Самое тягостное в жизни человека – невозможность познать собственную среду обитания и бытующего в этой окружающей среде самого себя. В больнице за одну ночь появилось столько нового, в том числе универсальный болеутоляющий аппарат, от которого всякого охватит эмоциональное потрясение. Где тут твоим системам познаний и переживаний угнаться за жизнью? Однако, со слов доктора Мэйло, и познания, и переживания твои сотворил резервуар смертных душ… Действие лекарства уже прошло. Страдание вновь наступает, затягивая тебя в путаницу, беспомощность и одиночество. Чувствуешь себя так, будто тебя заморозили и запихнули в контейнер без единой щели. Все поблекло и поникло. Ты еще жив или снова жив, но не знаешь, какой «ты» – настоящий ты. К неожиданно свалившейся на тебя подлой реальности ты ощущаешь глубочайшее отвращение вперемешку с подавленностью, но сделать что-либо ты бессилен. Ты какое-то время претерпевал подмену лечения повествованием, и «больница» – имплантированный тебе в мозг сюжет. И теперь вдруг тебе сообщили, что ты на самом деле «жил» в человеком созданной «пучине», которая тебя воплощала и растила. Вот та палата, где ты пробыл целую жизнь. Умирал ли ты на самом деле? Если да – сколько раз? Кем ты был до смерти или смертей? Как под тебя собрали твое нынешнее тело? Удел твой – колыхания пучка электронервов? Кто тут крестьянин, а кто змей? Ты поднимаешь руку и принюхиваешься, ожидая учуять трупный смрад, но никакого запаха нет.

В это мгновение доктор Мэйло совершает предательское движение, словно желает столкнуть тебя в охваченный пламенем резервуар. Ты рефлексивно уклоняешься. Мэйло кричит:

– Как, и ты бунтуешь?

Когда ты вновь глядишь в его сторону, врача уже и след простыл, он испарился, как призрак. Остался только трясущийся монитор, на котором мелькают портреты различных врачей, в том числе знакомых тебе: доктора Хуаюэ[15], «Царька горы», «Художника», «Скрипачки», с которыми ты встречался еще в самом начале пребывания в больнице… Ты пытаешься окликнуть врачей, упросить их все тебе объяснить, но они равнодушно глядят на тебя. Ты кулаком бьешь по экрану. Бац, бац, бац. Россыпь искр – устанавливаются непроглядная тьма и гробовая тишина. Даже резервуар смертных душ уже не видать. Повсюду разливается пронизывающий до костей холод. Тебе кажется, что из мрака на тебя уставилось множество глаз, вот только ты их не видишь. Ты бежишь сквозь густой туман.

Ты по-прежнему находишься в больнице, этом громадном учреждении, из которого невозможно бежать, сне во сне. Впрочем, в первую очередь стоит жить дальше, а не сушить себе голову тем, в каком состоянии жить. До чего-то сверх этого мысли пока не доходят. Вокруг тебя поднимается мощный ветер, хаотично разливаются потоки энергии, а туман обращается в закрученный вихрь. Ты в такой панике, что бежишь куда придется и наконец запрыгиваешь в какую-то палату. Больные лежат на койках абсолютно без движения. Неизвестно, были ли и они стянуты электронервами и погружены в резервуар смертных душ, беспрерывно умирая и рождаясь. Ты находишь кислородные баллоны, но содержимое из них уже выкачано. В углу комнаты что-то блестит. То ли зеркальце, то ли экран. Приблизившись, ты видишь в отражении собственное юное лицо и седые волосы, выглядишь ты бесом. Так вот какой он, этот «ты». Вспоминаешь, что оказался ты в больнице, когда тебе было сорок лет. И при том, что в тебя попала злокачественная зараза, облик твой был в полном порядке. Но ведь военная врачиха заявила, что ты моложе? Где он, настоящий ты? Ты в ужасе от вида недозрелости в старости. И стыдно, и страшно. Похоже, подобно художнику по похоронам, ты – один из пациентов с синдромом раннего старения. Тебе принять это еще более невыносимо, чем глядеть в глаза мертвецам. Тебе отлично известны страдания, которые испытывают больные почтенного возраста, и мучения эти поужаснее, чем если бы тебя тигр слопал. Ты вытягиваешь руку и начинаешь волосок за волоском с корнем выдергивать седину, словно желая омолодиться. Течет черная кровь, заливает она тебе все лицо. Монитор окропляется брызгами. Ты задыхаешься, нос у тебя синеет, а черты лица искажаются. Разглядывая почти лысую голову, ты пытаешься вообразить себя ушедшим от мира юным монахом, а больницу – принимающей монашескую братию обителью. Только тогда тебе становится чуточку легче.

Из темноты экрана показывается человеческая фигура. Это та врачиха, которая тебя выдернула из «моря», единственный хоть сколько-то близкий тебе в этом мире человек. Она беззвучно вернулась и стоит у тебя за спиной, но ты не можешь разглядеть, отражение это в стекле или нет. Дама отвечает тебе лукавой, но величавой улыбкой лисицы-оборотня. Форма на теле женщины все еще слепит чистотой, но кажется эфемерной, словно дама вообще не носит одежды. В этот раз врачиха заставляет тебя вспомнить о деве бури, духе, который раздувает атмосферу, вкладывая жизненные силы в идолы. Ты мельком замечаешь, что за спиной у женщины – кислородный баллон, и чувствуешь некоторое умиротворение. В этот момент вы с ней заключены в одно и то же стекло в рамке. Ты хочешь посмотреть ей в глаза, но боишься повернуть голову, а то вдруг она исчезнет от того, что ты на нее смотришь в упор. Ты тихо обращаешься к тени в экране:

– Куда ты собралась?

– Ты кислородом подышал?

– Подышал, подышал… Только баллон украли.

– Ох, ну как можно быть таким растяпой в наше время?

– Я только встретился с врачом, похож он был на доктора Мэйло. Сказал врач, что все, творящееся здесь, – от резервуара смертных душ. Дескать, бытие пациентам воссоздали, и тому есть известная цена… Искусственными нейронами пробудили в людях воспоминания о страданиях вследствие бедствия. Только так можно лечить болезни и жить дальше… Это и есть настоящая миссия больницы? К чему ты меня спасла? Я же не по собственной воле бежал из резервуара, не рассчитывал забыть бедствие… – сокрушенно поясняешь ты, словно желая загладить вину, показать себя человеком невинным и порядочным.

– Доктор Мэйло? Его убили мятежники. Ты веришь словам мертвецов?

– Я не вру… Ну да. Может, это не был доктор Мэйло, но это точно был врач, я там много знакомых лиц увидел… Похоже, у меня правда с воспоминаниями неладно, не могу их восстановить, один спутанный ком… Но я помню, что врачи умереть не могут. – На самом деле ты хотел сказать, что в больнице, вероятно, поболее заслуживают доверия слова мертвецов.

Женщина с сомнением, но и с сожалением смотрит на тебя, будто твои слова прозвучали бессмысленно – вполне вероятное осложнение после утопления. Ты ощущаешь, что вся обстановка напоминает одну из необычных историй Пу Сунлина[16]. Однако ты не помнишь среди товарищей по болезни человека под таким именем.

Врачиха замечает:

– Какие бы невообразимые вещи ты ни видел, ничего удивительного в них и нет. Вопросы здесь излишни. Просто мы в больнице – вот и все. И да, она рассчитана на то, чтобы все «жили дальше». В какой форме – не столь уж важно. И это все равно непросто. Никто никого не спасает, можно спасать только себя.

Снова пытаясь поднабраться смелости, ты уточняешь у женщины:

– Я правда умирал? – Ты полагаешь, что, будучи доктором, она должна знать о делах резервуара смертных душ и по какой-то причине просто не желает говорить на эту тему.

Женщина отзывается:

– Отличается ли чем-то смерть от жизни? Это просто отдельный этап или состояние жизни – вот и все. Тривиальный медицинский вывод. Вот скажи: в чем разница между водой и льдом? С позиций микрофизики это просто перегруппировка частиц. Ты же ощущаешь себя сейчас?

– …Возможно. – Твое тело охватывает бессилие, притом что вроде бы кости по-прежнему удерживают плоть, кровь усиленно кипит, а котелок с трудом варит, поглощая кислород и производя боль. Возможно, это все от того, как расставляются и комбинируются частицы. Вот как решается все с так называемым «перерождением»? Пускай ты даже смертная душа, все равно же ты очевидно жив или по крайней мере чувствуешь себя очевидно живым. Факт, свершившийся без твоего участия за счет подобных колдовству медицинской науке и технологиям. Как сознание вновь загрузили в мозг? Неужели точно так же, как богиня-прародительница Нюйва вдула дух в глину? И сколько денег требуют за одно такое дуновение? Женщина, которую ты видишь перед собой, с виду способна разгонять ветра и облака, но вот страдания, скорби и ужаса она тебя не лишила. И к чему здесь универсальный болеутоляющий аппарат? Посовершеннее или подороже он будет, чем резервуар смертных душ? Еще более невероятна эта больница в сравнении с тем, что ты себе нафантазировал. Даже если ты с десяток тысяч раз помрешь и оживешь, все равно тебе не дано разглядеть ее истинную личину.

– Ну вот и ладно. Малой Вэй, сам посуди: все воруют баллоны, складируют воду и пропитание, уносят и прячут в одних им известных тайниках ценные вещи. Смертным душам все это надо? – Разговаривает женщина с терпением и методичностью воспитательницы детского сада.

– Наверно… Не нужно. – У тебя закрадывается подозрение, что она тебя заводит в еще более замысловатый мысленный лабиринт.

Отражающееся в экране круглое личико женщины распадается, покачивается изорванной, но прекрасной рябью, напоминая разогнанное воздушными потоками на какой-нибудь звезде огненное море. И непонятно даже, где тут у зеркала внутренняя и внешняя стороны, где здесь правда и ложь. Ты жадно уставился на кислородный баллон у женщины за спиной, боясь, что она снова тебя покинет. У этого мира будто не осталось сил поддерживать собственную стабильность.

– С тобой все в порядке? – Женщина в зеркале словно придает некоторое значение спасенным ею больным.

– Нет… Да. – По всем твоим порам проходит гнетущее ощущение надвигающегося обморока, но ты обязан перед лицом дамы держаться молодцом, демонстрируя расположение к ней. Она повернула вспять твое человеческое бытие: выудила тебя из напоминающего море скорби резервуара, прервала твои воспоминания о страдании при бедствии, воспрепятствовала тому, чтобы ты примкнул к коварному мятежу больных. Тебе не на кого положиться, кроме как на нее.

Взгляд женщины ледяным ветром проносится у тебя по хребту, будто ставя на тебе штампик «ОТК». Стоя, ты и впадаешь в забытье. Разреженный и хилый гемоглобин не в силах поддерживать твое тело и волю. Тебе будто снится сон. Снова утопаешь ты в разлившихся красным и черным водах, затягивают они тебя обратно в смерть. Хватает тебя какое-то чудище. Ты молишь женщину о помощи, ты хочешь жить, не хочешь ты быть смертной душой. Тебе будто порку задает отец, и ты обращаешься за милостью и покровительством к матери. Женщина тебя обнимает, но вдруг вытягивает руку и выдирает тебе сердце. Тебе не улизнуть, вот ты и кричишь даме в ответ:

– Мы – один человек! Мы – один человек!

Ты пробуждаешься, смотришь в экран. Женщина вцепилась дейнонихой в поддерживаемый на весу кислородный баллон, сдвинула голову набок и присосалась к вентилю. Надышалась чуток и еще припала, а в перерывах пьет из прибереженной фляжки. Напоминает тебе эта картина всех тех женщин, с которыми ты прежде сталкивался, словно эта дама – их перевоплощение. Перехватывая твой взгляд, женщина нисколечко не смущается.

– Дай тоже подышать, – просишь ты. Женщина впихивает кислородную трубку тебе в рот. Сыро-сладкий вдох врывается в горло.

От растерянности ты увлекаешься и хочешь еще попробовать вина. Женщина рукой обхватывает тебя прямо со спины и сбоку подносит горлышко фляжки тебе ко рту.

– Кто же это распорядился, чтобы ты моим пациентом стал? – спрашивает она. Ты пристраиваешься к горлышку, и тебе в голову сразу бьет кровь. Во фляжку вместо вина залили медицинский спирт. Местные – совсем незаурядные люди. Ты не выдерживаешь и откидываешься головой назад к женщине, оказываясь между ее грудей, дрожащих безбрежными водами. – Бухарики, бухарики, все мы – алконавты! – Она хохочет, показывая на покачивающееся в экране изображение.

Ты откликаешься:

– Все разом пьяные черти! – И думаешь, что ты в самом деле черт. Однако в тот самый миг, когда спирт устремился тебе в глотку, ты с изумлением понял, что ты – человек, а не мертвец. – Если бы не было такой замечательной штуки, как спирт, то, конечно же, по меньшей мере половина всех мудрецов, населяющих цивилизованную часть Космоса, вымерла бы. И тогда не было бы уравнения Дрейка[17]. – Ты хватаешься за возможность показать, что в тебе есть капелька юмора, хочешь понравиться женщине, но неожиданно ощущаешь, что дрейковское уравнение, к сожалению, связано с больницей. Вглядываясь во все более и более сливающиеся воедино два облика в зеркале, ты вдруг выпаливаешь:

– Раз уж ты не помнишь, кто ты такая, то я буду звать тебя Сяцюань[18]. Это было имя моей дочки. Выпил – и вспомнил. У меня же была когда-то семья. Был я зрелым, опытным мужчиной. Дочь моя была похожа на тебя. Она тоже работала в больнице, летала на спасательном вертолете, тоже была девой бури. Много лет прошло, и она выросла. Только я утратил с ней связь…

По твоим воспоминаниям, больница лишила больных семьи, отказав государству во всех поддерживающих его столпах и доведя продержавшийся многие века социум до провала. И судя по тому, что тебе открылось сейчас, это стало предпосылкой для создания резервуара смертных душ. Так чем же было то самое бедствие? Неужто в самом деле произошел весь этот вздор? В это мгновение ты все еще надеешься на то, что врачи и больные будут заодно, одной семьей, сплотятся и вместе преодолеют смертельную опасность. В любом случае пределы, отделяющие мертвых от живых, попраны. Раз уж начал – доводи до конца. Ты еще плотнее вжимаешься в плотно сплетенные грудные мышцы женщины, словно они настил, смягчающий посадочный удар космического корабля. И дама профессионально подпирает тебя своим деликатным телом.