Слова лишают меня дара речи.

– Что ты имеешь в виду? – Я снова и снова оглядываюсь, но больше не вижу преследователя. Только когда мы выходим на оживленную улицу в центре, я позволяю себе с облегчением выдохнуть.

– Айон, – только сейчас отвечает Аттикус, обнимая меня за плечи, – тоже сын Хаоса. Вот почему его сыновья верят, что им принадлежат все тринадцать миров.

Айоны – сыновья богов? Он издевается? До сих пор я считала, что они были чем-то вроде демонов. Именно так рассказывал мне Персиваль. Демоны, подстерегающие непослушных детей, прячущиеся под кроватями или в шкафах, чтобы высосать у них потраченное впустую время.

– У Хаоса было только два сына, не три, – возражаю я. – Кайрос и Хронос.

– Так нам рассказывают. Но это неправда. У Хаоса был еще третий сын. И братья, мягко говоря, не ладили между собой.

Я не спрашиваю, откуда он это знает, и, если его это удивляет, он не подает вида.

– И этот Айон породил тринадцать сыновей?

– Да. Нам лучше поторопиться. – Аттикус ускоряет шаг, будто опасаясь, что тринадцать сыновей Айона вот-вот появятся у нас на пути.

Мы проталкиваемся сквозь толпу. В отличие от окраин, в центре города кипит жизнь. Я всегда знала, что в Неа живут те, кому не повезло, но только сегодня эта разница особенно бросается в глаза. Почти все магазины открыты, как и бары с ресторанами. Многие вывески давно перегорели, но оставшихся достаточно, чтобы освещать улицу. Свет падает на людей, которые лучше питаются, пышут здоровьем и опрятно одеты. Дома, хоть и немного ветхие, все равно выглядят лучше, чем здания вокруг виллы. Мы проходим мимо магазина с запачканной витриной, на которой змея обвивается вокруг жезла и пьет из чаши. Вернее, из кубка.

– Подожди минутку. – Я останавливаюсь и открываю дверь, хотя Аттикус хочет потащить меня дальше. Вряд ли мне повезет здесь больше, чем Тристану и Сэйнту, но я должна хотя бы попытаться. Перед тем как войти, я снова оборачиваюсь и встречаю лишь мрачный взгляд Аттикуса. Минаса нигде не видно. Боюсь ли я того, что он поджидает нас? Да. Но он в любом случае сделает это, независимо от того, спрошу я о лекарстве или нет.

За прилавком аптеки стоит пожилой мужчина. Он поднимает на меня глаза, когда я вхожу. Аттикус следует прямо за мной.

– Добрый вечер, – приветствует нас мужчина. – Чем могу помочь?

– Мне нужно одно лекарство, – говорю я. – Антибиотик. Против воспаления.

Он понимающе кивает:

– Насколько все плохо?

– У моей подруги воспалились раны на руках. Ее подстрелили в «Никсе». Началось заражение крови, лихорадка, озноб.

Взгляд мужчины наполняется сочувствием:

– Мне жаль.

– У вас есть лекарство? – нетерпеливо спрашиваю. Я более напряженна, чем хотела казаться. Ладони вспотели, и я незаметно вытираю их о брюки.

– Нет. В городе больше нет антибиотиков. Разве что на Ареопаге, но не для нас. Если у нее заражение крови, то твоя подруга умрет. – В его голосе слышится искреннее сожаление. Он поворачивается и берет с полки коричневый пакетик. – Могу предложить только средство для облегчения боли. Кора ивы, но она лишь оттянет конец. Ты больше ничем ей не поможешь, деточка.

Я замираю. Он так легко об этом говорит. Сколько раз ему доводилось повторять эти слова тем, кто приходил сюда за надеждой? И все же он не выглядит равнодушным. В его глазах отражается теплота.

Я сглатываю.

– Сколько я вам должна?

Он качает головой:

– Нисколько. Я ведь ничем не помог.

Я убираю пакет в карман.

– Спасибо, – выдавливаю я.

Когда мы выходим из аптеки, начинает моросить. Аттикус берет меня за руку и уверенным шагом ведет к башне. Дождь усиливается, и вскоре я промокаю до нитки.

– Кому нужно это лекарство? – спрашивает он, когда вдали появляется башня.

– Подруге Тристана, Финоле. Ее подстрелили, когда она помогала другой девушке. Теперь она умрет.

– Потому что на исцеление нужно время, которого у нее нет. Она его исчерпала.

Но так ли это?

– Да, – медленно отвечаю я, и вдруг меня осеняет: – Ты не мог бы слетать в Нариссос за антибиотиком? Не хочу, чтобы Финола умерла. Братья нуждаются в ней. И Тристан тоже. Она не заслужила такой конец. – Мой голос дрожит, но мне плевать. Если бы я могла отдать ей свое время, то сделала бы это, не раздумывая. Но я не могла. Никто не мог.

– Мы не имеем права вмешиваться в жизни людей, – отвечает Аттикус, как я и ожидала. Разочарование сжимает мое сердце. – Кроме того, у тебя сейчас другие проблемы. Думаешь, я полечу в Нариссос, пока Айон охотится на тебя?

– А если я пообещаю не выходить в город одна? Всегда буду брать с собой Роуэна и Джуну, пока тебя нет. И мы будем возвращаться еще до наступления темноты.

– Исключено, – отрезает он и кивает стражнику у кованых ворот. Тот открывает нам.

– Поздновато, – ворчит стражник.

Аттикус отпускает мою руку и кладет ладонь мне на спину.

– Я уже прочитал ей нотацию. Нет причин докладывать об этом.

Мы поднимаемся по дорожке к башне и входим через боковой вход, потому что никто из нас не хочет пересекаться с Декланом.

– Я еще хочу зайти к Калипсо, – говорю я, когда мы входим в лифт, и нажимаю на кнопку этажа, ведущего в гнездо.

– Хорошо.

– Тебе не обязательно идти со мной. – Я расстегиваю мокрую куртку.

– Пообещай мне, что не оседлаешь Калипсо и не улетишь.

Я широко открываю глаза, и он тихо стонет.

– Теперь я подал тебе идею, да?

– Да. Но я вряд ли найду Нариссос.

– Только если была внимательна на уроках астрономии и умеешь ориентироваться по звездам, то возможно. Если нет, ты безнадежно заблудишься.

– Так я и думала. – В этот момент двери лифта открываются на его этаже. – Спокойной ночи, Аттикус. – Довольно очевидное прощание.

Но он не выходит.

– Что происходит? – прямо спрашивает он. – Ты меня избегаешь? Жалеешь о случившемся?

– Нет и нет. Мое решение не изменится.

– Я не думал, что ты серьезно говорила насчет прощания.

Я была серьезна. Только вот сказать ему этого не могу. В конце концов, он только что спас мне жизнь. Почему?

– Мы могли бы вместе навестить Калипсо, а потом пойти ко мне. – Аттикус улыбается, и в его взгляде, устремленном на меня, горит желание. – Что мне сделать, чтобы ты меня простила? – Он подходит ближе, заставляя меня отступить к стеклянной стене лифта, и кладет руки мне на талию. – Моя кровать больше, а матрас удобнее.

Он наклоняется и проводит носом по моей влажной от дождя шее. Я с трудом подавляю стон, но все же приподнимаю подбородок. Его пальцы скользят под край моей футболки, а язык облизывает горло. Мои руки сами по себе хватаются за его плечи. Я хочу оттолкнуть его и одновременно прижать к себе. Встряхнуть его и в то же время поцеловать. Почему он так с нами поступает? Это не может быть просто игрой. Или может? Все кажется таким настоящим. Он прижимается ко мне бедрами, и я отчетливо чувствую, насколько сильно он меня желает. Именно это и возвращает меня в реальность. Может, его отец советовал ему соблазнить меня? Разговор в библиотеке и так вполне доказал его предательство. Так почему я позволяю ему касаться меня снова? Я отталкиваю его.

– Давай не будем начинать то, что долго не продлится, – твердым голосом говорю я. – Мы не должны были спать друг с другом. Если бы я не была так расстроена, этого бы не случилось. Это была ошибка.

Смятение на его лице читается столь отчетливо, что мне хочется взять слова обратно. Но я знаю, что, если он еще раз попросит меня пойти к нему, я вряд ли смогу сказать «нет». Он и Серена – настоящая команда, а мы с ним – нет. И хотя этой ночью он спас мне жизнь, после услышанного разговора я окончательно убедилась, что он на стороне врага.

– Почему ты думаешь, что наши отношения долго не продлятся? – напряженно спрашивает он.

Почему он меня мучает? Что я ему такого сделала, чтобы заслужить все это? Мне хочется закидать его вопросами, но вместо этого я говорю:

– Потому что я больше не хочу, чтобы мне причиняли боль.

Вздохнув с облегчением, он прислоняется своим лбом к моему.

– Я скорее умру, чем причиню тебе боль. Никогда этого не хотел.

Как же хочется ему поверить! Настолько, что я позволяю ему поцеловать меня в щеку, совсем рядом с уголком рта. Потом он отпускает меня и отступает как раз в тот момент, когда лифт издает сигнал и двери открываются. Я даже не заметила, как он нажал на этаж. Когда я выхожу, он остается внутри.

– Пообещай, что не будешь творить глупостей.

– Я не сделаю ничего, что поставит кого-то под угрозу, – отвечаю я.

– Это не одно и то же. – Он лезет в карман куртки и достает узкую книжицу. – Прочитай. Но никому пока не рассказывай.

Неужели это то, что он хотел мне отдать? Книга едва помещается в ладони, а на черной кожаной обложке золотом выбито название: «Свет и Тьма». Прежде чем я успеваю спросить, где он ее взял, двери лифта закрываются и Аттикус уезжает вниз.

Я нервно раскрываю книжку. Пожелтевшие страницы полностью исписаны, и от них исходит странный запах пепла и гари. Ладони неприятно покалывает. Я поспешно закрываю ее и убираю во внутренний карман куртки, а потом направляюсь в гнездо к Калипсо. У рампы стоят стражи когорты, дежурившие этой ночью. Но снаружи все спокойно, и ничто не указывает на приближение шторма.

Нокс разговаривает с одним из стражей и проверяет копыта кобылы. Увидев меня, он подходит ближе.

– Твой отец вернется из Ратае только через два дня. – У него на лице читается напряжение, а под глазами залегли тени. – Слышал, ты хотела с ним поговорить.

– Да, хотела. – Он должен узнать про айонов и про нападение. – Сегодня не ожидается шторма?

– Нет, только на следующей неделе. Первая группа рекрутов будет как раз сдавать экзамен. Ты пока не с ними, – добавляет он с нажимом. – Мы всегда берем пятерых.

Это дает мне время с Тристаном.

– Я готова.

– Лететь в сердце шторма – не детская забава. – Нокс знает меня всю мою жизнь. Он лучший друг моего отца после Гарета Мэверика, и даже не сдал меня, когда Аттикус впервые разрешил мне одной вылететь на Калипсо. Уже после его ухода Нокс лично меня тренировал. А теперь беспокоился обо мне.

– Я справлюсь.

Он сует загрубевшие руки в карманы куртки.

– Как дела с Аттикусом?

– Хорошо, – уклончиво отвечаю я. Знает ли он о плане моего отца? Я не уверена.

– Перед взлетом я проверю твои линии времени.

– Хорошо. – День, когда я должна буду всех спасти, почти настал. Отступать уже слишком поздно. Единственное утешение в том, что после экзамена я смогу сама полететь в Нариссос. Я спрошу Нокса, поможет ли он. Финола должна продержаться еще несколько дней. Как-нибудь.

Нокс хлопает меня по плечу и возвращается к остальным стражникам. Я же беру из ведра две морковки, чтобы угостить Икаруса и Калипсо.

– Сегодня я встретила Айона, – тихо говорю я Калипсо, потому что никому больше не могу этого рассказать. Я чувствую себя виноватой из-за того, что поделилась с Роуэном и Никосом историей о повстанцах, но это… это я точно не могу никому раскрыть, пока отец не узнает.

Калипсо ржет, что звучит тревожно, но затем трется о мое плечо, и я воспринимает это как ободрение.

– Мы справимся, – шепчу я. Я мечтаю о мире, где нам больше не придется собирать время с людей, чтобы поддерживать тоннели времени открытыми. О мире, где не придется беречь каждую крупицу, боясь нападений. Но сейчас эта мечта кажется бесконечно далекой. Аттикус удивительно хорошо осведомлен о Минасе. Не он ли привел его сюда? Но зачем тогда мешать ему украсть мое время и убить меня?

Уже поздно, но я забираюсь в гнездо к Калипсо и прижимаюсь к ней. Она накрывает меня крылом так же, как делала в те долгие месяцы после исчезновения Аттикуса. Я достаю книжицу, провожу пальцем по золотым буквам на обложке и раскрываю ее.

Тот факт, что истину и ложь можно различить, уже является и истиной, и ложью одновременно. Задолго до зарождения мира не существовало ни неба, ни земли, ни добра, ни зла, ни света, ни тьмы. Сначала был только Хаос, и Хаос молился Судьбе, чтобы та даровала ему детей. Но спустя бесчисленные декады, когда его молитвы оказались не услышаны, он проклял Судьбу. И в тот же самый миг у него родилось два сына: Хронос и Айон. Судьба подарила ему Хроноса, бога времени, потому что он так долго молил об этом даре, и его близнеца Айона, бога вечности, потому что он проклял Судьбу. Тогда Хаос сотворил земли и небеса тринадцати миров, чтобы дать сыновьям обитель. Братья начали делить миры между собой, но каждый раз оставался один, за который они воевали. Хаос вновь проклял Судьбу за то, что та наказала его близнецами, и в ответ Судьба послала ему третьего сына, Кайроса, бога момента и настоящего времени, которому предстояло править тем самым лишним миром. И на короткое мгновение воцарился мир. Продлился он, правда, недолго. До тех пор, пока Хронос и Кайрос не породили детей от смертных женщин и не сделали их своими стражами. Пока Айон, возненавидев людей, не взял в жены Никс, которая родила ему тринадцать сыновей, и каждому из них он пообещал, что однажды тот будет править своим собственным миром.

Я кладу книгу на колени. В горле пересохло, а ладони стали влажными. Это совсем иная легенда о сотворении мира, не похожая на ту, что нам преподавали. Откуда эта книга у Аттикуса? И почему он отдал ее мне?

– Эйвери, – вырывает меня из раздумий Нокс. – Скоро комендантский час. Тебе пора в свою комнату. Что ты там читаешь?

Я быстро прячу книгу под куртку. Здесь написан настоящий бред, но если я скажу правду, он ее заберет.

– Материалы для выпускного экзамена по космологии. Тогда я пойду.

Калипсо смотрит на меня умными глазами, когда я встаю и прощаюсь с ней.

– Не волнуйся, – шепчу я. – Отец знает, что делает.

Я спешу в свою комнату и запираю дверь. Потом раздеваюсь, включаю только ночник у кровати и раскрываю книгу на следующей странице. В следующих главах рассказывается о Первой галактической войне, разразившейся из-за борьбы за власть над тринадцатью мирами. Вся книга представляет собой пересказ событий, но послесловие звучит настолько лично, будто автор сам все это пережил.

Миры, которые мы с боем отдали айонам, погрузились во тьму. Сегодня их лишь два, но за ними последуют и другие, если мы их не остановим.

Я пролистываю назад, надеясь найти хоть какую-то дату, указывающую на то, когда все это было написано. Книга должна быть очень древней, если тогда было уничтожено только два мира. На последней странице находится что-то вроде стихотворения:

Я закрываю книгу и убираю ее в тумбочку, задвинув как можно дальше. Потом выключаю свет и натягиваю одеяло до самого носа. Никогда прежде я не чувствовала страха в собственной комнате, а теперь ощущаю его. Пока глаза не слипаются, я неотрывно смотрю в окно, будто кто-то может проникнуть в комнату через него.