгляд и замечаю, как по его щеке катится слеза. Я боюсь за него. Боюсь того, что с ним станет, если Финола умрет. Что-то подсказывает мне, что он уже не будет таким сильным, как раньше. Потеря ее сломит его окончательно.

Из-за москитной сетки доносится звон посуды.

– Пойду помогу ей. – Я пытаюсь вырвать руку, но Тристан крепко удерживает ее.

– Я знаю, кто ты, – произносит он едва слышно.

Я сглатываю. Мне так надоело врать, поэтому просто спрашиваю:

– Откуда?

Тристан коротко, почти горько смеется, словно надеялся, что я начну отпираться.

– Мой дед был профессором древней истории. Он всю свою жизнь посвятил изучению мифов и их возможной подлинности. Под конец коллеги считали его сумасшедшим. Сейчас уже никто не верит, что боги когда-то существовали. – Он смотрит на меня непреклонным взглядом. – И не смей мне врать.

Он задирает рукав моего свитера, обнажая линии времени, не слишком яркие, но вполне заметные.

– Его считали безумцем, потому что он до самой смерти утверждал, что боги могут повелевать временем. Я вырос на этих историях. Будучи всего лишь мальчишкой, слушал их затаив дыхание. Потом стал презирать деда за то, что он выставлял всех нас на посмешище. Именно из-за него я выбрал математику. Это наука с четкими правилами. – Тристан поднимает рукав еще выше и проводит пальцем по моим линиям. – Что они означают? И почему вы крадете у нас время?

Я должна испугаться. Но после смерти Калипсо и встречи с Минасом страха во мне не осталось. Просто не хочется, чтобы Тристан возненавидел меня. Я и так на пределе.

– Мы не крадем время, – медленно говорю я. – Мы называем это сбором. Мы защищаем время от вашего расточительства. Оно не бесконечно.

– Сбор, – повторяет он. – Насколько я понимаю, сбор – это когда ты сам что-то вырастил, выносил, а потом собрал. Вы же ничего подобного не делаете. Просто ждете, пока кто-то отвлечется. А ты хоть раз задумывалась, что, может быть, именно в этот момент человек нуждается в своем времени больше всего? У нас и так куча проблем. С чего ты взяла, что имеешь право судить нас? – спрашивает Тристан с безжалостной суровостью, изучая меня, словно насекомое под микроскопом. – Когда я был ребенком, дед пугал меня вами. Говорил, что если буду бездельничать, то вы придете и заберете мое время.

– Мы не собираем время у детей. Мы берем только то, что вы не используете, – пытаюсь я объяснить.

Он приподнимает бровь, но отпускает мою руку.

Я подтягиваю колени к груди, чувствуя облегчение от того, что он теперь знает правду и мне не нужно больше врать.

– Ты рассказал об этом другим?

– Нет. Ты поэтому здесь? Чтобы забрать у нас время? – спрашивает он прямо. – Ты украла его у Финолы?

– Нет! – выпаливаю я. – Я бы никогда не забрала время ни у нее, ни у Малии, ни у Сэйнта.

– Но у меня – да? – Его голос звучит почти беззвучно.

Раньше я бы солгала, чтобы достичь цели. Но Тристан умен и в любом случае уже все понял.

– Ты – мое экзаменационное испытание.

– Что это значит? – Теперь в нем говорит ученый. Он хочет услышать факты, прежде чем сделать какой-то вывод. Наверное, если бы я призналась, что должна собрать время у его друзей, он бы меня тут же убил. Но пока побеждает любознательность.

– Я собирательница, – начинаю я. – Моя задача – собирать время. Всегда понемногу, никогда – слишком много. И только в те моменты, когда вы его не цените.

– А откуда ты знаешь, ценим мы его или нет?

– Я чувствую. Это мой дар.

Он выжидательно молчит, словно этого объяснения ему недостаточно.

– В конце обучения нам назначают одного человека, – поспешно продолжаю я. – Тебя выбрали для меня.

– Ты уже что-то забрала у меня?

Я качаю головой:

– Нет. Ты хорошо оберегаешь время. Я полагаю, все дело в том, что ты не хочешь терять ни секунды с Финолой. Но есть еще кое-что… Ты используешь свое время не только на себя, но и отдаешь его другим.

Он глубоко вздыхает:

– Я не знаю, как жить, если ее не станет. Все изменится.

– Ты будешь проживать каждый день заново, – осторожно говорю я. – Ты будешь нужен ее братьям. Ты будешь помнить ее. Ту жизнь, что вы разделили вместе. – Еще пару недель назад я бы не произнесла этого вслух. Прошлое должно оставаться в прошлом, но разве воспоминания – пустая трата времени? Я и сама постоянно вспоминаю прошлое. Я растираю лицо руками. Джуна однажды спросила меня об этом и оказалась права. Вот в чем смысл экзамена – не в том, чтобы собрать время у тех, кто не дорожит им, а в том, чтобы доказать свою верность. Оставаться верной декретам, даже когда это трудно или невозможно. На самом деле я уже провалила эту проверку, но не жалею.

– Могу я еще раз посмотреть? – прерывает Тристан мои мысли.

Я ненадолго замираю, а потом закатываю рукава тонкого свитера. Он снова проводит кончиками пальцев по линиям времени. Когда Аттикус трогал их, у меня шли мурашки по телу и казалось, что он прикасается к моей душе. Сделает ли он это еще когда-нибудь?

– Красиво, – говорит Тристан. – А ты можешь вернуть время назад? Можешь отдать Финоле то, что возьмешь у меня?

– Нет, – шепчу я в ответ, и мое сердце сжимается от боли, когда я слышу надежду в его голосе. – Это абсолютно невозможно.

– Ей нужно еще немного времени, – умоляет Тристан. – Пока я не найму контрабандиста, который добудет лекарство. Пожалуйста, Эйвери. Возьми все мое время. Я отдам его добровольно, если только ты дашь его ей.

Я встаю.

– Это так не работает, – быстро говорю я. Хотя почему, собственно, и нет? Вопрос вполне справедливый. – Мне пора.

– Но ты только что пришла. Ты должна ей помочь. – Тристан тоже поднимается и возвышается надо мной на целую голову. До сих пор ему удавалось держать свои эмоции под контролем, но сейчас он близок к тому, чтобы потерять самообладание.

– Я не могу, – выдыхаю я и иду прочь, но он следует за мной. Надо было солгать. Финоле, вероятно, оставалось жить всего несколько часов, и это разрывает его изнутри. Меня же убивает то, что я вижу его в таком отчаянии. Я сворачиваю за угол, но он хватает меня за руку и прижимает к стене.

– Возьми у меня сколько нужно, – рычит он. – И отдай ей, черт побери. – Его хватка усиливается, и он давит на раны, нанесенные лентами времени. Я подавляю стон. Его кадык дергается вверх-вниз, дыхание сбивается, а потом между его ресницами появляется слеза. – Я готов умолять, если хочешь.

– Не нужно, – шепчу я. Совсем недавно он потерял своего лучшего друга. Теперь должен отпустить еще и Финолу. Он хороший человек и заслуживает того, чтобы прожить до старости вместе с любимой. Но это не в моей власти, и я хотела бы, чтобы он понял это. Я кладу свободную руку ему на шею, и он прижимается своим лбом к моему.

В его глазах таится бездна отчаяния.

– Я больше не выдержу, – шепчет он. – Слышишь? Не могу смотреть, как она умирает. Я должен отпустить ее, но не могу. Но и смотреть, как она уходит, невыносимо. – Его лицо искажается от боли, словно он готов разрыдаться прямо сейчас.

Я обнимаю его, и он кладет голову мне на плечо. Дрожь проходит по всему его телу, а в следующую секунду он обхватывает меня руками.

– Все будет хорошо. – Я прижимаюсь к его теплой загорелой шее и успокаивающе поглаживаю светлые волосы. – Она будет вечно жить в твоей памяти. Ты не забудешь ее. Она всегда будет частью тебя.

Он дрожит в моих руках, и, пока держу его, чувствую время. Эти ощущения отличаются от обычного сбора. Больше похоже на открывшуюся дверь. Дверь, через которую мне нужно просто войти и взять время. Проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю, что происходит. Он отдает мне свое время добровольно. Не знала, что так можно.

– Эйвери… – тихо говорит он. – Возьми. – Потом его губы касаются моей кожи. Он скользит ртом по моей шее, щеке, уголку рта.

Все это неправильно: и эти поцелуи, и время, которое втекает в мои линии. И хотя это ошибка, я держу его, успокаиваю, позволяю ему забыться на мгновение. Его губы нежно прижимаются к моим, и его время перетекает в меня. Он крепче сжимает мою талию, когда я пытаюсь закрыть эту дверь. Я должна остановить это. Мои линии уже покалывают, как ото льда и пламени одновременно.

– Прекрати, Тристан! – выпаливаю я. – Это не сработает. Я не знаю как.

Эти слова приводят его в чувство. Он напрягается и резко отстраняется от меня. Грудь поднимается и опускается от частого дыхания, а лицо пылает.

– Нет, – упрямо отвечает он. – Ты можешь это сделать. Просто не хочешь. Отдавать и забирать – две стороны одной медали.

– Мне очень жаль, – шепчу я, обхватывая себя руками. – Больше, чем ты можешь представить.

Но он меня не слушает.

– Ты забрала мое время, да? Я это почувствовал. Отдай его Финоле. – Он проводит пальцами по волосам.

– Это невозможно.

– Тогда вы просто воры. Подлые, лживые воры. Ты вернешь это время Финоле.

Тристан отдал мне время добровольно. Я даже не знала, что такое возможно. Теперь оно обжигает меня изнутри чужим, болезненным огнем.

– Тебе не стоило этого делать, – говорю я в панике.

– Это твой экзамен, не так ли? Ты бы все равно его забрала, просто без моего на то согласия. Теперь вдруг проснулась совесть?

– Да. – Мне хочется сказать больше. Объяснить, что если бы могла, то спасла бы Финолу. Но это только вселит в него несбыточную надежду.

– Убирайся, – рычит он. – И больше сюда не возвращайся. Никогда. Ни ты, ни твои друзья. Вам здесь теперь не рады. Забирай мое время. Без Финолы оно мне не нужно.

Его слова ощущаются как пощечина.

– Вы последние сволочи. Вы используете нас. – Тристан делает шаг ко мне, затем еще один. Я вжимаюсь в стену. Он снова нависает надо мной, хватает руку и задирает рукав свитера. Мои линии времени пылают темно-красным. В его глазах сверкает ярость, холодная как лед. Тристан заносит руку, и на мгновение я думаю, что он ударит меня. Но вместо этого он обрушивает кулак на стену рядом с моей головой, а затем скрипит зубами от боли.

– Никогда больше не попадайся мне на глаза, – требует он. – Держись подальше от Финолы. Заберешь у нее хоть секунду – я убью тебя. – Голос у него ледяной. Он не шутит. Следующей встречи я не переживу. Тристан разворачивается и уходит. Я сползаю по стене на землю и закрываю лицо руками.

Я получила его время и все равно провалилась по всем пунктам. Моя гордыня сгубила меня. Я сдам это время – как-нибудь потом. Мне не нужно, чтобы кто-то подтвердил его объем. Его более чем достаточно, чтобы пройти экзаменационное испытание и выйти победительницей. Но мне никогда еще не было так наплевать на все это. Я причинила боль честному, хорошему человеку. И никогда не смогу это исправить.

– Я отведу тебя к башне, – раздается голос, и я поднимаю голову. Аттикус сидит на корточках передо мной. Его лицо совершенно ничего не выражает. Еще один человек, который меня ненавидит. Он протягивает мне руку, но я не беру ее. Видел ли он поцелуй?

– Как Икар? – спрашиваю я, когда мы идем к выходу. Я никогда больше не увижу этих людей. Я с дрожью выдыхаю. Казалось, после смерти Калипсо сердце уже не может разбиться сильнее. Но я ошибалась. Я буду скучать по обитателям этой виллы. По их мужеству, самоотверженности, чувству юмора и желанию жить, как бы тяжела ни была жизнь.

– Он потерял мать. – Больше Аттикус ничего не говорит. Но этого и так достаточно. Хорошо, что ноги еще держат меня, потому что все остальное тело угрожает развалиться. Я хочу свернуться в клубочек и исчезнуть. Но ошибки так не исправишь. С этой виной мне теперь придется жить.

– Я собиралась сегодня полететь в Нариссос и достать лекарство для Финолы, – тихо говорю я, пытаясь нарушить ужасную тишину, воцарившуюся между нами. – Мне кажется, я виновата не только в смерти Калипсо, но и в том, что Финола умирает.

Аттикус не отвечает. Просто прячет руки в карманы. Почему он все еще здесь?