Следующим утром, пока направляюсь в архив, я не могу выбросить из головы одну мысль: мне не стоило отталкивать Аттикуса. Я должна была заглушить совесть и перестать размышлять о том, что обязана сделать. Надо будет поговорить с ним позже – узнать, сильно ли он на меня обиделся. Наверное, вряд ли. Он из тех, кто спокойно принимает отказ. Тем более он до сих пор не объяснил, почему тогда исчез и бросил меня. Эта тайна висит между нами – такая же незыблемая, как одна из тринадцати башен времени.

Во всем этом кошмаре виноват только его отец. Я отлично помню ту проклятую ночь, когда он, как все думали, погиб. Теперь я знаю, что он предал нас. Я прислоняюсь к стене лифта и игнорирую младших рекрутов, которые заходят следом.

Ветер был настолько сильный, что заставлял всю нашу башню ходить ходуном. Ливень не давал разглядеть небо. В то время мы еще жили вместе, как настоящая семья. Мама зашла ко мне и решила, что я сплю. Но я не спала. Я завернулась в одеяло и тайком поднялась по лестнице в гнездо. Там было непривычно тихо: стартовая площадка закрыта, а все штормовики сражались со штормом на пегасах. Тогда я впервые подумала о том, насколько слаб мой природный дар собирателя. Я села у одного из гнезд и стала ждать возвращения отца. Сейчас уже не помню, сколько времени прошло. В какой-то момент рампа открылась, и первые штормовики начали возвращаться. Измотанные, с встревоженными лицами. Шторм уже не бушевал так, как раньше, но все еще казался яростным. У многих из них просто не осталось времени, чтобы чинить ленты. Вскоре вернулись почти все. Воцарилось траурное молчание. Потерь оказалось больше, чем когда-либо. Я подкралась к Ноксу – он уже тогда был смотрителем конюшни – и потянула его за рукав.

– Где папа? – спросила я его.

Он положил руку мне на плечо.

– Я потерял его из виду, – ответил он. – Тебе нужно быть сильной, Эйвери. Ради мамы. Ради братьев и сестер.

– Он вернется, – упрямо возразила я, не желая принимать то, что он пытался до меня донести. – Он всегда возвращается.

– Пока да. Но сегодня они с Гаретом забрались выше, чем когда-либо. Я не видел людей храбрее.

Прошел почти целый час, прежде чем отец приземлился на стартовую площадку. Его форма была изодрана в клочья, кровь покрывала пальцы и заливала лицо. В глазах застыла сильнейшая боль. Но стоило ему увидеть меня – босую, укрытую глупым пестрым одеялом, – как он тут же расправил плечи. Я подбежала к нему, едва он успел спешиться, и обхватила руками, поддерживая его, когда он пошатнулся. В тот момент я поклялась всегда быть для него опорой. Он положил руки мне на плечи и срывающимся голосом произнес:

– Гарет Мэверик погиб. Он пал как герой и навеки останется в памяти народа. Он отдал за нас жизнь. Почтим его, следуя его примеру и служа Хроносу.

Все мужчины и женщины опустились на колени и склонили головы. В гнезде воцарилась тишина. Только благодаря ей я услышала приглушенный всхлип. Обернувшись, увидела Аттикуса. На нем была форма штормовика, хотя ему только исполнилось шестнадцать и он еще даже не начал обучение. До той памятной встречи – когда его привел отец – я видела его лишь пару раз. Жалость глубоко вонзилась мне в сердце. У него не было ни матери, ни братьев с сестрами. Я хотела подойти к нему, но в тот момент вернулся Персей. Он был изранен. На теле у него виднелись глубокие полосы, оставшиеся от лент времени. Одна из них проходила поперек головы. Крылья были почти полностью изорваны. Чудо, что он вообще выжил. Аттикус бросился к нему и обнял за шею, а затем увел и неделями выхаживал жеребца. Аттикус огрызался на всех, кто подходил слишком близко. Однажды они оба исчезли без труда, и только спустя время он появился в Акинфосе уже как рекрут. В умном, уверенном и привлекательном мужчине я с трудом узнавала угрюмого, сердитого мальчишку. В свои семнадцать лет я просто влюбилась в него по уши, но так и не поняла, почему он выбрал именно меня, ведь мог заполучить любую.

Когда же он узнал, что его отец вовсе не погиб, а предал нас? Что никаким героем он не был, пусть даже вся Этернити поклонялась ему, потому что мой отец не смог сказать правду…

Я не хочу, чтобы Аттикус отвечал за грехи своего отца. Но разве он сам не видит, что этот конфликт нас уничтожает?

Когда я прихожу в архив, Никос уже поджидает меня.

– Привет, – говорит он серьезно. – Вчера ты не очень умно поступила.

– Что ты имеешь в виду?

– Оставить почти все свое время, а потом еще участвовать в гонке… Ты в своем уме?

Я кладу руки на стеклянную стойку, чувствуя, как время пульсирует по хронотрубам. Почти у каждой станции стоят собиратели, которые вернулись с ранней смены: они начинали собирать время с рассвета. Если не сдам экзамен на штормовика, то такой станет моя жизнь. Сейчас у меня ни один день не похож на другой: лекции, семинары, тренировки с Калипсо и полеты. Однако распорядок дня собирателя строго организован. В конце концов, они все уйдут.

– Я не выполнила норму, – объясняю я. – И не ожидала, что начнется шторм. А про гонку узнала уже после того, как сдала время.

Он наклоняется ближе и понижает голос, чтобы остальные не слышали:

– В следующий раз, если будет что-то срочное, приходи ко мне. Ты знаешь, где моя комната.

Я никогда не видела его таким злым.

– Но я же пришла.

– Вот именно. – Он печатает на планшете. – У тебя полный запас, – добавляет он громче, чем нужно. – Сколько тебе нужно?

Я хмурюсь:

– Мой запас…

– Четыре дня? – Он бросает на меня такой взгляд, что я тут же замолкаю.

– Должно хватить, – невозмутимо отвечаю я. В этот момент у него за спиной появляется Деклан и заглядывает через плечо.

– Такая старательная, мисс Асланидис, – нахмурившись, говорит он. – Продолжай в том же духе.

В стеклянной панели открывается отсек, внутри которого сияет темно-красный кристалл времени. Я кладу на него ладонь. Никос продолжает что-то усердно печатать.

– Откуда это? – шиплю я. – Не вздумай во что-то влипнуть из-за меня.

Он слегка усмехается:

– Это не я, а один очень злой и расстроенный человек, чье имя мы называть не будем. Прошлой ночью он постучал в мою дверь и выглядел, скажем так, немного невменяемым. Но был весьма настойчив. Он притащил меня сюда почти за шиворот и потребовал заполнить твое хранилище. Мне пришлось взломать систему, но, думаю, следов не осталось.

Жар растекается у меня по щекам.

– Эм… – Не очень-то красноречиво.

– Можешь не объяснять, – отмахивается Никос. – Вряд ли найдется тот, кто смог бы противостоять его шарму. – Едва он произнес это, как лицо у него тускнеет. Я уже замечала это раньше. Он напоминает мне улитку, которая прячется в раковину каждый раз, стоит к ней только прикоснуться.

– Хочешь мне что-то сказать? – осторожно спрашиваю я. Время пульсирует во мне, и его энергия заполняет каждую клетку моего тела. Я ощущаю себя так, словно проснулась от солнечных лучей, касающихся кончика носа, а где-то рядом щебечут птицы. Вот только солнца больше не видно из-под завесы дыма и смога, а чириканья не слышно почти никогда.

– Нет. Мы закончили, – говорит он, не глядя на меня. Вместо этого еще яростнее щелкает по планшету. – Увидимся позже. – Он подзывает следующего собирателя, стоящего за моей спиной.

Я так поглощена своими проблемами, что упускаю из виду нечто совершенно очевидное. Никос чувствует себя одиноко. Роуэн даже несколько раз пытался его с кем-нибудь свести. Никос же каждый раз утверждал, что дома его ждет любимая девушка. Вот только он никогда не называл ее имени и не показывал фотографий. А что, если… он говорил нам не всю правду. Мы обязаны оставлять потомство, но это ведь не о чувствах. Каждый должен иметь право любить того, кого хочет. Но декрет был принят ради выживания: мы должны передавать дары. Именно поэтому идея брака Эмбер и Аттикуса кажется такой жизнеспособной. Хотя теперь я понимаю, что дело не в его способностях штормовика, а в том, что он прыгун. Конечно, никто не гарантирует, что Эмбер родит ребенка с такими же дарами, но шанс намного выше, чем если бы она вышла замуж за обычного человека. Стоит ли мне спросить Никоса прямо или подождать, пока он сам не будет готов открыться? Обидно, что он до сих пор этого не сделал. Неужели он недостаточно нам доверяет?

Я отправляюсь на семинар по науке времени. Этот предмет посещают только собиратели. Я ни с кем из них особо не общаюсь, поэтому просто сажусь за свободный стол и надеюсь, что место рядом со мной никто не займет. Леда входит в аудиторию последней и устраивается со своими подругами. Если Никоса и правда никто не интересует, неужели он думает, что мы будем хуже к нему относиться, если узнаем правду? Или вообще перестанем общаться? А если я поговорю с ним об этом, ему будет неудобно? Он должен знать, что мы принимаем его таким, какой он есть. Ему не нужно врать.

Входит профессор Немеа. Из всех преподавателей я больше всего не люблю его. Он высокий, худощавый, с черными сальными волосами длиной до плеч. Его ядовито-зеленые глаза сужаются в щелки каждый раз, когда кто-то не знает ответа, а крючковатый нос почти касается верхней губы. Он одет в черную мантию, которая делает его похожим на ворона. Когда он поднимает руки, чтобы нарисовать на доске круг, рукава съезжают, обнажая покрытые шрамами времени предплечья. Цвет его линий указывает на то, что он собиратель, но шрамы дают понять, что он когда-то тоже сражался. Хотя сам об этом никогда не говорит.

Внутри круга он чертит цифры от одного до двенадцати и две стрелки. Это часы, и именно с них он начинает каждую лекцию. Понятия не имею почему. Возможно, это одна из его многочисленных причуд. Раньше, до появления шлемов виртуальной реальности и смартфонов, люди якобы носили на запястье часы, чтобы знать, который час. Странно, ведь нам для этого не нужны никакие устройства. Мы сами же как идеально настроенные часы, если хотите.

– Поскольку ваше обучение близится к завершению, мы начнем повторение тем, которые могут попасться на экзамене, – скучающим тоном сообщает он. – Кто нам расскажет, почему сейчас мы собираем время с людей быстрее, чем раньше?

Я откидываюсь на спинку стула. Мы знаем это с первого курса, а сейчас у меня есть мысли поважнее. Снаружи пролетает почти целая когорта штормовиков. Аттикус и Эмбер с ними. Неужели он правда собирается вместе с ней отправиться в Искалис и Киму? Эмбер наверняка соврала, чтобы задеть меня. Если так, то это вообще невозможно сделать до окончания всех экзаменов. Я спрошу его об этом при первой же возможности и поблагодарю за его время.

– Они всегда живут надеждами о будущем, – отвечает Джулия, сидящая прямо передо мной. – Поэтому не умеют ценить настоящее.

– Верно. А почему так происходит? Мисс Асланидис, вы хотите что-то добавить… или на улице происходит нечто особенно увлекательное?

– Ничего. Люди никогда не останавливаются и почти не наслаждаются моментом, – машинально отвечаю я. Это знает каждый ребенок.

– Правильно. Но почему?

Один из парней на первом ряду поднимает руку:

– Они перестали задавать себе временные маркеры, поэтому потеряли ориентиры. Настоящее стало точной копией прошлого.

– Да-да, – нетерпеливо прерывает его профессор Немеа, расхаживая по аудитории. – Подумайте. Вы бываете там достаточно часто. Вы знаете людей.

Повисает мертвая тишина. Действительно ли мы знаем их? Мы же с ними никогда не общаемся. Откуда нам знать, что ими движет? Я вспоминаю Доменика и ту девушку, которая отправилась за своим парнем в притон. Как ее звали? Малия. Надеюсь, сейчас с ней все хорошо.

– Что изменилось по сравнению с прошлым?

Я медленно поднимаю руку, и профессор кивает, давая мне слово.

– Они ведут все больше войн. Это порождает страх перед неопределенным будущим. Климат меняется, и никто из них не хочет признавать, что мир гибнет.

– Да. Но почему они позволили этому случиться? – снова спрашивает Немеа.

– Сильные мира сего всегда хотели больше власти, – выкрикивает кто-то, – а остальные просто не остановили их.

– А почему не остановили? Это же было важнее всего, разве нет? – Голос профессора становится более настойчивым.

Я снова поднимаю руку:

– Потому что они были заняты другим.

Несколько парней прыскают со смеху.

– Заняты? С ума сошла? – спрашивает Леда, злобно ухмыляясь. – Как они могли не увидеть, что их просто эксплуатируют?

Глупая корова.

– «Заняты» – не совсем верное слово, – говорю я. – Но из истории мы знаем, что раньше люди довольствовались тем, что у них было, и тем, кем они были. С приходом технологий все изменилось, и они стали ненасытными.

– И что в этом плохого? – обернувшись ко мне, интересуется Джулия. – Это же нормально?

– Вроде да, – подтверждаю я. Никто из собирателей не задается вопросом, хочет ли он быть кем-то другим. Я – исключение из правил, и именно поэтому у меня нет среди них близких друзей. Они все считают меня странной. – Но когда появляется шанс стать чем-то бо́льшим, обладать бо́льшим, ты постоянно гонишься за будущим, в котором ты будешь богаче, красивее, популярнее, успешнее, стройнее – да кем угодно. Ты отказываешься от настоящего, чтобы однажды стать кем-то, кто будет выделяться из толпы.

Леда хихикает:

– Тебе ли об этом не знать. Ты всегда считаешь себя особенной.

Я что, и правда такая? Наверное, с ее точки зрения все так и есть.

– Я не считаю себя особенной, – спокойно отвечаю я. – Просто верю, что как штормовик была бы полезнее своему народу.

– В декретах не написано, что ты можешь выбирать себе дар, – парирует она.

Профессор Немеа, усевшись на край стола, внимательно слушает нашу дискуссию.

– И почему не написано? Почему наши мудрецы приняли именно такое решение?

Я хмурюсь. Мы же только что о людях говорили, при чем тут теперь мы?

Никто ему не отвечает.

– Потому что, – он встает и вплотную подходит к первой парте, – если ты всегда стремишься быть лучше, красивее, успешнее или быстрее, то постоянно находишься в соревновательной гонке. Со всеми вокруг. А что происходит, когда ты сосредотачиваешься только на себе?

– Остаешься один, – отвечает Джулия.

– Человек перестает думать о том, что может сделать на благо общества, – только о том, что хорошо конкретно для него, – добавляю я. Каждое слово обжигает мой рот, словно кислота. Он поднял эту тему специально для меня? Я эгоистка? Я не вижу себя такой, но моя точка зрения не объективна.

Профессор Немеа довольно улыбается, а поскольку он никогда этого не делает, я тут же настораживаюсь.

– Каждый отдельный человек сегодня сильно переоценивает себя. Себя и то, чего он может достичь в своей ограниченной жизни, – говорит он таким ледяным голосом, что у меня по коже бегут мурашки. – Большинство из них только и делает, что говорит и мечтает о вещах, которые абсолютно неосуществимы. Вы правы: они уже давно не думают о благополучии собственного мира. Их заботит лишь то, как обогатиться и реализовать себя лично. – Его тон становится пренебрежительным. – Но у вида, который больше не способен формировать общее настоящее, нет будущего.

В аудитории повисает тишина. Каждый из нас четко знает свое место в сообществе. Каждый из нас стремится исполнять отведенную ему роль на благо всех. Я почесываю шею. Вот только я не могу довольствоваться тем, что уготовил мне Хронос. Я хочу большего. Гораздо большего. Что это говорит обо мне?