Молодой командир крыла, дежуривший у апартаментов отца, открывает мне двери. Изнутри доносится негромкая музыка и звон бокалов. Когда я вхожу, то сразу замечаю нескольких офицеров, пару преподавателей и профессоров, а также Эмбер, чья широкая улыбка исчезает сразу, как только она понимает, что это всего лишь я.

– Не хотела вам мешать, – говорю я. Моя форма сильно выбивается на фоне вечерних нарядов, но отец спасает меня:

– Дорогая, мы ждали Аттикуса, но и тебе мы тоже рады.

Только не Эмбер.

– Я на минуту. Хочу поговорить с тобой.

– Конечно. Бокал вина? – Он подзывает слугу, и тот тут же приближается к нам, держа поднос с двумя бокалами красного и миской чипсов. Я хватаю бокал и миску, потому что от полета и предстоящего разговора у меня сводит желудок, а еда, как показывает практика, лучше всего помогает с этим. – Пойдем в мой кабинет, – тихо предлагает отец, положив ладонь мне на спину.

– Прости, – говорю я, как только дверь за нами закрывается. – Я не знала, что ты занят. – Я нервно кручу пальцами одну из цепочек на шее. – У нас сегодня была гонка.

– Знаю.

– Так ты в курсе, что начался шторм? Непредвиденный.

Отец медленно кивает:

– Валериан доложил. Этого не должно было случиться.

– Один рекрут погибла. Другой серьезно ранен. – Сказать это вслух – значит признать, что все это реально. Именно мое упрямство стоило Фриде жизни.

– С тобой все в порядке? – Отец проводит рукой по волосам.

– Да. – Я делаю несколько глотков вина, которое тут же ударяет мне в голову. Я все еще на взводе. Надо было отказаться.

– Аттикус пришел тебе на помощь? – Под глазами отца я впервые замечаю серые тени. Он выглядит бледнее обычного. Все это его сильно изматывает.

– В каком-то смысле – да. Хотя я не была в опасности. Прости.

– Не извиняйся. Сегодня днем он поссорился с Эмбер. Она хотела, чтобы он исключил тебя из плана тренировок. Он отказался.

И что он пытается этим сказать?

– Может быть, он считает, что я способна стать штормовиком. Это не значит, что у него остались ко мне чувства.

– Остались, милая моя.

Я делаю еще один глоток вина.

– Ты сам сообщишь родителям Фриды? – Я ведь даже не знаю, из какой башни она родом. Аттикус будет корить себя за ее смерть и возьмет всю вину на себя.

– Да, это ужасно, но кто-то из рекрутов погибает каждый год. – Отец допивает вино и ставит бокал на стол. – Тот, кто выбирает этот путь, знает, на что идет. А если мы не будем бороться, то погибнут все, – добавляет он уже мягче. – Боюсь, у нас осталось всего несколько недель.

Я отступаю назад, широко раскрыв глаза:

– Несколько недель до чего?

Он тяжело сглатывает и отходит за письменный стол, словно прячась за ним.

– До конца всего. На южном континенте из-за жары погиб урожай. Восточный накрыли приливные волны. Ты должна рассказать Аттикусу, как сильно он тебя ранил. Как ты была разбита после его ухода. Сыграй на его чувствах. Иначе я не смогу спасти наш народ.

А что будет с людьми? Но этот вопрос я не задаю – уже знаю ответ на него. Мы не можем их спасти. Они сами виноваты в том, что сейчас происходит. Они не ценили ни этот мир, ни его законы.

– У мальчишки доброе сердце, не в пример его отцу, – твердо говорит папа. – Последние три года, когда мы пересекались, он каждый раз расспрашивал о тебе. Я ничего ему не говорил. Но это и натолкнуло меня на мысль, что ты – ключ ко всему. Ты до сих пор важна для него.

Я хмыкаю. Едва ли.

– Даже если это не так, – настойчиво продолжает отец, – у него хотя бы останется чувство вины. Используй его. Мы не хотим войны. Только переговоров. Они должны отдать нам другой мир.

– А если никакого другого мира нет? – Я ставлю пустой бокал, но оставляю себе миску с чипсами. – Легаси тоже погибла. – Хотя Никос просил меня молчать, отец должен знать. Я мысленно прошу у него прощения.

Отец удивленным не выглядит.

– Астрономы уже сообщили об этом. Мы не хотим, чтобы это стало достоянием общественности – лишь усилит панику.

– Но если я не справлюсь, если Этернити падет, люди должны хотя бы иметь шанс попрощаться. Оставлять их в неведении – неправильно. Если мы растратили все миры, что у нас были, нам больше некуда идти.

– Еще есть миры, которые не погибли, – говорит он с абсолютной уверенностью. – Я многого от тебя прошу, знаю. Но сейчас речь идет о спасении нашего народа. И я сделаю все, что в моих силах.

У меня скручивает живот. Что заставляет меня колебаться, если на кону стоит буквально все? Я на секунду зажмуриваюсь.

– Я попробую. Можешь на меня рассчитывать.

Во взгляде отца мелькает облегчение, полное и всеобъемлющее.

– Спасибо.

– Поблагодаришь меня, когда доберемся до Инфинити и ты договоришься о новом мире для нас.

Он улыбается:

– Значит, поблагодарю тебя еще раз.

Когда я возвращаюсь в комнату, взгляд Эмбер пронзает меня, словно отравленная стрела. Очевидно, Аттикус еще не пришел. Не успеваю я дойти до двери, как она догоняет меня.

– Что такого срочного тебе нужно было обсудить с отцом? – спрашивает сестра, держа какой-то розовый коктейль.

– Не твое дело.

– Ты постоянно тратишь его время. – Она с демонстративной небрежностью крутит бокал в пальцах. – Кстати, обед с Аттикусом прошел замечательно. Он пообещал свозить меня в Искалис.

– Рада за вас.

– А мы и рады. Потом полетим в Киму. Там есть один домик прямо на побережье… – Она ждет, когда я посмотрю на нее. – Там нас никто не потревожит. Это была его идея, кстати.

– Надеюсь, этот домик не смоет следующей волной, – шиплю я и вылетаю из отцовских апартаментов.

Прежде чем отправиться в город на сбор времени, я возвращаюсь в общежитие за свитером. Нехватка ресурсов, наконец, дает о себе знать: мои пальцы заледенели, как и ноги. Все тело покрылось мурашками. Горячий душ был бы как нельзя кстати, а ванна – вообще мечта. Но ни того ни другого я в ближайшие часы не получу. Только я натягиваю теплые носки и влезаю в свое самое толстое худи, как раздается стук в дверь. Если это Джуна или Уиллоу, то прогоню. У меня нет сил ни на разговоры, ни на людей.

Но за дверью стоят не мои подруги, а Аттикус.

– Что ты здесь делаешь? – холодно спрашиваю я. Домик в Киме? Серьезно? Я не собираюсь выставлять себя дурой и говорить об этом ему, но колкость так и вертится на языке.

Он ничего не говорит – просто отодвигает меня и входит в комнату.

– Уютно, как и всегда, – замечает он, бросив взгляд на неубранную постель, заваленный бумагами стол и мокрые полотенца на полу.

– Не всем же быть такими фриками, как ты, и раскладывать ручки параллельно друг другу, – огрызаюсь я. Вот тебе и хваленая вежливость. Он всегда раскрывает мои худшие стороны.

Аттикус с хищной грацией приближается ко мне, и я невольно отступаю обратно к двери.

– Не беси меня.

Это я-то бешу его?

– Чего ты от меня хочешь?

– Вопрос скорее в том, куда ты собралась. Не похоже, будто ты готовишься ко сну. – Он хмурится. – Ты с кем-то встречаешься?

– Надеялся застать меня в прозрачной тряпочке? Ошибся комнатой, друг мой. Эмбер этажом выше.

Он усмехается:

– Не думал, что мы с тобой друзья.

Я упираюсь спиной в дверь.

– И никогда не будем.

– Тогда кто мы друг другу? – Он упирается ладонью в дверной косяк у меня над плечом и подходит настолько близко, что может коснуться моего лба своим. Но не делает этого.

Я стараюсь не вдыхать его запах. Он пахнет штормом, по́том и адреналином – сочетание, которое не потеряло своей привлекательности и по-прежнему сводит меня с ума. Я хочу облизать его, сверху донизу. Эта мысль приходит так внезапно, что мне становится жарко.

– Ты мой тренер, – выдавливаю я, потому что ни на что больше не способна. Ни сил, ни решимости у меня не осталось. Я понимаю, что должна обвить его шею руками и поцеловать, чтобы напомнить ему о том, что у нас когда-то было и что он потерял. Но, даже несмотря на данное отцу обещание, не могу этого сделать. Не потому, что не верю в результат – все бы сработало. Я вижу, как дыхание Аттикуса становится все тяжелее, а взгляд затуманивается. Он зол на меня, возможно, и на себя тоже. Но все равно желает. Именно так он смотрел на меня когда-то давно, за секунду до того, как раздеть и поцеловать. Он всегда при этом был очень внимателен и никогда не упускал ни одного участка моего тела. Я сжимаю бедра, но не делаю того, что должна. Не хочу запятнать чувства, которые мы делили друг с другом. Хотя он сам их давно растоптал. Да, после него я спала с другими – с мужчинами, которые ничего для меня не значили. Но с Аттикусом… я не могу заниматься бессмысленным сексом.

Он все же прижимается своим лбом к моему, а затем ударяет кулаком по двери рядом с моей головой. Дерево вибрирует подо мной. Мое тело напрягается. Я поднимаю руки, почти касаясь его… но тут же опускаю их. Если прикоснусь к нему, то не смогу остановиться.

– Мне не стоило возвращаться, – шепчет он, полностью выбивая меня из колеи.

– Почему тогда вернулся? – спрашиваю так же тихо.

– Потому что должен был.

– Потому что мой отец тебя попросил? Потому что хочешь Эмбер? Потому что твой отец потребовал?

Аттикус презрительно фыркает и, не открывая глаз, качает головой. Значит, нет.

– Потому что не мог иначе.

– Прежде чем продолжишь, сразу предупреждаю: не смей говорить, что не мог держаться от меня подальше. Скажешь так – получишь по морде.

Он коротко смеется, а когда снова открывает глаза, тусклый блеск из них исчезает. Он осторожно кладет ладонь мне на щеку, и это невинное прикосновение отзывается во всем моем теле.

– Я в первую очередь полюбил тебя за твой острый язык. – Он нежно проводит большим пальцем по моим губам, наклоняется ниже, и я точно знаю, что случится дальше. Ничего невинного. Сначала это легкое касание. Его губы на моих губах. Мои веки, дрожа, закрываются.

– Это вообще-то не комплимент, – удивленно шепчу я, пытаясь уцепиться хоть за одну разумную мысль и вспомнить, почему это правильно и неправильно одновременно. Я не злопамятна и не хочу причинять ему боль. Но сделаю это, чтобы сдержать обещание, данное отцу.

– Ты могла погибнуть. Как Фрида. – Боль в его голосе так сильно похожа на мою собственную, что я позволяю ему продолжить. Он снова целует меня и опускает руку мне на талию, проникая под худи и футболку. Я чувствую тепло его ладони на обнаженной коже, и все мои разумные помыслы рассыпаются в пыль. Когда он раздвигает пальцы, я без колебаний хватаю его за рубашку и притягиваю ближе. Я так скучала по нему – по его поцелуям, нежным и жадным одновременно, будто он хотел заявить на меня права и утверждал, что он тоже мой. Меня накрывает волна желания. Такая обжигающая и неудержимая, что перехватывает дыхание. Я не могу больше ждать – это слишком болезненно. Но еще больнее отказать себе в удовольствии. Аттикус стонет мне в губы, и этот звук проносится по телу тысячью дрожащих всплесков.

– Снимай, – требую я, пытаясь стянуть с него рубашку. Я даже не успеваю моргнуть, как он уже обнажен. Зеленые линии времени переплетаются на загорелой коже. На правом соске сверкает кольцо. Раньше его не было. Я наклоняюсь, облизываю его и слегка прикусываю, чтобы потянуть на себя. Его рычание звучит почти по-звериному.

– Руки вверх. – Похоже, мы разучились разговаривать целыми фразами. Аттикус одним рывком снимает с меня футболку и худи и тут же опускается на колени. Его ладони обхватывают мою талию. Он оставляет поцелуи у меня на животе и расстегивает пуговицы на джинсах – так медленно и мучительно. Я запускаю пальцы в его темные волосы, и в этот момент он замирает. Его губы отрываются от моей кожи.

Я смотрю на него вниз. Дымчато-серый цвет его глаз превратился в гранитный.

– Что такое? – Если он сейчас уйдет, я за себя не отвечаю.

– Твое время… – Он сжимает и разжимает руки, словно хочет отпустить меня, но не может. Его грудь тяжело вздымается.

– Его достаточно, – возражаю я и слегка выгибаюсь ему навстречу.

– У тебя его вообще нет. – Аттикус встает. – Одевайся, возьмем немного из твоего хранилища.

– Оно пустое, – с вызовом говорю я, а потом хватаю худи и вытаскиваю футболку.

Я не могу даже посмотреть на него – мне так стыдно и неловко, что я едва дышу. Как он мог просто остановиться? Я же готова продолжать, пусть хоть конец света случится.

– Эйвери. – Его голос дрожит, но меня это не волнует. – Тогда позволь мне дать тебе немного времени.

– Это запрещено. И все это вообще было ошибкой.

Он бледнеет.

– Нет тут никакой ошибки. Ни для меня, ни для тебя. Я тебя слишком хорошо знаю.

Я с горечью смеюсь и прячусь за сарказмом, лишь бы не расплакаться.

– Ты больше ничего обо мне не знаешь.

– Я знаю тебя вдоль и поперек, – говорит он с излишней уверенностью в голосе.

Но теперь во мне поднимается злость.

– Ты знал меня. Три года назад. Но ты бросил меня и так и не объяснил почему. Так что тебе сейчас лучше уйти. – Я отталкиваю его от себя, подхожу к столу и начинаю лихорадочными движениями наводить порядок, хотя перед глазами все плывет от слез. Я продолжаю отчаянно моргать.

Аттикус кладет руки мне на плечи и зарывается лицом в мои волосы.

– Я хотел остаться. Но не мог.

Потому что боялся, что отец узнает его тайну? Неужели он уже тогда знал, что унаследовал дар от своего отца? У нас с ним никогда не было будущего. И сейчас его тоже нет. Разве что он будет честен и сам мне все расскажет. Поможет нам.

Но я также лгу ему, умалчивая то, что знаю. Если бы это не касалось тысяч людей, я бы пошла на риск. Пережила бы, если бы он снова исчез, в этот раз навсегда. Только сейчас речь идет не обо мне, а обо всем нашем народе. К сожалению, совместное будущее невозможно построить на лжи.

– Я устала, – говорю я более примирительным тоном. – Давай поговорим в другой раз.

– Как хочешь. – Аттикус целует ямочку у меня под правым ухом, и я едва не разворачиваюсь, чтобы принять и его время, и все остальное, что он готов мне дать. Но если добьюсь цели, то он почувствует себя преданным. А я не хочу, чтобы он думал, что я использую его. Лучше так.

– Спокойной ночи.

Я отказываюсь от своего плана пойти в город и собрать немного времени, потому что слишком взволнована. На сегодня мне хватит острых ощущений.