К сожалению, мы смеемся лишь до тех пор, пока не раздается голос Аттикуса:

– Если тебе дорого то, что у тебя в штанах, советую больше так с девушками не разговаривать.

Я стону и тут же вскакиваю на ноги. Только его мне сейчас и не хватает!

– Все нормально, братан, – отзывается парень с гитарой, глядя на Аттикуса снизу вверх. – Это была просто шутка.

– У него напрочь отсутствует чувство юмора, – бурчу я и направляюсь к Аттикусу. Придурок… Зачем он вообще сюда приперся?

Когда я подхожу к нему, он обнимает меня за талию и притягивает к себе. Я не верю, что он позволяет себе вести себя так, будто имеет на меня какое-то право.

– Такси приехало, – сообщает он. – Ты опоздала на последний автобус.

– Как внимательно с твоей стороны, милый. – Я улыбаюсь ему и одновременно толкаю его локтем между ребрами. Он даже бровью не ведет и руки не убирает.

Финола прыскает со смеху.

– Я волновался за нее, – говорит Аттикус Тристану, который тоже уже поднялся на ноги. – Она редко печется о своей безопасности.

Серьезно? Я закатываю глаза.

– Это так заботливо. – Малия слегка улыбается. – Я рада, что ты ее забрал. Тогда я и тебя успею поблагодарить. – Она приближается и обнимает его за шею. – Хороших людей сейчас мало. – Отступив, она смотрит на Тристана, но обращается ко мне: – Не сердись на него. Он просто чувствует ответственность за всех нас. Смерть Яэля далась ему тяжело.

Я не злюсь на Тристана. Не могу винить его за недоверие. Я ведь в самом деле едва не украла у них нечто более ценное, чем деньги или штаны. Но я снова загоняю эту мысль в темный уголок сознания. Сейчас не время и не место для чувства вины.

– Хочешь выпить? – спрашивает Малия у Аттикуса, но он качает головой:

– Спасибо. Нам пора. – Он берет меня за руку. – Было приятно познакомиться.

– Приходите как-нибудь еще! – кричит Малия нам вслед, пока Аттикус уводит меня прочь.

Первые несколько секунд я настолько ошеломлена, что даже не сопротивляюсь. Такое поведение на него совсем не похоже. Вот почему я не выдергиваю руку из его хватки, пока мы сворачиваем за угол.

– Ты нормальный вообще? Что это сейчас было? И откуда ты снова узнал, где меня искать? – Я скорее чувствую, чем вижу стену дома позади себя, потому что здесь, на узкой дорожке, нет ни одного факела. Однако лунного света хватает, чтобы разглядеть сверкающие злостью глаза Аттикуса.

– Я всегда знаю, где ты, – цедит он. – У меня почти безошибочное чутье на то, какую глупость ты собираешься выкинуть в следующий раз. О чем ты думала? Ты должна была вернуться несколько часов назад. Как собираешься это объяснить?

– Не твое гребаное дело, – бросаю я, внутри меня закипает гнев. – Я обязана подчиняться тебе только тогда, когда лечу на Калипсо. В остальное время ты мне не указ. Так что прекрати шпионить за мной.

– Я не шпионю. – Он сует руки в карманы, будто пытаясь удержаться от того, чтобы не придушить меня прямо сейчас.

– А что ты тогда делаешь? Это мой отец приказал тебе следить за мной? – Скорее всего, так и есть. – Или ты просто заскучал? Других дел больше нет? – Мне нужно взять себя в руки, чтобы не устроить скандал. – Я ухожу. Причем одна.

Аттикус не двигается с места.

– Я искал тебя, потому что… – Но вместо того, чтобы договорить, он берет мое лицо в ладони и целует меня. Его губы одновременно мягкие, как шелк, и твердые, словно металл. Я должна оттолкнуть его, но электрические разряды пронзают все тело, когда он ловко раскрывает мой рот и проводит языком по моему. Сердце бешено колотится. Он будто поглощает меня, да так жадно! И почему его поцелуи так сильно отличаются от всех, что были у меня раньше? Мои руки сами собой зарываются в его волосы. В воздухе разносится стон, но я не понимаю, исходит он от него или от меня. Возможно, мы стонем в унисон. Аттикус углубляет поцелуй и обхватывает меня за талию. Гладит ладонями по бокам, проводит большими пальцами по моей груди, и даже сквозь кожаную куртку я чувствую все так, будто он касается моей обнаженной кожи. Одна его рука лежит у меня на шее, вторая – под футболкой. Все происходит так быстро, как будто он пытается вернуться в тот самый момент, который сам же и прервал накануне. Я всхлипываю, и мы оба опускаемся на колени. Мне совершенно плевать на то, что трава под нами мокрая, что в любой момент кто-нибудь может нас застать, что я уже давно должна быть в башне. Все, что сейчас имеет значение, – это прикосновения и поцелуи Аттикуса.

– Я искал тебя весь день. – Его голос дрожит у моих губ. – Я сам не понимаю, как тогда смог остановиться. Пришлось принять четыре холодных душа.

– Меньше слов – больше дела, – приказываю я. Из нас двоих именно я никогда не могла насытиться. Даже когда он пытался быть благоразумным и напоминал, что нам нужно поспать.

Он смеется прямо мне в губы и стягивает с моих плеч куртку. Потом спускается поцелуями по челюсти, шее, ключицам, и каждый из них распаляет меня только сильнее. С каждой секундой мне становится все жарче. Я расстегиваю молнию на его форменной куртке и освобождаю ремни кобуры, радуясь, что при нем сейчас нет плети. Вздыхаю с облегчением, когда кладу ладони ему на живот и чувствую теплую кожу. Его мышцы напрягаются под моими пальцами, и я выбрасываю из головы мысли о том, правильно это или нет. Сейчас мы не Эйвери и Аттикус с кучей тайн, а просто мужчина и женщина, которые хотят и нуждаются друг в друге. Аттикус, похоже, думает так же – это ощущается в его дыхании, раскаленном, как лава. Он обхватывает мою грудь пальцами и нежно гладит ее, но мне не хочется нежностей. Я больше не хрупкая, не стеклянная. Когда-то я такой была. Но уже давно собрала все осколки воедино.

– Я скучал по тебе каждый день, – шепчет он между поцелуями, и я застываю.

– Не надо лгать. Ты уже получил то, чего хотел. – Голос на последних словах срывается, и я не могу сдержать нотки горечи, проникшие в слова. Глаза горят от подступивших слез, видимо, из-за гормонов, которые прямо сейчас носятся по венам.

– Я не лгу.

Как у него получается звучать так искренне? Его большие пальцы ласкают мою грудь, и я хочу почувствовать его губы там же, но все уже кончено. Если не уйду сейчас, то начну плакать, кричать и обвинять его – растеряю все свое достоинство. Он и понятия не имеет, как я тогда себя чувствовала. Да и откуда ему знать? Бесчисленные письма, в которых я рассказывала ему о том, как мне плохо, до сих пор хранятся в ящике. Как напоминание больше никогда не доверять никакому мужчине так, как когда-то доверяла ему. Днями и ночами я ждала от него весточки, но не получила ничего. Ни строчки, ни единого слова. Как он смеет сейчас говорить, что скучал?

Я отстраняюсь и дрожащими пальцами застегиваю куртку.

– Ты не скучал по мне, – говорю я гораздо меньше, чем чувствую на самом деле. – И я не верю, что ты когда-либо меня любил. – Если бы он действительно любил меня, то не причинил бы столько боли. – Ты прав. Прошлое должно остаться в прошлом. Не стоит возвращаться.

– Эйв, прошу. – Он встает вместе со мной и берет меня за руку. Его голос звучит хрипло, а слова – отрывисто. – Будь у меня такая возможность, я бы все исправил. Знаю, что поступил неправильно. Оставить тебя было самым трудным решением в моей жизни. Я ничего тебе не сказал, потому что иначе не смог бы уйти.

Аттикус снова обхватывает мое лицо ладонями и смотрит на меня открыто и честно. Раньше я бы поверила каждому его слову.

– Прости меня. – Он большим пальцем стирает слезу с моей щеки и целует меня в лоб. Его губы задерживаются там на мгновение, и это прикосновение кажется мне интимнее всех поцелуев в губы. – Когда-нибудь ты все поймешь, и тогда ты станешь моей, а я – твоим, – обещает он с такой убежденностью в голосе, что у меня голова идет кругом.

Почему он так в этом уверен? Я никогда не буду его, а он никогда не будет моим. Или все-таки будет? Может быть, однажды мы и правда договоримся с кайросианцами о новом мире. Отец Аттикуса, может, и ненавидит моего, но лидеры кайросианцев вряд ли такие же мстительные, как Гарет Мэверик. Если все разногласия будут улажены, у нас с Аттикусом, возможно, появится шанс. Мы могли бы быть вместе – в другой реальности. А сейчас между нами слишком много всего. Но это ненадолго. Злость утихает при мысли о том, что мне не придется терять его навсегда. Пусть будет сложно, но надежда все еще жива. И для нашего народа, и для нас двоих.

Я вкладываю руку в его ладонь, когда мы направляемся к Персею, невидимому для обычных людей и терпеливо ждущего нас под одним из засохших деревьев. Я забираюсь первой, а Аттикус устраивается позади и обнимает меня. Жеребец поднимается в воздух, унося нас обратно в гнездо. Пока Аттикус снимает с него уздечку и седло, я направляюсь к Калипсо и Икару. Они оба лежат в своих гнездах. Калипсо уже спит, спрятав голову под крыло, но Икар все еще бодрствует. Он наклоняет голову, когда я сажусь рядом и поглаживаю его по теплой шерсти. Как бы мне хотелось с кем-нибудь поговорить, поделиться секретами, которые я ношу в себе. Они так сильно давят на меня… Но я не могу никому раскрыть правду, даже своим друзьям, а рассказывать пегасу кажется совсем нелепым. Поэтому я просто продолжаю гладить Икара, пока он смотрит на меня своими умными глазами. Когда Аттикус подходит ко мне и протягивает руку, я принимаю ее и позволяю ему вести меня до двери комнаты.

– Увидимся завтра на тренировке, – тихо говорит он и уходит, даже не коснувшись меня.