Кто-то с силой колотит в мою дверь, и я так резко просыпаюсь, что едва не падаю с кровати. Дверь распахивается, и в свете, проникающем из коридора, я узнаю Роуэна.

– Эйв! – В его голосе слышится ужас. – Чего ты там возишься? Нас ждут на тренировке! Быстрее! – Он тут же исчезает, и я слышу, как его сапоги торопливо стучат по полу.

Тренировка? Это что, очередная его шутка? Я сажусь на постели и машинально провожу рукой по волосам. Я не видела Аттикуса с нашей последней встречи в гнезде. Мне, конечно, сообщили, что тренировки начинаются сегодня, но ведь не среди ночи же. С другой стороны, штормовики – единственные, кто не обязан подчиняться расписанию, которое регулирует каждую секунду нашей жизни. В конце концов, шторма не подстраиваются под часы. Я бросаю взгляд в окно. Штормит? Требуется помощь когорте, которая дежурит этой ночью? Нет, небо спокойное. Даже если это очередной розыгрыш Роуэна, надо проверить.

Я поспешно натягиваю форму, зашнуровываю ботинки и хватаю плеть. Я не встречаю никого из других рекрутов-штормовиков, пока бегу по коридорам. Ни один из четырех лифтов не реагирует, как бы я ни лупила по кнопкам. Поэтому я поднимаюсь по лестнице. А это очень много ступенек. Однажды я их пересчитала. Ровно две тысячи триста одна ступень. К тому моменту, когда я наконец дохожу до верхнего уровня и распахиваю дверь, мое сердце бьется так, словно готово вырваться из груди. Если это шутка, я придушу Роуэна. Я тяжело дышу, а мое лицо, безусловно, горит. Пятнадцать голов поворачиваются ко мне, и я понимаю, что это вовсе не розыгрыш. Рекруты стоят в ряд между гнездами, Аттикус – прямо перед ними. Он прерывает свою речь и поднимает бровь:

– Мисс Асланидис, неужели вы соизволили к нам присоединиться?

Я бросаю взгляд на лифты. Два самых ближайших заблокированы клиньями, и оставшиеся два наверняка тоже. Раздается хорошо знакомый мне ехидный смешок. Я игнорирую Зарина и встаю в строй рядом с Роуэном.

– Прости, – шепчет он. – Я поздно заметил, что тебя нет в коридоре. – Он на мгновение сжимает мою руку.

– Роуэн Греко, верно? – спрашивает Аттикус, и Роуэн кивает. – Если вы закончили беседовать, пожалуйста, выйдите вперед.

Роуэн выполняет приказ.

– Пятьдесят отжиманий, – командует Аттикус. – За нарушение порядка.

– Но… – начинает оправдываться Роуэн.

– Шестьдесят. Мисс Асланидис, считайте.

Стиснув зубы, Роуэн опускается на колени.

– Я изучил ваши отчеты. Все до одного, – сообщает Аттикус, спокойно вышагивая перед строем.

Кто-то переминается с ноги на ногу, но одного его взгляда хватает, чтобы снова воцарилась гробовая тишина.

– На последних соревнованиях ваши результаты были просто удручающими. Худшими за последние пять десятилетий, если быть точным. Лишь немногие из вас смогут справиться с выпускным испытанием. – Он сцепляет руки за спиной и делает паузу. – А самое сложное еще впереди.

– Двадцать четыре… двадцать пять… – считаю я вслух, стараясь заглушить стоны Роуэна.

Аттикус качает головой:

– Рискну предположить, что шесть или семь из вас до выпуска не доживут.

Каждый год на экзамене кто-то погибал. Риск, на который приходится идти, чтобы выполнить испытание, – влететь в самое сердце шторма.

– Сорок один… сорок два… – Роуэн двигается как в замедленной съемке.

Аттикус возвращается и останавливается перед ним.

– Нос должен касаться пола, – приказывает он.

Если бы не страх быть выгнанной, я бы чем-нибудь запустила ему в голову. В конце строя я замечаю Джуну, и она незаметно качает мне головой.

– Проблемы, мисс Асланидис? – Во взгляде Аттикуса сквозит невысказанный вызов.

Он пытается меня спровоцировать. Не дождется. Почему он сначала заставил меня присоединиться к тренировкам, а теперь пытается отсюда выгнать? Неважно. Я широко улыбаюсь ему.

– Нет, сэр. Пятьдесят. – И добавляю громче: – Пятьдесят один.

Аттикус слегка наклоняет голову и отворачивается.

– Причина ваших слабых результатов не в технике верховой езды. Нокс превосходно вас обучил. Большинство из вас за три года освоило искусство работы с плетью. Но вам не хватает выносливости, силы, расчета и стратегии. И мы это исправим. Будем тренироваться по несколько часов каждый день.

Возбуждение захлестывает меня. Я мечтала об этом целых три года. Пусть не с ним, но все же. Я никогда еще не была так близка к своей цели.

– А как же наши остальные экзамены? – спрашивает Джуна.

– Имя?

– Джуна Рахими.

– Отличный вопрос, мисс Рахими. И я с радостью отвечу на него. – Он выдерживает эффектную паузу. – Остальные экзамены меня не волнуют. Кто будет пропускать тренировки, не попадет на выпускное испытание. Все просто. Ваша судьба зависит от того, какими штормовиками вы станете, а не от ваших знаний по астромантии или философии. Хотите выжить – выполняйте мои приказы. Понятно?

– Так точно, сэр! – раздается дружный хор голосов, и Аттикус довольно кивает. Человек, которого я когда-то знала, исчез без следа. Осталась лишь холодная, жесткая оболочка.

– Шестьдесят, – заканчиваю я счет, и Роуэн с глухим стоном валится на пол. Я сажусь на корточки рядом и кладу руку ему на спину. – Вставай, – шепчу я. – Иначе он еще что-нибудь придумает.

Роуэн цепляется за мой локоть и с трудом поднимается.

Аттикус в упор смотрит на него прищуренными глазами, но в этот момент дверь распахивается, и выражение его лица меняется.

– Вот ты где. – Его голос становится неожиданно мягким. Волосы у меня на затылке встают дыбом. – Я уже думал, что ты сбежала.

– Как будто я могу тебя подвести.

Я оборачиваюсь и вижу ее. Девушку, ради которой он рисковал своей жизнью. Девушку, которую он спас. Я бы узнала ее среди сотен других, потому что их история была подробно описана в нескольких еженедельниках с фотографиями. С одной стороны ее волосы медно-рыжие, а с другой – черные, и они заплетены в косы. Она идет к Аттикусу, покачивая бедрами, одетая в серую форму штормовика.

– Ну что, уже прочитал свою знаменитую речь про выносливость? – подтрунивает она.

Аттикус одаряет ее улыбкой, при виде которой мое сердце на мгновение останавливается. Одна из девушек в строю мечтательно вздыхает.

– Ты меня слишком хорошо знаешь, – отзывается он и, обняв ее за плечи, целует в лоб.

– Без меня ты бы пропал.

Он тихо смеется – тем особенным теплым смехом, который больше не предназначен мне.

– Познакомьтесь, – говорит он. – Это Серена Манчини. Моя правая рука. Она будет помогать мне на тренировках. И предупреждаю: она еще строже, чем я.

– Аллилуйя, – бурчит Роуэн. – У тебя еще есть шанс передумать, в отличие от меня.

Почему я должна передумать? Из-за женщины, к которой он, очевидно, испытывает какие-то чувства? Нет. Я не боюсь ни требований, ни уж тем более ежедневных встреч с ними. Он рисковал жизнью ради нее. Но это его жизнь. И я не стану наказывать себя за то, что когда-то только мечтала об этом.

– Подготовьте своих пегасов. Через десять минут встречаемся на стартовой площадке, – приказывает Аттикус.

Роуэн сжимает мне плечо, но тут же отдергивает руку, словно обжегшись под взглядом Аттикуса.

Я подхожу к Калипсо и приветствую Икара, привычно чмокнув его в теплую ноздрю. Его глаза восторженно блестят. Обычно он сопровождает свою мать и меня на тренировочных полетах, но теперь решение принимаю не я.

– Ты его избаловала, – раздается у меня за спиной голос Аттикуса. – Я подумываю перевести его в другое место.

Я резко оборачиваюсь.

– Это жестоко, – говорю я, не задумываясь. – Ему еще нужна мать. Оставь его здесь, и я обещаю держаться от него подальше.

Аттикус склоняет голову набок:

– Думаешь, справишься?

– Если такова цена, то да.

– Эй! – Серена подходит к нему и без всякого стеснения кладет руку ему на плечо. – Ты кто такая?

Я сглатываю.

– Эйвери Асланидис, – представляюсь я.

Ее брови удивленно ползут вверх.

– Ах-х… – протягивает она.

– Дочь воздушного командира, – быстро поясняет Аттикус. – Та собирательница, о которой я тебе рассказывал. Но она хочет стать штормовиком. Она будет тренироваться с нами.

– Смело. Ты уверена, что хочешь именно этого? – Она задирает край куртки, обнажая плоский, мускулистый живот, но хочет показать мне вовсе не это. Я должна увидеть ожоги и шрамы от ленты времени, которая когда-то пыталась высосать из нее жизнь до последней капли. Но от этой участи ее спас Аттикус. – Это не какая-то игра. – Она поправляет куртку.

– Я знаю, – твердо отвечаю. Я не наивна и никогда не забываю об опасности. Знаю, чего хочу, но объяснять это им не собираюсь.

Я оставляю их, подхожу к гнезду Калипсо и снимаю уздечку с крюка у стены.

– Тебе нечего бояться, – шепчу кобыле, надевая снаряжение. – Я не позволю ему отнять у тебя сына.

Калипсо тихонько фыркает, и в ее тоне слышится тревога. Самка пегаса за всю жизнь может родить не больше пары жеребят. Икар – ее второй сын, и она безумно к нему привязана. Еще полгода назад они делили одно гнездо. Если бы Аттикус узнал об этом, то пришел бы в ужас. Эта мысль заставляет меня усмехнуться. Моя мать никогда не заботилась обо мне – может, именно поэтому мне хочется защитить Калипсо и Икара. Большинство всадников любят своих пегасов, но все равно воспринимают их как животных. Я же считаю Калипсо и Икара семьей. И буду защищать их до конца.

– Вылетайте на север, через ущелья Далмации, – приказывает Аттикус. – Солнце взойдет через три часа. К этому времени вы должны достичь Пелиона.

Пелион – это остров, где когда-то жили кентавры, пока люди не уничтожили их, изгнав в мир легенд, как и своих богов.

– Чтобы успеть, нам придется лететь на полном ходу, – скептически замечает Роуэн. – Обязательно так гнать животных?

– Ты сомневаешься в своем жеребце или в себе? – парирует Аттикус. – Тогда можешь остаться и повторить курс.

– Я просто сказал, – бурчит Роуэн.

– Твое мнение здесь никого не интересует. Мы учимся выживать. Никто из вас еще не бывал в сердце шторма. И поверьте: все, что вы проходили раньше, – лишь детские забавы.

Мы выстраиваемся у стартовой платформы. Аттикус и Серена проверяют каждую уздечку и поправляют все, что требуется, прежде чем дать разрешение на взлет. Мы что, снова на первом курсе? Кто-то из рекрутов впереди недовольно переговаривается. Я стою в самом конце строя и без сопротивления позволяю Аттикусу все проверить. Я правда хочу научиться всему, что он умеет, даже если ради этого придется поступиться собственной гордостью. Серена идет дальше, а Аттикус задерживается у Калипсо.

– Привет, красавица, – мягко приветствует он ее. Персей, его жеребец, стоит позади и тянется к Калипсо, так что их ноздри соприкасаются. Дрожь проходит по всему ее телу, будто он ласкает ее. – Справишься с таким долгим полетом?

Я возвожу стены внутри себя.

– Мы справимся, – коротко отвечаю я. – А что насчет моего дежурства сегодня после обеда? Я должна выполнить норму по сбору времени. Мы успеем вернуться?

Аттикус хватает меня за руку, и я противлюсь желанию отдернуть ее. Его прикосновение, как и всегда, вызывает во мне противоречивые чувства. Он внимательно – и на секунду дольше, чем необходимо, – рассматривает мои линии времени. После вчерашней сдачи они еще достаточно яркие, но долгий полет истощит их быстрее, даже если шторма не будет. С контролем утечки времени у меня всегда проблемы. Я игнорирую тепло его пальцев на своей холодной коже.

– Наверстаешь завтра. На сегодня тебе запаса хватит, и я уже освободил тебя от дневной смены, – сообщает он.

Я выдергиваю руку:

– Впредь я бы предпочла сама решать свои проблемы. И заранее знать о твоих планах.

Он отворачивается от меня и забирается на Персея.

– Не получится. Вы должны привыкнуть, что даже при всех прогнозах бывают штормы, которые обрушиваются без предупреждения. Так что заботься о своем времени. Иначе я тебя больше не возьму. – С этими словами он отталкивается от земли и уносится в ночь.

Мы с Калипсо бросаемся вслед за ним. Так долго и быстро, как сейчас, я никогда еще не летала. Обычно я держусь вблизи Акинфоса, но не могу облажаться в первый же день. Аттикус возглавляет нашу группу, и вскоре мы прорываемся сквозь облачный покров.