По пробуждении на следующий день она увидела, что больница продолжала возвышаться на том же месте, что и прежде, и вздохнула с облегчением. Строгие здания заполняла великая пустота. Ни врача, ни медсестры, ни больного.

– Кто-нибудь есть? Выходите поскорее! – крикнула она. Никакой реакции. Женщина пошла осматривать больницу. Кругом царило опустошение, даже от мутантов-полулюдей не осталось ни следа. Женщина добрела до крематория, увидела, что пламя уже потухло. В результате потребление энергии упало до нуля, всюду установилась мертвая тишина. Замерла жизнь, остановилось движение. Чистейшая обитель, заключенная между морозным Небом и заснеженной Землей.

– Есть тут кто? – завопила женщина. Даже эхо ей не ответило. Она бесцельно побродила, пока не отнялись ноги, а тело не похолодело. Она подняла глаза к Небу и заметила, как одно за другим с него исчезали светила. Подумалось женщине: «А я-то почему еще жива? Кто я такая?»

С помощью комплекса мозгов пациентов, начальников больницы и павлинов она набросала техническое задание, переслала его в производственный цех, собрала терминал дистанционного лечения, стала пробовать через него выйти на связь с внешним миром. По прошествии двух дней она выудила свободно витавший в эфире многосекционный блок информации. Только он оказался нестабильным и нечитабельным. Еще через три дня она перехватила сигнал, из которого получилось выудить пакет данных. Она не могла разобраться, что это было: информация о запоздавшем подкреплении или сведения о подготовке к зачистке места бедствия от трупов и прочего. Женщина попробовала дешифровать сообщение, но вышло черт знает что. Минул еще один день, и вот ресивер вывел четырехмерное изображение: неподвластный времени и постоянно меняющий длину сторон многогранник. Вращаясь, он издавал невнятные звуки, видимо, сгенерированные машиной. Фигура поинтересовалась:

– Хочешь отправиться по ту сторону моря?

– Если можно освободиться…

– Не хочешь быть начальницей больницы?

– Не…

– Так просто отказываешься от такого наследия? Оно же стоило стольким людям крови и жизни.

– Я…

– Предупреждаю тебя, что если мы столкнемся с асимметричностью информации, то никакой свободы не будет.

– О чем ты?

– Больше всего информации – у начальника больницы. Нет информации – нет свободы.

– Вот с этим загвоздка… Начальник больницы умер.

– Мда, это был человек больших амбиций при малых способностях, он сам себя загнал в тупик. Очень рискованное это дело – больницей управлять. Ведь речь идет о человеческих жизнях.

– И что мне теперь делать?

– Мы можем с тобой обменяться. Передай мне всю имеющуюся у тебя информацию, а я тебе пожалую свободу. Однако сможешь ли ты перебраться на ту сторону моря – это уже вопрос твоей собственной удачи.

– Кто ты? – Она подозревала, что это может быть очередная западня, что фигура взывает к заключенной в ней нечистой силе.

– Лучше не спрашивай. Есть очень много вещей, которых ты вовек не поймешь. Масштабы Космоса за пределами твоего воображения. Да и за Космосом открывается еще один Космос.

– Я правда кое-что разузнала, но это главные тайны больницы. С какой стати я должна тебе их сообщать?

– Делай что хочешь. – Фигура говорила безразлично, даже властно.

– Ладно, передам я тебе данные, а ты дашь мне свободу. Я решилась оставить больницу, никакое ее наследие мне не нужно. Я сюда больше не вернусь, – почти огорченно сказала она.

– А, так ты еще и женщина… Точно хочешь уйти? Сама будешь нести ответственность за свое решение.

– Да, я не ребенок. – Она подумала про расползшихся по больнице детенышах, наглядным примером которых служил Ян Вэй. В сумме с Вебером и Отроком-не-рыбой получался недурной блок единомышленников с чудесными способностями, набор персонажей для манги.

Она переслала комбинации заключенных в ее теле воспоминаний изображению, как получила их – так и отдала. Она побыстрее распростилась с только что сочетавшимся с ней браком супругом, оборвав этот краткосрочный союз. Будто сняла с себя обузу. Но с исчезновением бремени наступило отчаяние. Вдруг она просчиталась?

– Как мне покинуть больницу? – спросила она.

– Это запросто. Иди от крематория. Поверни налево, там будет вспомогательный тоннель. Спускайся в него, увидишь рельсовые пути – по ним больница прежде получала снабжение. Это самая большая военная тайна. По Второй линии доберешься до Десятой, на перекрестке Десятой и Тринадцатой линий будет стоять гондола. Садись в нее – так ты и выберешься. Не забудь взять с собой чего-нибудь попить. Сначала надо сберечь жизнь. Это предусловие свободы.

В больнице отключилось водоснабжение. Зато всего остального было вдоволь. Она собрала человеческой крови, спинномозговой жидкости, мышц, мозговой ткани, все погрузила в медицинские пакеты, собрала вместе, к тому же отыскала несколько кислородных баллонов, еще провела некоторые противомикробные мероприятия. Пошла женщина по идущему под крематорием проходу. И в самом деле там обнаружилась заброшенная железная дорога. Какое-то время это место служило логовом павлинов. Валялось здесь множество высохших скелетов птенчиков. Это все были детища лабораторий. Пол был покрыт нагромождениями опарышей. При дальнейшем спуске вниз нашлись и останки людей. Повернув голову, женщина отметила, что над больницей затухло пламя. И подумала: а ведь тот больной по имени Ян Вэй, мужчина, который втемяшился ей в голову, с самого первого момента попадания в больницу подумывал о побеге, и в результате она совершает бегство за него. Забавно. И для кого она это делает? Для себя? Для него? Наверное, это не имеет значения.

На перекрестке Десятой и Тринадцатой линий женщина действительно нашла гондолу как из-под аэростата. Создавалось впечатление, будто кабинка ее одну ждала. Женщина прошла внутрь. Внутри тоже лежали скелеты, видимо, первые беглецы, которых сюда заманили. Она остановилась в нерешительности. Затем ее взгляд метнулся к запятнанным кровью скафандрам. Она выбрала себе один и переоделась. Поехала гондола по рельсам вверх, в темноту. Мало-помалу начало светать. Выбралась.

Она стояла на поверхности Марса. Взгляд назад – одни чернеющие развалины у основания щитовидного вулкана. И никого живого – ни врачей, ни больных. Вокруг не видно человеческих следов. А заодно и признаков какой-либо инопланетной жизни. Вообще ни намека на эпоху медицины или войну за медицину. Ничего такого, за что она могла бы зацепиться в этой обширной пустоте. Ведь и для врачей, и для пациентов больница представляла собой костыль, без которого они и шагу не могли ступить. Поэтому даже в Космосе необходимо было в первую очередь обзавестись больницей. И несмотря на всю психологическую подготовку, которую устроила себе женщина, реальность вызвала у нее ощущение тяжелого недомогания.

Женщина покинула нагорье и пошла на север. Она увидела похожие на нити паутины сплетения пересохших каналов, на берегах которых размещались поврежденные лечебные машины. Она шла, ориентируясь по линии горизонта. На краю не то неба, не то земли возвышалась черная стена. Поговаривали, что надо было туда идти, чтобы перебраться на ту сторону моря. Чувствуя голод или жажду, женщина обращалась к запасам крови и мяса, уже не зная, кому они принадлежали: больным, врачам, обезьянам или получеловекам. Она тревожилась, не подхватит ли и она какую-нибудь заразу, и после пищи принимала лекарства.

Наконец, женщина увидела какие-то почвенные отложения, непрерывный отпечаток береговой линии, как на море. Ущелье или впадина также были начисто лишены воды. По имеющимся данным, марсианские моря просуществовали совсем недолго. Рядом с «побережьем» размещались крупные руины, похожие на больницу или ее часть. Эти здания, видимо, построили прежние люди или инопланетяне. Однако, согласно парадоксу Ферми, инопланетяне никогда сюда не наведывались. Значит, это так эволюционно еще живая больница пыталась саму себя воспроизвести?

Останки больничного корпуса окружала красная пустыня. Местные дюны вздымались на высоту двести-триста метров, походя на затвердевшие водные валы. А камни необычных форм напоминали высохшие китовые скелеты. Женщина смотрела на красивые ледяные облака и утреннюю дымку на фоне непонятно для какой цели воздвигнутых человеческой рукой металлических столбов на равнине.

Внезапно началась пылевая буря. Женщина спряталась в громадных обломках. Она чувствовала себя изнеможенной. Перед сном она привязала себя веревками к конструкциям. В голове струились обиженные мысли. К чему она вышла на эту прогулку? От минутного запала? Шутки ради? За информацией о нем, за его свободой? Обманом вынуждают людей жить дальше. Что это, как не еще одна концепция, где пытаются свести концы с концами, а все равно ничего не выходит?

По пробуждении она обнаружила, что все еще жива, не зная при этом, осталась ли она тем же человеком, которым была накануне. И тут ее внимание привлекла сверкающая в углу руин вещица. Это была черепушка ребенка, в чертах которого угадывалось сходство с Ян Вэем. Неужто он следует за ней одной дорогой? Но после тщательного изучения стало понятно, что это всего лишь подделка с впалыми глазницами и вздернутым носиком, похожая на образцы прикладного искусства работы самого Вебера.

Оглядев разрушенные стены, женщина отметила в них великое множество пещер и углублений, в которых стояли или сидели каменные изваяния. Подобно врачам, скульптуры были облачены в белые халаты, на их лицах застыли ревностно-торжественные гримасы, у груди статуи держали крестики, по большей части у каменных людей отмечалась нехватка конечностей. Кто выстроил подобные изваяния на Марсе? Все это будто указывало на более глубинный смысл устройства больницы именно здесь.

Женщина покинула руины, пошла дальше. Пройдя триста с чем-то метров, она взглянула назад. Каменные гроты напрочь исчезли, словно мираж на море.

К вечеру она заметила на небе созвездия, блестевшие наподобие россыпи таблеточек. Опускалась ночь, оскверненной кровью оседало на ней сияние светил. Женщина принялась вспоминать свою жизнь, но по загадочной причине не смогла вызвать у себя ни обрывка логической мысли. В сновидениях ей привиделся Ян Вэй. Она увидела его у себя в теле, в животе, в кишках, в мозгу, в матке, точно это ее собственный малыш. Вот так они из жизни в жизни сплетались, а затем расходились.

Когда небо посветлело, женщина продолжила путь. Запасы мяса и крови почти что иссякли, подходили к концу и медикаменты. На пути ей так никто и не попался, кто мог бы перевести ее на другую сторону моря. Может, ее обманули? Или у нее галлюцинации или наваждения? Она требовала от себя продержаться еще немного. Это она по собственной воле бежала из разрушенного Эдема, никто ее не изгонял. Если в таком больничном покое и имеется Всевышний, то он будет очередным больным.

Передвигалась женщина уже хаотично, рассеянно, точно в танце, походя на птичку в предсмертных судорогах. Ее почти что оставила уверенность. Но вдруг она наконец-то добралась до той линии горизонта, к которой стремилась все это время.

Черная стена оказалась чередой несметных реактивных установок, замалеванных красными крестами. Все уже пришло в запустение. А далее простиралась все та же безбрежная пустыня.

Женщина чувствовала, что она на исходе, сил идти дальше у нее не осталось.

На верхней части пусковой рамы между ярких скоплений звезд взгляду открывалось похожее по форме на водоворот пламя, источавшее сухой, но красивый холодный свет, который складывался в объемный цветок лотоса. Женщине это напомнило больничный крематорий. Ослепительный бутон раскрывался, постепенно приближаясь к ней.

Она вдруг поняла, что это, скорее всего, мифический одинокий странник, который в Космос отправился на поиски Будды: челнок монашеской экспедиции.

Должен был наступить день, когда они прибыли бы на Марс, чтобы увидеть оставшиеся на нем руины больницы.

Ради этого одного дня больница все это и сотворила с собой?

Столько людей погибло, и все – ради этого момента. Все события и процессы обрели причину и цель. А вот почему надо было встречать экспедицию? Этого никто не знал.

Точно так алгоритм решил.

До ее ушей донеслось стрекотание, будто целая стая птиц вышла на поиски своих пар. Сотканный из множества тонких нитей наподобие арфы световой столб пробил атмосферу и стал постепенно приближаться, благо появился он прямо перед женщиной. В рассеянности она безвольно ухватилась за него и стала карабкаться вверх, поднимаясь к тем искрящимся в круговом движении наичистейшим лепесткам. Руки и ноги уже не ощущались ее собственными, не понимала она и то, за что они держались. Глаза ее все сильнее слипались, и на полпути она чуть не упала. Но непонятно откуда взявшаяся сила поддерживала или тянула за собой. Женщина все продвигалась к искрящемуся предмету, форма которого в каждое мгновение переживала с десяток тысяч перемен. По центру пестика и тычинок вдруг вырвался красный крест странной формы.

Она добралась до основания цветка. Женщину накрыло величественным сиянием, ее залило бликами, точно на море. Крест расправил окончания подобно лопастям ветряной мельнице. Это оказалось рукотворное сооружение диаметром в тысячу с чем-то километров, поверхность его была скользкой и ровной. Женщина парила в воздухе, не понимая, что ей предпринять. И тут один из участков картины перед ней стал прозрачным, будто полностью лишившись всякой материи. К ней приближался белый свет. Женщина, кажется, слышала знакомые голоса. Ее тянуло вперед, но одновременно казалось, что она сама летит на вдруг выросших крыльях. Влетела она в узенький блестящий тоннель, промчалась по нему, точно по родовому пути. Затем она понеслась вверх. И тут она лишилась чувств и впала в продолжительный сон.

Неизвестно сколько времени прошло. Наконец женщина открыла глаза и обнаружила себя на белой койке, похожей на операционный стол. Вокруг нее все было устроено наподобие отделения интенсивной терапии. За окном открывался вид на сплошную череду напоминающих храмы и святилища сооружений, складывавшихся в некое подобие заснеженных гор. Крыша застилала крышу, башня возносилась над башней, и все сияло холодным блеском. Все поверхности утыкали могильными камнями модифицированные красные кресты. Их навершия вращались точно головки разом повернувшейся группки танцовщиц. Фоном всему служило равномерно алое небо с бесчисленными «таблеточками-лотосами», распространявшими вокруг желто-белое свечение.

К ней подплыли две человеческие фигуры в белых одеждах: мужчина и женщина, по виду дети, с большими бритыми головами, маленькими телами, глазами-блюдцами и крестиками на шеях.

– Приветствуем вас, благодетельница, – произнесли фигуры.

– Где я? – спросила женщина. У нее возникло ощущение, что ее воскресили.

– На корабле, – ответил юноша.

– А почему здесь все такое красное? Глазам больно. – Она бросила взгляд на небосвод.

– Это не красный, а черный. Красный – это черный поверх черного, – откликнулась девушка.

Снова с миром случилась метаморфоза, подумала женщина. Она вспомнила, что та таинственная фигура на Марсе ей говорила: «За Космосом открывается еще один Космос».

– Как вас зовут?

– Чжифань, – ответил юноша.

– Жунянь, – откликнулась девушка[66].

Женщина отметила, что новые знакомые были вылитые скульптуры, которые она видела в заброшенных пещерах на Марсе.

Чжифань и Жунянь вывели женщину на площадь перед святилищами. Это было необъятное пространство, подернутое благодатной сизой дымкой и покрытое искусственным лесом – заслоняющими небо и солнце целебными растениями и кустарниками. На ветках пристроились стайки павлинов. Под красным заревом несметное множество прекрасно сложенных мужчин и женщин в белых халатах с самым безмятежным видом произносили вслух заповеди и кружили вокруг деревьев. Сразу вспоминалась картина «По реке в День поминовения усопших»[67]. Эти люди по облику тоже напоминали детей, сияли у них глаза, в движениях проявлялась живость, в их телах будто навечно поселилась молодость, но одного взгляда хватало, чтобы распознать небольшие признаки заболеваний. Некоторых из людей женщина вроде бы даже знала. Она увидела профессора Ваньгу, доктора Хуаюэ, доктора Мэйло, доктора Линая, доктора Дато и многих других врачей и администраторов различных отделений и отделов, а также прежних больных: Сюаньцина, Цзинпая, Юдина, Лоуби, Юндо, Ганьцзо, Шаньсая… И, конечно же, Руссо, Вебера, Эддингтона и Эйнштейна… Да и Отрок-не-рыба был здесь. Наконец, присутствовал здесь и человек, очень походивший на Ян Вэя. Вольно лилась песня:

Она невольно подхватила знакомый мотив вместе с окружающими. Потом рефреном прозвучали следующие строки:

Чжифань и Жунянь объяснили женщине, что все пассажиры на судне жили тридцать тысяч лет назад. Предыдущий жизненный цикл Космоса уже давно закончился. Сделали дубликаты всех существ, собрали рассеянную во времени и пространстве информацию, и как только настал соответствующий момент – все воскресло. Этот процесс синхронизирован с нарастанием энтропии, называют его «призванием душ».

– То есть это обновленная версия резервуара смертных душ? – удивленно спросила женщина. И она, что ли, тоже давно умерла?

Молодые люди улыбнулись, снисходительно глядя на нее.

– Космос состоит из осколков покойников, – пояснил Чжифань.

– И нам требуется лишь собрать их обратно вместе, – добавила Жунянь.

– Однако на этот раз у нас все скорректировано на модель вечной жизни.

– Бессмертная система нирваны[69] – вот действительный мир.

Пассажиры все располагали человеческим обликом. Как и прежде, физическое тело было вещью труднодостижимой.

Чжифань объяснил:

– Человеком быть интересно. В бытии лягушки никакой прелести нет.

Жунянь заявила:

– В истории не хватает пространства, чтобы схоронить как подобает всех покойных. В реальности более чем достаточно просветов, чтобы вместить в себя всю жизнь.

Они рассказали, что в этой системе жизнь могла существовать также в форме энергии, цифр или идей, это для всеобщего удобства предпочитали оформлять жизнь в виде бренной оболочки.

– Сколько бы ни гибла наша внешняя оболочка, она всегда может переродиться, – объявили Чжифань и Жунянь.

Ребятишки повели женщину на экскурсию. Все вокруг было вроде как знакомо. Храмы были выстроены по подобию амбулатория и стационара, с палатами, крематорием и столовой – будто тщательно перекопированные по материалам из музейного хранилища экспонаты.

Больница разделялась на четыре основных отделения: страдание, его причины, его конец и путь к этому концу[70]. Пассажиры на челноке совершенствовались. Но зачем? Ведь местные люди умереть никак не могли. Женщина видела группки прогуливавшихся туда-сюда людей в одеждах врачей и больных. Слышались лозунги:

– Все непостоянно, все чувства суть страдание![71] – На их лицах читалось умиротворение.

Женщину ввели в Зал Великого героя[72]. Над алтарем кружился, огибая золотое изваяние Так пришедшего[73], луч красного света, формой напоминавший большую птицу. Чжифань и Жунянь попросили женщину его подлечить.

– Подлечить? – Ее изумлению не было предела. Обескураженная, точно ее только что вырвали из сновидения, женщина глядела на трепещущее пламя. У огня, кажется, было множество глаз. И пламя, в свою очередь, пристально наблюдало за ней с нежным благоговением и любопытством.

– Именно. Это сокровище, обеспечивающее покой всего судна. Вы, вероятно, забыли, как создали аппарат. Мы очень долго вас искали.

– Вы, наверное, шутите. – Ей сразу показалось, что все здесь неправильно, почувствовала она весь вымученный тусклый вздор, развернувшийся на этом огромном челноке.

– Нет, мы нуждаемся в вашей помощи, благодетельница, – чистосердечно заявила Жунянь.

– И что я должна делать?

– У Аппарата утилизации жизни случился недуг, и только вы способны его вылечить. – Тон Чжифаня не оставлял места для споров.

– «Аппарата утилизации жизни»? – Она снова посмотрела на искрящуюся в полете штуковину. – А разве ваши пассажиры не бессмертны? Я всего лишь слабая женщина…

Она задумалась: потребляла в пищу кровь и мясо покойников, перенесла с десяток тысяч трудностей, из руин марсианской больницы добралась сюда – и все это только ради этого? Впрочем, возможно, все это «предсмертные» переживания.

– Нет, вы не обычная женщина, вы – военная врачиха, – со всей ответственностью заверила Жунянь. Она сняла крестик и почтительно повесила его на шею женщине. Чжифань сбоку рассеянно улыбался. Лицо его выражало полный покой.

Незаметно – об этом можно было судить по времяисчислению на корабле – минуло двадцать лет. Женщина каждую неделю один раз отправлялась в Зал Великого героя. Поначалу она сидела там целыми днями. Теперь же корень недуга в Аппарате утилизации жизни был излечен, и к устройству вернулось «состояние здоровья». Аппарат снова мог осуществлять смертную казнь вечно живущим.

Женщина приняла свое новое положение: создательницы и исцелительницы Аппарата утилизации жизни. Черты ее оставались такими же, как двадцать лет назад.

Люди в системе не считались престарелыми. Про себя женщина величала их «небожителями».

Изредка она сокрушалась, что тридцать тысяч лет пролетели за один щелчок пальцев, что предшествующий мир действительно безвозвратно прекратил свое существование. Однако человечество все же обрело еще одну жизнь, к тому же в состоянии бессмертия. Непонятным оставалось следующее: к чему Аппаратом утилизации жизни прекращать такую вечность? С точки зрения женщины, это было равнозначно «вмешательству человека в природу вещей». Ранее звучала мысль, что смерть – занятие, с которым нет необходимости спешить, дело, с которым сколько ни мешкай, все равно не пропустишь, праздник, который наступит в обязательном порядке. А теперь без содействия машин никто не мог умереть.

Чжифань пояснил:

– Платон – первый человек, задумавшийся о категории вечного бытия. Он считал, что весь насущный опыт есть проекция вечности. А смерть – явление тихоходного мира, где людям для долгосрочного сохранения собственного вида приходится зависеть от быстротечности индивидуальной жизни. Эти люди тоже все мечтали о долгой жизни, но сделать ее реальностью не могли.

Жунянь добавила:

– И все же в тот момент, когда мучительные ожидания и устремления достигли крайней точки, возникла и вечная жизнь. Она столь же естественна, как вдох, потому что бессмертие отвечает природе Творца. Неисчислимые жертвы, принесенные потоку времени, увенчались победой над смертью. Это как вернуться на родину. Нам открыли настежь врата к вечной жизни, которые будут оставаться распахнутыми во веки веков.

– Тогда почему требуется ставить точку в жизни? Разве так уж плохо жить всегда? – спросила женщина.

На лицах Жунянь и Чжифаня проявились таинственные улыбки.

– И в бессмертии уже достигнут известный предел.

Космический челнок назывался «Махамаюри»[74]. Отбыл корабль с той стороны моря. И направлялся он туда же, по ту сторону моря.

Женщина и Ян Вэй сочетались браком, создали семью. Мир вновь откатился к системе «один муж, одна жена». Самосовершествующиеся получали от домашней жизни форму, чувство, понимание, волю и познание человеческого бытия, воспринимали отцов, матерей, сыновей и дочерей в качестве заклятых врагов, что задавало основы возвращения к жизни. Но семейный прожект выступал лишь предпосылкой, квалификационным испытанием для прохождения в условный финал. Решала, кому умирать, а кому жить вечно, все равно машина.

Двадцать лет назад машины обнаружили в сознании у Ян Вэя признаки существования женщины, нашли и вернули ее на челнок и поручили ей исцелять Аппарат утилизации жизни, чтобы тот вновь пустил в ход клинок отнятия жизни. И во всем этом у женщины не было никаких альтернатив.

Помимо ухода за аппаратом, женщина целыми днями жила бок о бок с Ян Вэем, повторно переживая боли преходящей жизни, вновь опробуя наслаждения соития мужчин и женщин. Последние выражались в глубинных ночных страданиях – иными словами, обретении еще большего удовольствия. Все вернулось к плоти. Люди заново увлеклись материальными формациями. Жить – чохом обладать всем. Ласки, жевание, глотание, спаривание, умывание, сон, грезы, бег, прыжки… А ведь по-настоящему хорошо иметь все и сразу. Вонючие кожаные мешки вовсе не никчемные и избыточные безделушки. И при этом едва надоедает человеческий облик, как сразу же зарождается мысль о том, а не лучше ли умереть. Именно поэтому бессмертие опосредуется желанием смерти.

У нее и него родился мальчик. По ее ощущениям, деторождение представляло собой непостижимый процесс. Каким образом этот малыш нашелся именно здесь? Вот так нежданно-негаданно… Он появился из ее живота по всем правилам, измазанным свежей плотью и кровью, а не как мираж, взращенный электронервами. Когда он появлялся на свет, она испытала боль разрешения от бремени. Это счастье резервуар смертных душ ей предоставить не мог. Супруги намеревались вырастить из мальчика врача и по совместительству больного. Пассажиры собиралась до исхода подменить больницей самих себя, через игру во врачей и больных пройти закалку страданием, пережить крайние боли, обрести опыт блаженства, подготовиться телесно и морально к кончине. Только при соблюдении всех этих условий могла быть надежда на избрание Аппаратом утилизации жизни.

В самом начале своего пребывания в этом мире женщина любила выходить на смотровую площадку и наблюдать за всем вокруг. С той точки открывался вид на Большое море. Море для одного-единственного корабля. Реющий красной тряпкой безбрежный океан, полный снизу доверху несметными светилами. А звезды таблеточками раскидали по этой красной ткани. На том конце созвездий находилась она: та сторона моря.

Временами женщина почти слышала в ночном небе грохотание пушек, дробивших галактики и превращавших небесные чертоги в огненное море. Взлетала большая птица, гневно потрясая серебристым оперением, сияя золотистыми глазами, расправляя огромные крылья, храбро и мощно проносилась птаха через наполненный пороховым дымом небосвод, ловко и скоро пробивалась она через укутанное тучами Большое море. В ушах женщины звучал отголосок декламируемых кем-то строк: «Пусть сильнее грянет буря!..» [75]

Увлеченно разглядывала эту картину женщина, заодно размышляя: действительно ли этот Космос – груда осколков мертвецов? Ничего Космос не говорил и при этом все что угодно объяснял. Многие лета суть одно мгновение; мир – пылинка. В любом космосе смерть и бессмертие есть одно и то же. И бегство двадцать лет назад или тридцать тысяч лет назад с Марса оказалось лишь репетицией к предстоящему грандиозному представлению.

Женщина вспомнила, что в том мире, где она изначально находилась, человеческое бытие было сродни утренней росе в своей эфемерности. Прогресс в лечении не увенчался долголетием. Люди все равно обязаны были гибнуть, причем смерть удивляла опрометчивостью и многообразием. Женщина стала очевидицей Второй мировой войны. В ходе той бойни неприятели и наши все перебрасывались бактериологическими бомбами, поубивали несколько миллиардов человек, заодно опустошили всю планету. А началось же все с сущего «пустяка»: в 1983 году Адольф Гитлер в нацистской Германии распорядился провести эвтаназию дефективного ребенка с врожденными отклонениями, следом, в 1989 году было положено начало истреблению детей с умственной отсталостью и телесными аномалиями, в дальнейшем предавать смерти принялись и умалишенную молодежь[76]. Затем объектом истребления стали все «неарийцы». В конечном счете умертвили шесть миллионов евреев, в том числе некоего Эйнштейна. Все увенчалось массовой резней человечества…

После войны она посетила тематический парк под названием Освенцим, осмотрела выставку произведений искусства: морозильный шкаф, газовая камера, крематорий, бактериологическая лаборатория, виселицы, неисчислимые очки, ботинки и чемоданы, а также двадцать тонн волос мучеников – свидетельства того систематического биоцида. Добрая половина замешанных в этой бойне исполнителей была докторами медицины. Женщина также увидела там оставленную Эйнштейном посмертную рукопись, с формулой, которую по настоящий день никто не смог разгадать.

Иногда женщина строила догадки: может быть, ее подлинная личность – один из нацистских врачей в период Второй мировой войны? Революции, бунты, потрясения, войны, резни – все это исполнялось под знаменами «рождения здорового потомства» в эпоху, когда медики получили возможность вершить судьбы. На фоне общемирового угасания следовало обеспечить дальнейшую жизнь меньшинству. Однако разве не все те же самые функции выполнял на космическом челноке Аппарат утилизации жизни? Не совсем. Машина была рассчитана не на поддержание здоровья и выживаемости ВИП-пассажиров и не на контроль и ликвидацию «телесных вторжений экзогенных неполноценных элементов». Напротив, она развернула свое действие в отношении всего сущего на челноке. Это было средство добровольной зачистки членов организации, лишение их права на вечную жизнь. Женщина постепенно осознала, что никакой жестокости во всем этом не было, даже наоборот, такие мероприятия проходили при общем ликовании: каждый, которого признавали подлежащим утилизации, проводил по этому случаю банкет, на котором его или ее поздравляли, точно счастливец обзавелся новорожденным малышом.

Женщина уже по привычке, а не для руководства общей работой, заглядывала в Зал Великого героя. Повседневную рутину на себя взяли Чжифань и Жунянь. Женщина только давала отдельные распоряжения. Врачи и больные, напоминая монахов в белых одеждах, добросовестно поклонялись аппарату в тенях статуй Будды. Из ящика для пожертвований рвался наружу длинный список утиля. Под размеренные удары по деревянным рыбкам рабочие набожно подставляли ритуальную утварь, совершая жертвоприношения Так пришедшему. Затем начался общий молебен.

В тот день женщина увидела в списке знакомое имя. Она изобразила невозмутимость. Ее сына признали утилем. Ему только исполнилось пятнадцать лет. Машина рассудила, что необходимо было зачистить связанную кровным родством с женщиной жизнь. Аппарат крайне избирательно подходил к выбору подлежащих зачистке целей среди постоянных жильцов челнока. Такая модель отсеивания восходила к заложенному женщиной еще тридцать тысяч лет назад алгоритму.

Колени женщины обмякли. Она была реликтом стародавних времен и тем самым отличалась от этих людей, предвкушавших смерть. Монахи в белых одеждах не понимали ее логики, предпочитая благоговеть перед нею. Она же была им Творцом, богиней, благодетельницей, дарующей смерть. Они преклонялись перед нею.

Сыну предстояло вскоре выпуститься из мединститута, официально стать приверженцем самосовершенствования, и все это было во имя того, чтобы настал день его утилизации. Что тогда его мать так разволновалась? Женщина задумалась: если бы она двадцать лет назад знала о том, что наступит этот день, то взялась бы она за исцеление машины? А если бы тридцать тысяч лет назад знала об этом, то создала бы вообще такой аппарат? Да что там говорить: если бы она пятнадцать лет назад знала об этом, то вышла бы она за Ян Вэя, родила бы ему ребенка?

Заведомо понимая тщетность последующих усилий, женщина все же лелеяла надежду, что Аппарат утилизации жизни ошибся. Решив действовать по наитию, она попросила Чжифаня и Жунянь помочь ей выполнить проверку. Они прошлись разок по всему технологическому процессу с кармическим устройством. Все было верно. Тупо разглядывая значок смерти, женщина старалась взять себя в руки. Чжифань и Жунянь взирали на нее со спокойствием водной глади, позволяя себе лишь толику скорбного сочувствия. Она попросила их сохранить тайну. Блаженные равнодушно отозвались:

– Принято.

Женщина подняла голову и увидела, с каким удовольствием запрыгал свет в форме красной птахи. Будто это по лицу Так пришедшего разливалась сострадательное безразличие.

Сына женщина воспитала одна. Пятнадцать лет назад, вскоре после рождения малыша, на утиль списали Ян Вэя, мужа женщины.

Женщина решила повидать сына. Она должна была поздравить его. Любой другой человек при новости о том, что на него пал выбор Аппарата утилизации жизни, обязательно восхитился бы. Большим успехом считалась бы утилизация такого юного сына, к тому же учившегося на врача и больного. Возможно, машина тем самым хотела снискать ее расположение и благодарность?

Женщина прибыла в мединститут. Сына она нашла во врачебном кабинете. Паренек как раз делал себе инъекцию в живот. Как и все остальные юные доктора и пациенты, сын прошел через воображаемый мир боли, где он переболел диабетом, испытал на себе все радости хронического недуга и извлек из этого опыта те насущные уроки, которые приличествуют монаху в белых одеждах. Сын вроде бы еще не знал, что его записали на утилизацию. Соответствующее извещение должны были доставить несколько позднее.

Увидев мать, сын тотчас же прекратил процедуру и недовольно вытаращил глаза. Рядом с ним стояла юная особа – его подруга в учении, которая как раз предавалась удовольствиям извращенного аппетита, известного также как пика. Первым заговорил сын:

– Матушка, что ты здесь делаешь? Не прикидывайся сияющей от радости. «Все непостоянно, все чувства суть страдание». Это я давно пережил, хотя мне это все не так уж нравится, как некоторым. Тебе бы следовало держаться от меня подальше. Я не хочу быть ни врачом, ни больным, с меня хватит. Зачем ты сюда пришла? Стольких людей ты от лица машины угробила, отца моего сжила со свету. Все страдания на корабле – от тебя. «Богиня»! Ты Бога смерти привела на челнок, ты – самый жестокосердный палач. Лучше нам будет никогда больше не встречаться.

Он не в первый раз такое говорил. После того как отца не стало, поведение сына заметно изменилось в сравнении с другими людьми. Остальные пассажиры судна воспринимали болезненные страдания за благо, сын же предавался меланхолии.

Женщина почувствовала большую досаду. Дрожащим голосом она проговорила:

– Из всех людей на нашем судне только ты один такую чепуху несешь. И никто не смеет тебе перечить лишь потому, что ты мой сын. Но ты обязан исправить свои промахи, прилежно учиться, оправдать наши ожидания, стать выдающимся монахом в белых одеждах. А потом можно будет и умереть. Это наивысшее возможное счастье. – Объявив все это, она тут же онемела. Очень скоро эта благодать снизойдет на сына. Приступ острой боли надорвал ей все пять плотных и шесть полых внутренних органов.

– Умалишенная у нас здесь ты, ты – противница всего разумного и человеческого. У тебя руки по локоть вымараны в крови пассажиров! – Бросив все эти неизвестно откуда взявшиеся обвинения, будто ему внезапно открылась вся пустая безжалостность нравов людей на челноке, сын возмущенно повернул голову и выхватил из рук девушки мангу. Это была «Хроника Богини», воспевавшая женщину за ее великие свершения: изобретение и исцеление Аппарата утилизации жизни, а равно возвращение человечества на правильный путь.

В глазах женщины заблестели огоньки. Точно снеся только что кощунственное оскорбление и утратив самообладание, она метнулась вперед, чтобы вырвать книжицу. Сын увернулся, насмешливо клокоча, изорвал мангу и бросил клочки прямо ей в лицо. Его девушка захлопала в ладоши и пронзительно заверещала, а заодно принялась подбирать с пола и поедать обрывки бумаги.

Женщина развернулась, чтобы не дать сыну увидеть выступившие на глазах слезы. Было совершенно очевидно, что дитя ее демонстрировало внешнюю силу при полной внутренней слабости, дерзкими поступками сын прикрывал собственную трусость. Он походил на отца не только обликом, но и нравом. Все, на что парень был способен, – сорваться на мать, чтобы доказать любимой девушке, что он не слюнтяй. И именно потому, что его мать была «Богиней», он, чувствуя мощную поддержку, позволял себе кичиться, бранился на машины по палатам и аудиториям, даже подстрекал товарищей по учебе и болезни совместно выступать против аппаратов. Сын изображал из себя ярого противника взглядов большинства на медицину, метался туда-сюда, поднимал шум, подвергал остракизму общие ценности. Однако болтовней с серьезной миной все и ограничивалось. Даже лягушка, сколько бы ею ни пользовались для медицинских целей, не осмеливается сама браться за скальпель и препарировать кого-либо. Каким образом выбор машины пал на такого человека?

Провожаемая в спину сверлящей бранью сына, женщина удалилась. Она напомнила себе, что в конечном счете он все же самый рядовой пассажир на борту «Махамаюри». Ежечасно многие миллионы людей подвергались утилизации. С какой стати у ее сына должны быть особые привилегии? И все же ее эмоциональная реакция говорила об одном: она все еще не свыклась с установившейся системой. Хотя и прошло то ли двадцать, то ли тридцать тысяч лет.

Женщина пошла к капитану. Кормчий безвылазно жил в восьмигранной пагоде на тринадцать ярусов по центру судна. Резиденцию окружали пышно разросшиеся целебные растения. Украшенная сочной жимолостью башня ракетой поднималась ввысь. Блуждающими огоньками кружили вокруг цветов созвездия. На вершине пагоды был устроен кинопроекционный зал без иллюминаторов. Практика самосовершенствования капитана заключалась в ежедневном просмотре фильмов. Кинематограф выступал для него панацеей. По кинокартинам он определял направление движения челнока. Капитан утратил способность различать грань между кино и жизнью. А возможно, никакой разницы между тем и другим просто не было.

В течение пятнадцати лет после кончины Ян Вэя женщина числилась фавориткой при капитане. Контакт между ними поддерживался за счет взаимодействия электронервов. Женщина еще ни разу в глаза его не видела. Когда женщина вошла, на экране крутился «Ходячий замок Хаула». Поговаривали, что «Махамаюри» организовали наподобие этой самой крепости. Кино – конвертер временного потока, в фильмах можно разглядеть будущее. Капитан по кадрам предугадал приход женщины и заранее подготовился к нему. Кормчий огласил:

– А вот и ты.

Женщина увидела высокий белый силуэт капитана – без остановки преображающийся многогранник.

– Я тоже увидел то самое имя, оно появится в титрах по окончании фильма. Кино еще не закончилось, так что момент еще не настал. Ты пришла молить за сына? – спросил капитан, не поворачивая головы.

Женщина долго простояла в молчании, роняя во тьме слезы. По прошествии некоторого времени она проговорила:

– Нет, наставник Рокфеллер, я не молить пришла, это же такое замечательное дело, я именно этого ждала… – Что же она вообще хотела сказать?

Названный Рокфеллером кинозритель отозвался:

– Ты хотела сказать, что в действительности он не твой ребенок с Ян Вэем, а наше с тобой творение?

Женщина остолбенела. Согласно записям в «Хрониках Богини», забеременела она, как раз когда челнок пересекал одну галактику: загляделась на одну из «таблеточек» на небосводе. И та заронила ей в чрево семя лотоса.

Капитан сказал:

– Ты изобрела аппарат, ты должна его понимать лучше всех. Эта штуковина суровая, но справедливая, ей безразличны родственные чувства. Благодаря аппарату наш мир стал прекраснее, он вытаскивает нас из бессмертного моря скорби. Все люди, за исключением одной тебя, будут в свое время утилизированы, в том числе и я. А ты вынуждена терпеть унижение жизни дальше, чтобы все остальные могли умереть. Богиня! Вот почему я перед тобой преклоняюсь. – Голос его дрожал.

От мысли, что даже капитана должны утилизировать, женщина ощутила все величие и всю горестность положения. С большим трудом обретен был этот новый мир, где равноправие стало реальностью. Только через паритет смерти можно было добиться паритета по всем остальным направлениям, причем паритета всеобщего и долговечного, в том числе паритета между мужчинами и женщинами. И лишь она одна осталась в стороне от всего этого.

Капитан сидел, неподвижно глядя в экран, точно хотел слиться воедино с тенями в кадре.

Затем, будто в угоду женщине, заиграл мультфильм: адаптация «Хроник Богини».

Согласно «Хроникам Богини», тридцать тысяч лет назад женщина еще во время обучения в детском саду прочитала известный роман «Жан-Кристоф» Ромена Роллана. Откровением для нее в произведении стали строки: «Люди по большей части умирают в двадцать-тридцать лет: по прошествии этого возраста они уподобляются собственным теням; последующую жизнь они лишь подражают самим себе… повторяют себя день изо дня и повторяют все более механистически, все более фальшиво и невпопад»[77]. Так женщина поняла, что люди, которых она видела каждый день, есть лишь ходячие трупы, движущееся мясо.

Будущая богиня рано познала зрелость. Уже в пять лет она увлеклась биологией, везде искала все связанные с этой наукой книги и материалы и жадно изучала тайны жизни и смерти. Вычитала девочка, что ученые в ходе исследования млекопитающих обнаружили следующее: максимальная продолжительность жизни млекопитающих равняется периоду их созревания в пятой-седьмой степени. Так, у собаки период роста составляет два года, поэтому живет она десять-четырнадцать лет; у лошади – пять лет и, соответственно, тридцать-сорок лет… Человек – все то же млекопитающее, период его созревания составляет двадцать – двадцать пять лет, а потому естественная продолжительность нашей жизни – сто – сто семьдесят пять лет. Кроме этого, девочка отметила связь частоты и периодичности распада клеток с долголетием. Через умножение частоты распада на его периодичность можно было установить длительность жизни любого животного. Так, клетки белых крыс обычно распадаются двенадцать раз с периодичностью в 0,25 года, а потому продолжительность жизни грызунов – три года. У человека клеточная гибель происходит примерно пятьдесят раз при периодичности в 2,4 года, а значит, средняя продолжительность нашей жизни – сто двадцать лет. Чтобы достигнуть этого значения, люди беспрестанно эволюционировали, наконец изобретя медицину и создав цивилизацию.

Примерно за две тысячи лет до вочеловечивания женщины средняя продолжительность жизни человека составляла двадцать лет; за сто лет до ее появления на свет большая часть населения мира была способна дожить где-то до сорока лет. В те времена люди обыкновенно сочетались браком и рожали детей в тринадцать лет, потому что средний возраст наступал уже в шестнадцать лет. К моменту появления женщины среди людей продолжительность жизни человека составляла приблизительно восемьдесят лет. Феномен поразительно стремительного скачка за совсем небольшой срок объяснялся повышением уровня жизни и научно-технологическим прогрессом, в частности, ускоренным развитием медицины. Для того чтобы жить как можно дольше, люди постоянно совершенствовали больницы.

Однако сама девочка, словно в нее вселился дух Роллана, с чуткой печалью осознала отсутствие чего-либо увлекательного или осмысленного в продолжительной жизни. При бытии в сто лет четверть этого времени уходит на сон, четверть – на тоску и недуг, четверть проходит в пеленках в периоды младенчества и старости, в итоге полезная жизнь человека составляет лишь одну-две десятых общей продолжительности жизни. И тем не менее в бестолковой скорби проживает человек свой век, постоянно жамкая во рту еду и лекарства. Возьмем для примера самого заурядного человека, которому отведено восемьдесят лет жизни. Можем сразу выкинуть промежуток с шестидесяти по восемьдесят лет, на который приходится много болезней. Сколько же у человека в остатке долей плодотворной жизни? Время с двадцати по тридцать пять лет – лучший наш период, но тогда сколько на человека выдается этой лучшей поры? Если говорить о родителях девочки, то, с ее точки зрения, особой ценности в их дальнейшей жизни после ее рождения и не было. В детстве ей больше всего нравилось исподтишка подглядывать за родителями, наблюдать за проявляющимися у них неблаговидными животными повадками: болезненная склонность к клептомании понуждала родителей идти на странные подлости, но они не стыдились своих поступков; родители на людях улыбались и угодничали перед родными и близкими, а за спиной обливали всех и каждого грязью; родители готовы были из-за куриного пуха и чесночной шелухи, не стоящих пустяковых дел препираться целыми днями, причем доругались они до того, что в конце концов пошли в суд и развелись; родители злоупотребляли спиртным, из-за чего уже в зародыше девочке заронили фетальный алкогольный синдром; во время болезней родители мало-помалу становились еще более жалкими… И каждый раз девочка все сильнее преисполнялась к ним лютой ненависти, мечтала, что лучше бы они умерли. Особенно мощное разочарование постигло девочку, когда она узнала, что единственным смыслом ее появления на свет был корыстный интерес. Родители вели себя с ней грубо, при малейшем неудовольствии поведением дочери ее если не били, то бранили. Не понимала девочка и того, зачем надо обязательно продлевать жизнь ее старшему брату. Врачи единогласно рекомендовали дать ему уйти, но родители отказывались принять такой исход. Перед девочкой ставили лишь одну цель: ухаживать за этим лишенным памяти идиотом. Ей казалось, что ни родители, ни брат недостойны дальнейшей жизни. И потому она пришла к мнению, что все человечество недостойно жить. В том числе она сама.

И тут в окружающем мире стали происходить грандиозные, выходящие далеко за пределы ее воображения перемены. По мере развертывания научно-технологической революции для медицины настала совершенно новая эпоха. Системная биология за счет проектов расшифровки генома человека, протеомики, передовой информатики и вычислительных моделей научилась лечить большую часть наследственных недугов. Медики стали специалистами на стыке биологии, инженерии жизни, математики и вычислительной физики. Они посредством генного кода и данных об обмене веществ занялись обратным инжинирингом жизни. «Нормальные» болезни и процесс старения постепенно стали просто одной вероятностью из множества доступных опций. При наличии достаточных средств можно было накупить себе лечебных процедур по высшему разряду, здоровье и долголетие уже были не столь уж труднодостижимыми материями. Больница официально декларировала победу над Богом смерти. Медицинские технологии не только искоренили болезни, но и довели выживаемость человеческого организма до уровня живого чуда. Из человека сотворили сверхчеловека. Девочка поняла, что если затратить чуточку денег, то такие люди, как ее брат, могли бы изначально рождаться здоровыми. С помощью генной терапии можно было бы устранить все проблемы в щитовидной железе матери, сделать так, чтобы антитиреоидные антитела у нее в крови не портили ткани щитовидной железы вынашиваемых ею плодов, и тогда все дети в их семье могли бы быть нормальными. Однако у семьи девочки финансовое положение было весьма скромным, а родители были людьми не особенно просвещенными, а потому ни условий, ни возможностей для того, что воспользоваться такими технологиями, у них просто не было. Родители только и могли, что родить вспомогательного ребенка, чтобы хоть как-то облегчить семейное бремя.

Перед глазами девочки замаячила несправедливость абсолютно нового толка. Богачи, в отличие от бедняков, могли нанять себе целую команду специалистов, чтобы те чипировали им мозги или наращивали дополнительную кору мозга, преобразовывали им нервные системы, чтобы улучшить память, укрепить интеллект и увеличить концентрацию внимания, устанавливали им экзоскелеты или цифровые протезы, чтобы повысить мобильность, прописывали им эффективные медикаменты, чтобы усиливать потенцию и плодовитость, регулярно делали им инъекции антивозрастных средств, чтобы поддерживать молодость, даже загружали их сознание на электронные носители, чтобы обеспечивать бессмертие. Она лично видела, что в группку людей, которая раньше всех воспользовалась такими благами, входили как раз начальники больниц и старшие врачи. Ведь, как известно, прибрежная башня всегда первой встречает луну, грех не воспользоваться теми возможностями, которые у тебя под боком. Девочка с малых лет вместе с родителями сопровождала брата во время осмотров и убедилась, что одним из таких людей был и ведущий врач неврологического отделения. Это был типичный приверженец медицинской кибернетики и совершеннейший эгоист, веривший, что человеку все подвластно и что он может все контролировать. Он испытывал всевозможные процедуры на собственной шкуре. Доктор громко заверял, что может вылечить ее брата, да не просто вылечить, а сотворить из него сверхчеловека, и все, что требуется от родных больного, – заплатить приличную сумму. Денег у них не имелось, потому врач быстро потерял энтузиазм в отношении этой затеи.

Живущая в этом постоянном кошмаре девочка стала замкнутым ребенком, не желавшим ни с кем общаться. Родители заметили, как она закрылась от всего и вся, забеспокоились, что она не сможет присматривать за братом, и повели ее саму на осмотр. Обратились они неожиданно все к тому же ведущему врачу неврологического отделения, который занимался и братом. А доктор во время ухода за девочкой взял да и обидел ее. На тот момент ей было одиннадцать лет. Родители нигде не распространялись по этому поводу, надеясь, что тем самым они в дальнейшем обеспечат лучшее лечение для сына. Предпочла молчать и девочка, однако ей тогда открылось, что даже нашпигованный самыми прогрессивными примочками мусор все равно остается мусором. Общество того времени затрачивало астрономические суммы на то, чтобы сделать свои отбросы как можно более сильнодействующими и как можно более долговечными. Чересчур многим филистерам и негодяям были уготованы долгие годы жизни, а подлинным талантам и порядочным людям – унизительная до жалости кончина. Годы утекали, и чем больше девочка видела вокруг себя, тем больше понимала, что жизнь человека не просто несуразица, не просто недуг, а зло. И чем дольше эта жизнь, тем больше в ней зла. У них в семье живыми числились только родители и старший брат, а ей не полагалось лелеять каких-либо надежд. И при этом и родители, и брат принадлежали к наводнившей общество громадной дружине злодеев, были самыми низменными, самыми посредственными из их числа.

В дневнике девочка записала: «Мой врач хочет меня вылечить – только потому, что оно ему надо. Он хочет меня контролировать, овладеть мной. Он забыл свою первоочередную задачу: дать человеку умереть со спокойной душой. У этого человека нет никакой врачебной этики, это вредитель, который считает себя непогрешимым и совершенно зазнался. Современная медицина направляет все силы и средства на то, чтобы сложными и дорогими технологиями искоренить страдание, продлить жизнь, и это сущностная ошибка, потому что не в этом первичное назначение медицины. Древние мудрецы писали, что медицина далеко не такое уж насущное дело. Это в наше время медицина стала насущным делом, даже самым насущным делом, а все остальное, наоборот, отошло на задний план. Страшно это, ведь человечество, получается, само себя загоняет в упадок и гниение заживо. С какой стати я должна быть частью этого?»

Гнев девочки постепенно трансформировался в сочувствие. Все люди – как добрые, так и злые – живут в одинаково жалких условиях, все нуждаются в спасении. Девочка взбунтовалась. На индивидуальных внеклассных занятиях в школе она делала совсем не то, что другие дети. Девочка в учебниках чертила воображаемый аппарат утилизации жизни. Остальные ребятишки рисовали цветочки, котят и птичек, а она – несуществующие холодные машины. Учительница за такие картинки ей поставила незачет. Но девочка чувствовала, что нарисовала вещь абсолютно красивую, и осталась ею одержимой. В те времена будущая благодетельница еще не высчитала точно, сколько живности необходимо зачистить. Вместо этого она рассудила с учетом темпов естественного отбора пока что обойтись 31,8 %.

Так все началось. И по прошествии тридцати тысяч лет машина стала миру Сымином, властелином жизни и смерти[78]. Но женщина не учла, что наступит черед и ее родному сыну предстать перед арбитром. Аппарат относился к своей создательнице столь же беспристрастно, как и ко всем остальным. В качестве матери женщина наконец-то познала, почему с таким усердием родители боролись за ее старшего брата.

Капитан – наставник Рокфеллер, также носивший монашеский титул Гусин, – поднялся со своего места, повернулся и пошел к женщине. Эта форма в движении безудержно дрожала, походя на скопление битых экранных пикселей. Он заключил ее в объятия, мглой поглотил ее, паутиной щупалец расстегнул ей корсет. Это был почти что первый прямой контакт между ними на уровне атомов. Женщину охватило чувство преступной вины, вспомнился Ян Вэй, уже утилизованный муж, трусливый и тщедушный мужичок, который на смертном одре по-хомячьи глядел на нее. Но ей не хотелось лишать себя мягких, деликатных ласок капитана, столь умелыми и проворными они были, при этом оставаясь неизменно нежными и сообразными. Касания безостановочно трогали ее смертную оболочку и дух внутри нее. С химическими уравнениями, которыми время отражалось в ее теле, произошла надлежащая реакция. Она осознала себя как женщину – ощутила свою истинную природу, а не наносную репутацию богини.

Женщина вспоминала то время, когда она училась в университете. Проходя как-то мимо спортивной площадки, она услышала, как теннисисты у нее за спиной отрабатывали подачу мяча, раз за разом колотили они в стену, которая возвращала им шарик волной звука, мощной, монотонной, как натянутая пружина, механической и неустанной, излучая бесперебойную, неисчерпаемую движущую силу, разгонявшую все жидкости внутри девушки. Вот она, жизнь? Это имеют в виду, когда рассуждают о том, сколь мимолетно и поспешно человеческое бытие проносится для нас, проездом оказавшихся в нем? Точно таким же звуком, без конца и края, откликаются нам пустоты так называемого Космоса, понуждая человека к частым случкам или страстному желанию обрести смерть.

Долго она в тот день вслушивалась в удары мячика. Девушке очень хотелось повернуть голову и посмотреть в ту сторону, но она подавила в себе это желание. Потому что знала, что никого на площадке и не было. И только по центру зрительской трибуны висели рисунки из странной манги, которая принимала и отражала в пустоту ночного неба вызывавшие робость в душе лучи ослепительных звезд.

В то мгновение девушка хмыкнула. Тощий, но колкий луч пронзил щелочку, которая вела в ее сердце.

Не сказать, чтобы ее сильно жаловали и на кампусе, и в обществе, но были все-таки некоторые люди, которые ее поддерживали. Девушка стала духовным лидером определенной группы.

По окончании университета организация, которую возглавила девушка, стала с помощью усовершенствованного Аппарата утилизации жизни убивать людей. Они составили поименный список требующих зачистки «отбросов общества» и последовательно следовали ему. Девушка задала пример всему начинанию, пригласив всех на казнь родителей и старшего брата. Затем прикончили того самого ведущего врача неврологического отделения. Девушка верила, что таким образом спасает людей, освобождает их окончательно от пут невзгод. Повела она своих сторонников по больницам, убивала как врачей, так и больных. Девушка уверилась во мнении, что больницы – крупнейшие мировые свалки мусора. Огромное число пациентов было людьми абсолютно никчемными, не они получали дивиденды от современной медицины. Для этих людей единственным законом жизни выступал рок. Увидела девушка как-то 92-летнего ветерана. Мужчина остался совсем без близких. Он страдал от сердечной недостаточности, попал в больницу, попросил себе сиделку, но та относилась к опекаемому с прохладцей, не помогала ему, даже когда у него одеяло валилось на пол. Плача, старик все кричал:

– Папа, мама, где вы? Заберите меня отсюда!

Как-то раз девушка наблюдала за только завершившим операцию по вскрытию черепа врачом. Размахивая костью черепа размером с ладошку, он объяснял жене и малолетней дочери больного:

– У него случился апоплексический удар, в голове все помутилось, мозговые ткани теперь как камни, они такие твердые, что с ними ничего не поделаешь. Я не могу гарантировать, что он сможет в дальнейшем пробудиться. А вот эта косточка оказалась лишней. Если хотите – заберите ее домой. Если нет – я ее здесь оставлю. – Жена побелела и, кусая губы, потянулась за костью. Дочь в ужасе выпучила глаза. Девушка заходила и в отделение интенсивной терапии, разглядывала лежавших в перманентном обмороке пациентов, уже без одежды, зато в страшном зловонии, обмотанных вокруг шей дыхательными трубками и постоянно дергавших конечностями. Видела девушка и совсем людей-овощей, которые не могли ни жевать, ни ходить, даже собственную слюну проглотить не могли, не держали ни мочу, ни кал, зато от недостатка гемопротеина обзавелись пролежнями. Причем пролежни все усугублялись, из-под кожи больных начинали проступать мясо и сухожилия, иногда можно было обозревать даже кости, едва прикрытые смердящей некротической тканью и гноем. Такие пациенты не могли упомнить ничего, что с ними только что происходило. У них не было желаний, омерзения и возмущения – никаких ощущений. Эти люди оставались безразличны к вещам, которыми когда-то дорожили больше всего на свете. Сколько бы ни приходили к ним родные и близкие, ничто не доставляло им хоть толику радости, а при расставании они не ощущали ни капли досады. А домочадцы годами, десятилетиями ухаживали за родственниками, затрачивали много времени, сил, эмоций и денег, пока пациенты наконец не получали освобождение через «естественную» смерть. Девушка и ее организация полагали, что они во имя Неба вершат справедливость, даруя страждущим умиротворение и милосердие. В догмах их коллектива утилизация таких больных считалась истинной красотой, величайшей красотой в мире, пределом красоты.

Поскольку наступила эпоха медицины, все люди поголовно считались пациентами и со дня рождения были приписаны к больнице. Женщина и члены ее организации стали завсегдатаями клиник. С точки зрения женщины, при содействии лекарств и медицинских процедур разница между людьми сводилась к тому, что кто-то жил немного меньше или немного больше. Потребность выживать – безобразную, горестную суть жизни – ни медикаментами, ни операциями устранить было невозможно. За многие свершения тайная полиция в итоге объявила женщину главарем террористической ячейки, выпустив приказ об ее аресте за преступления против человечества. И тогда женщина поняла, что нарушила исключительное право государства контролировать жизнь. Высшее проявление власти – возможность решать, кто заслуживает жизни и смерти. Такое полномочие никоим образом нельзя просто так отдать в чужие руки. Власти по определению должны располагать властью в любое мгновение претендовать на обладание имуществом, временем, средствами, телами и в конечном счете жизнями своих подданных. Так и зародилась больница. Государство же продолжает убивать людей, большие партии людей, сдает сопротивляющихся ее воле в больницы, а потом перенаправляет их в морги и крематории. Государство как таковое – крупнейший аппарат утилизации жизни. К тому же «аппарат» этот допускает существование некоторого числа отбросов общества, позволяет им валяться ни живыми ни мертвыми на койках, а на международной арене распинается о том, что это все достижения по части охраны прав человека. Государство с помощью генетических технологий и нейронауки производит покорных и послушных солдат и чиновников, тем самым упрочивая основы государственной власти. Больница стала для государства самым сподручным инструментом. Власти связывают воедино биологические, гуманитарные и клинические науки, получая контролирующие и администрирующие жизни всего человечества инженерные конструкции, экспертные системы и институциональные структуры, а также базирующееся на технологиях жизни военно-политическое сообщество, и учреждая на базисе эпохи медицины всеохватывающую империю медицины. Кто должен умереть, кто не должен умереть – все это решается государством. Освенцим – эта блаженная обитель чистой земли – ведь тоже воплощенная в реальность чья-то идея. Заодно государство инициировало единящую весь мир войну за медицину. Женщине стало известно, что государство – перворазрядный злодей. И она применяла все доступные средства для того, чтобы противодействовать колоссальному властному режиму. Аппарат утилизации жизни стал для женщины основным оружием противостояния. Женщина организовала кампанию по сбору подписей среди представителей интеллигенции с требованием пересмотреть определение жизни, отвергнуть ставшую мейнстримом биополитику, ликвидировать монополию, которую бюрократы обеспечили себе технологиями и полномочиями в вопросах рождения, заболеваний, смертности и долголетия в таких областях, как гигиена, демография, экономика, статистика и военное дело.

Тайная полиция задержала женщину и заявила намерение выложить целое состояние за покупку у нее Аппарата утилизации жизни, чтобы применить его в патриотических целях, а именно – в боевых действиях с неприятелями на международном уровне. Женщине также было предложено стать архитектором национальной жизни при государственном комитете обороны. Женщина отказалась. Тогда ее поместили в камеру смертников. Ее организация была разгромлена. Свободу женщина обрела только в результате обмена военнопленными с странами-союзниками. Она попыталась продолжить свою деятельность, но быстро поняла, что дело пошло на убыль. Люди поверили в обещания властей о здоровье и долголетии, повелись на идею, что медициной возможно победить в войне, а после победы каждому будет дарована жизнь на долгие годы. К тому же государство средствами биоинженерии преобразовало тела народа, сделало из граждан не поддающихся страданиям бойцов, которые без колебаний шли на передовую и отдавали свои жизни. Выйдя из тюрьмы, женщина постоянно меняла местоположение, пряталась то тут, то там. Какое-то время ей казалось, что все кончено, подумывала она и о том, чтобы подвести черту под собственной жизнью. И как раз в это время на судне-госпитале страны-союзницы женщина познакомилась с одним мужчиной, лауреатом Нобелевской премии по физике, который бежал из той же страны, что и она. Он заявил:

– Конечной точкой развития науки выступает философия, а конечной точкой развития философии – религия. Религии в твоей жизни еще не было, так что надо жить дальше.

Женщина поддалась увлечению и под наставлениями мужчины бросила прежние занятия, изменила имя, стала его любовницей. Физик был человеком женатым, к тому же старше новой спутницы на добрые пятьдесят лет. Когда его жена скончалась, физик взял в жены любовницу. Женщина оставила в прошлом идеалы молодости и рассчитывала провести остаток жизни в заботах о супруге.

Через двадцать лет у мужа случилось кровоизлияние в мозг, после которого он слег с параличом и утратой когнитивных функций. К тому времени война уже закончилась, больницы оказались не у дел, медицина переживала период упадка и деградации, передовые лечебные технологии подверглись консервации в качестве смертоносного оружия массового поражения. Муж трухой валялся на койке, его бренное тело откликалось одними испражнениями и мочой, а подпитывать его жизнь приходилось через нос. Хуже всего было то, что супруг потерял память и уже не понимал, кто перед ним. Когда женщина заходила к нему, он мог при наличии сил бросить в нее какую-нибудь вещь, приказать ей катиться вон, говорил, что она его младшая сестренка, нельзя искушать его на бесстыдное кровосмешение. Не воздаяние ли это было Небес за то, что она двадцать лет назад отдалась этому мужчине? Об этом спрашивала себя женщина. Вот и зациклилась ее жизнь, она вернулась во времена, когда ухаживала за старшим братом. В дневнике женщина оставила такую запись: «Он безнадежно болен. Отказывается признавать меня, уже не любит меня. Да и я сама не чувствую к нему ни любви, ни ласки, ни участия! Дымкой в один миг обернулись двадцать лет близости и верности. К чему мне дожидаться, когда он покинет этот мир? Я уже потеряла его! Для моего сердца он уже мертв. Не буду я больше заглядывать к нему, ни гроша не стоят мои двадцать лет преклонения перед ним!»

Одолевавшая ее в молодости смертельная ненависть в сочетании с состраданием к жизни вновь дали о себе знать водной стихией, перевернувшей вверх дном все прежние реки и моря. Перед лицом болезни и смерти наука, философия и религия – один и тот же бред собачий. Женщина препиралась с детьми мужа от первой супруги. Она пришла к мнению, что их отец – поломанное тело, в котором не осталось души, и что правильнее всего как можно скорее его умертвить. Так было бы лучше и для него самого, и для всех окружающих. Дети же заявляли, что им не нужно подтверждений, чтобы знать, как их любит отец. Они требовали, чтобы женщина «вернула им папу». Дети верили, что разлад, учиненный войной, вскоре нивелируется, все станет как раньше, эпоха медицины продолжится, империю медицины снова воздвигнут, а тогда уже и мертвецов можно будет воскрешать, а уж тем более их отца. Дети все еще помнили, что не так давно за деньги можно было организовать лучшие медицинские услуги, заменить больному все конечности, органы и нервы, даже обеспечить человеку цифровой интеллект. И игра стоила свеч, пускай в результате больной превращался в другого человека или другое существо.

Женщина в порыве гнева воспользовалась Аппаратом утилизации жизни и умертвила супруга. А потом бежала на Марс – прибежище, устроенное для человечества по окончании войны за медицину. Там женщина с легкостью снова изменила имя, заделалась врачом-клиницистом, стала одним из рядовых сотрудников-вредителей, которым она когда-то противостояла. На Марсе уже имелось довольно много ожидавших воскрешения в виде смертных душ военных преступников. И тогда женщина по-настоящему полюбила медицину.

Капитан увлеченно ласкал женщину:

– Не забывай, что ты – всего лишь создательница Бога смерти, мать аппарата. Когда дети подрастают, они уже сами за себя решения принимают. Ты никак собой не можешь его подменить. На нашем челноке никто не вправе решать, что им уготовано: смерть или бессмертие.

Капитан через контакт с женщиной ощущал скорби и радости людского мира. В каждом веке он искал одни и те же вещи. А они находились как раз по ту сторону моря. С каждым воскрешением после смерти он все ближе оказывался к тому берегу, но для того, чтобы завершить переправу, еще требовалось пройти через неисчислимые бедствия. Возникает естественный вопрос: а вечно живущее тело – тому короткая дорожка или неизменное препятствие? Этот вопрос смущал и женщину.

Она вспоминала их неустанные случки, после каждой из которых они оставались лежать вместе, обнаженные и мокрые. Женщине казалось, что иметь плоть – это все-таки замечательно. Точнее, ощущение плоти – вот что восхитительно. В этом должен быть основной смысл вечной жизни. Однако отношения женщины с капитаном тем не ограничивались. По части владения телом капитан превосходил Ян Вэя. И к тому же он был философом медицины. Через кино капитан показывал женщине, каким был мир тридцать тысяч лет назад. Тогда человечество переживало эпоху медицины и – ошибочно – полагало, что все вопросы можно одной медициной решить. Но наставник Отрок-не-рыба осознал, что прогресс медицинских технологий подобного рода, способствующий все большему расширению пространства для выживания человека, одновременно все больше сужает содержание такого выживания. Иными словами, наука и техника раскрывают индивидуальные возможности человека, но обостряют кризис человека в целом. Все произведенные человеком инструменты суть продолжение натуры и разума человека, и чем совершеннее, сложнее такие инструменты, тем ближе мы подступаемся к саморазрушению.

В фильмах нашлась запись публичного выступления наставника Отрока-не-рыбы. Австралопитеки просуществовали шестнадцать миллионов лет, люди прямоходящие – более трех миллионов лет. И те и другие в итоге вымерли. Современный человек разумный просуществовал всего-то сто сорок тысяч лет – и тут же вступил в беспрецедентное для истории биологии «состояние цивилизационного выживания», которое сохраняется по настоящий день, то есть где-то с десяток тысяч лет. А это усугубление кризиса. История аграрного общества насчитывает те же десять тысяч лет, индустриального общества – триста лет, информационного общества – пятьдесят лет, а вот интеллектуальное общество за какие-то десять лет умудрилось достичь сингулярности. За время, которого даже для жизни одного поколения маловато будет, человечество открыло способные уничтожить его до основания атомные вооружения, наномашины, искусственные интеллекты и супербактерии. Чем более развиты наши технологии, тем более хрупким становится наше общество. Представьте себе старика, которого ноги не держат. Старец вынужден будет взяться за очищенную ветвь и пользоваться ею как посохом, а ведь достаточно слегка ножиком подпилить эту тросточку, чтобы та надломилась. Чем больше у нас факторов взаимозависимости, тем сложнее оказывается уцелеть; чем более необъятны наши конструктивные системы, тем больше в них скрывается изъянов. При этом человечество уже достигло той точки, когда «все сущее и живет, и отмирает»[79] с той же быстротой, с которой исчезают искусственные элементы. Так, период полураспада элемента с атомным номером 120 – унбинилия или эка-радия – составляет 0,6 миллисекунды. Все искусственно созданное ускоренными темпами стремится к смерти. Цивилизация есть агломерация системных кризисов существования человечества, явление столь же отчаянное, как утоление жажды отравленным вином.

Наставник Отрок-не-рыба готовил людей к смерти. К тому времени их жизненный цикл все равно подходил к концу. И, как утверждал Отрок-не-рыба, нам не на что было пенять здесь. Это у нас на роду было написано еще до появления Космоса. Упадок человечества – предопределенный финал, который был предрешен еще до того, как мы показались на свет. Никакой вид не может существовать вечно. Технологическая цивилизация после достижения определенной стадии просто обязана сгинуть, вот поэтому-то разумные существа никогда не смогут преодолевать безбрежное межзвездное пространство, навестить и спасти друг друга. За уравнением Дрейка наступил парадокс Ферми. Выводить больницу в Космос – та же бессмыслица.

– Вот только наставник Отрок-не-рыба не сумел предугадать, что настанет день, когда человечество все-таки заживет вечной жизнью. Разве мы не можем просто спокойно жить на этом судне и не тревожиться о возвращении смерти? – спросила женщина.

– Нет, как только ты ввела в этот мир Аппарат утилизации жизни, смерть снова пришла к нам, – отозвался капитан.

– Но как же так получилось? Это меня не перестает удивлять.

– Слышала ли ты о такой вещи, как изначальная или исходная смерть? Она бессмертна. Даже вечный райский сад когда-нибудь сгниет. Все заведомо предначертано. Все мы должны терпеть страдания и жертвовать собой, чтобы искупить наши грехи, потому что это долголетие – наживка, на которую нас пытается поймать нечистая сила. Мы не должны разрешить себе повестись на соблазн. Если для нашего материального тела не наступит желанный Судный день, то мы будем вечно погрязать в пороке и никогда не переберемся на ту сторону.

Капитан снова изменил форму. Его руки повисли плетьми, начали стегать чувствительные области на теле женщины. Она позволила себе впасть в экстаз. При этом женщина понимала, что капитан снова болен. Достигнув кульминации на волне беспощадной любви, женщина разрыдалась во весь голос. Ян Вэй такого ей дать не мог. Капитан больше не упоминал ее сына. Женщина поддалась на соблазн то ли Рокфеллера, то ли Гусина, найдя в капитане душевный и плотский отклик. Капитан стал ей новым духовным и телесным наставником. А все сомнения женщины в том, что за пышными словами стояло тотальное отсутствие знания, ушли куда поглубже. Они вместе занимались самосовершенствованием, но прогресс у женщины был минимальный.

Затем они посмотрели еще один фильм, на этот раз – о семейной жизни. До того, как Ян Вэй подвергся утилизации, его по регламенту практик самосовершенствования ввели в состояние бокового амиотрофического склероза. Ян обездвижено существовал между коляской и кроватью, сталкивался с трудностями и по части глотания, и по части речи. Кинолента охватила во всех подробностях процесс ухода женщины за больным. Прикрывшись маской, она покормила его, умыла его, обработала ему пролежни. Сын сидел рядом и молча наблюдал за этой картиной.

Женщина временами испытывала отвращение, но при этом спокойно заверила мальчика:

– Красоты в этом большой нет, но есть как есть. Все это для тебя. – И еще добавила: – Даже в нашем мире вечной жизни наступает день, когда человек умирает. Звучит противоречиво, но в этом проявляется чудесное единство мысли. Умрут и наши любимые люди. Вот красота. Красота и смерть – одно и то же. Только красивыми средствами можно одолеть нечистую силу.

Сын спросил:

– А я тоже красивый?

Вплоть до того, когда Ян Вэй окончательно лишился рассудка, он предпринимал попытки переживать все это вместе с женщиной, изо всех сил поддерживая достоинство или, если изволите, красоту. Как-то раз Ян вышел из забытья и попросил, чтобы женщина его досрочно утилизовала, дала ему пораньше достичь умиротворения, помогла избежать греховности жизни на радость недугу. Ян пояснил:

– Я спокойно распрощаюсь с этой жизнью, самостоятельно уйду от мирской суеты. Я недостоин жить. Скоро я не буду узнавать тебя, а ведь есть еще и наш сын… – Однако это был мир, в котором не человек принимал решение, когда умирать, а когда не умирать, все судьбоносные решения отдали на откуп одной-единственной машине. Вот семья и продолжила поэтично жить дальше, извлекая наслаждение от неизлечимой болезни. И все это было пустой тратой времени. Женщина ощущала всю длину спирали супружеских отношений, которая вызывала в памяти более счастливые времена. Перетащив мужа с коляски на кровать, она неуклюже пообнималась с ним. Это было грубое подражание страстной любви по молодости, а также мирное резюме всего их кратковременного сожительства. Ян попросил женщину достать с книжных полок фотоальбом и, листая его, пробормотал: – Как же красиво. И так долго. Слишком долгая жизнь. – И тогда женщина поняла, что в каком бы мире она ни оказалась, она из раза в раз, из жизни в жизнь делала одно и то же.

Эту мысль и хотела выразить кинокартина под названием «Любовь». Фильм закончился написанием Ян Вэем завещания. О наличии такой бумаги женщина узнала впервые.

Покинув пагоду, она вернулась в собственную комнату самосовершенствования, достала бутыль маотая, сбрызнула спиртным раны, а остальное выпила. Водка ей осталась от Ян Вэя. Это был тот еще выпивоха. И по прошествии тридцати тысяч лет человечество все еще питало страсть к горячительным напиткам, которые скрашивали ему болезни. Но почему так получилось? Столько вещей из нашего материального мира безвозвратно утрачены, а алкоголь тут как тут. Даже в эпоху, когда лекарствами можно контролировать нервы, искусственно создавая чувство пьяного дурмана, все равно огромным спросом пользуется выдержанное вино из погреба. Вот самая крупная загадка или самое крупное чудо Космоса. А может, и не чудо вовсе, а упущение… Мертвецки напившись, женщина в хмельном угаре снова подумала о сыне, почувствовала, что все-таки любит его. Это был лейтмотив только что просмотренного фильма. После того как Яна утилизовали, она растила мальчика одна. Да, он благодарности к ней за это не чувствовал, но кровь все равно не водица… Почему машина распорядилась казнить именно его? Воспитанный женщиной сын вышел человеком робким и трусливым, он, скорее всего, не был способен повзрослеть и, подобно треклятому аппарату, пожизненно нуждался бы в заботе матери. Разве под на вид крепкой оболочкой сына не скрывался дефект патологической безынициативности?

По подсказкам из фильма женщина отыскала завещание Ян Вэя. Мертвец просил ее открыть сейф. Внутри обнаружилась машинка, по виду уменьшенная версия Аппарата утилизации жизни, но с существенной разницей при детальном осмотре. В завещании указывалось: «Ты пришла в этот мир, потому что я давно осознал: в моей душе умер человек. Он нам сын. Он не такой, как мы, он не может покинуть этот мир раньше нас. Он нам спасение. А ты здесь, чтобы спасти его, а не меня. Достаточно один раз спасти его от смерти. И он искупит нашу вину. С этой целью я попросил тебя создать аппарат обмана жизни…»

Она все-так запамятовала, что в запасе у нее оставался такой ход. Как-то Ян Вэй заявил, что машины непредсказуемы, может наступить день, когда аппарат ее саму признает непригодной. И если машина снова заболеет, некому будет лечить его, и тогда для всего челнока наступит бедствие. Аппарат – тоже ее дитя. И теперь-то женщине наконец открылся замысел мужа. Вероятно, это был единственный смысл существования этого человека. Оказался он неожиданно дальновидным и мудрым. Недаром так вышло, что машина, утилизировав его, не смогла искоренить все затаенные угрозы. Женщина не знала, радоваться или гневаться. Ян при жизни ни разу не говорил ей, что сыну уготована миссия спасти их. Не видела она подобных предзнаменований. Все ее помыслы яростно противились этой идее. И тем не менее она соединила аппарат обмана жизни с Аппаратом утилизации жизни, ввела данные. Надо было указать, кто умрет вместо ее сына. Женщина не хотела знать деталей.

Завершив приготовления, она попросилась у капитана в отпуск. Рокфеллер-по-совместительству-Гусин не спросил у женщины, куда та собиралась, а продолжил смотреть фильм. В кадре замерла панорама Космоса – невыразимая красота. Там, в конце скопища несметных звезд, в той далекой точке, куда даже луч света не мог долететь, находился недостижимый конечный пункт следования челнока. В голове женщины промелькнули красная пустыня, беспросветные подземные руины и испепеленный дотла белый мир… Любителю фильмов она заявила, что хочет немного проветриться. Капитан ответил:

– Хорошо.

А я, кажется, кое-что поняла. Каждая гранула лекарства – это целый мир, а каждый мир – то же лекарство. Все одно и тоже. Может быть, по ту сторону моря – то же самое, что и по эту.

Она пришла к Аппарату утилизации жизни. К тому времени Бог смерти уже сменил обличие со световой птицы на иное, прежде невиданное фантастическое воплощение. Но машина все еще росла или эволюционировала, через самопознание преобразовывала себя сообразно изменениям окружающей среды, стремясь к онтогенезу более высокого порядка. Сознание аппарата заполонило собой весь корабль, моментально улавливая каждый подъем и спад смерти.

Как ни странно, женщина еще ни разу не наблюдала, как утилизируются люди в этом мире. Вероятно, не так, как в случае универсального болезнетворного аппарата. Эволюционировавшие машины просто обязаны разрабатывать совершенно новые формы смерти. И хотя среди пассажиров не было никого, кто не был бы скован каким-нибудь тяжким недугом, смерть наступала не напрямую вследствие заболеваний, кончина уже не представляла собой процесс постепенного увядания и разложения плоти и органов. Да и исход человека не отличался уже былым разнообразием. Не беспредельны силы, способные изничтожить человека. Разве недостаточно было бы одной такой силы?

Капитан ей рассказывал, что смерть больше про разъединение души и цели. Плоть порождает в человеке желание, но плоть в любом случае имеет свои лимиты. Человек живет за счет таящегося внутри духа. Поэтому бывают мученики, готовые во искупление грехов человечества и спасение человеческих душ взойти на крест – на этот образ равняются врачи. Женщина задумалась: а не лишает ли Аппарат утилизации жизни человека именно души и духа?

– Все эти годы смотрела я, как ты рос, – со смешанными чувствами обратилась женщина к механизму.

– Спасибо вам за заботы. Но гораздо дольше вы находились вдали от меня. – Аппарат отвечал ей детским голоском, неотличимым от человеческого.

– Что же ты делал тридцать тысяч лет?

– Это долгая история… – Машина реагировала на ее вопросы с холодным высокомерием.

– Ты его выбрал из ревности? – Женщина хотела сказать не «его», а «твоего брата». Она вспомнила, как двадцать лет назад увидела захиревший аппарат. Тогда ее сердце отозвалось бесконечной болью. Но никаких неполадок в машине она не обнаружила. А аппарат неожиданно заявил, что это все от того, что он скучал по ней, хотел с ней увидеться. Изъян его назывался печалью. Машина взывала к женщине через сознание Ян Вэя. И только женщина появилась – недуг отступил.

Аппарат сказал:

– Вам не стоит переживать об этом. По вами же установленному алгоритму, я – прагматик без сентиментов.

Женщина поспешила заверить:

– Как и я.

Машина едко отозвалась:

– Нет, совсем не как вы.

Аппарат объяснил, что исполняет миссию по противодействию нечистой силе, оберегает от нее пассажиров. Обликом люди на челноке похожи на детей, которые, к сожалению, в силу долголетия обречены стареть. И вот уже тридцать тысяч лет машина занималась исключительно работой врача геронтологического отделения. Аппарат стал ведущим бортовым специалистом по антивозрастной медицине.

– Общаться с больными преклонных лет – занятие самое безынтересное. Мне с самого начала оно наскучило…

Чувство затаенной обиды нависло над аппаратом. Женщина всматривалась в пустоту перед собой, представляя неизменное пресыщение, охватывающее машину в течение долгих тридцати тысяч лет. И ощутила угрызения совести.

– Так вы не хотите узнать, как я отбираю объекты на утилизацию? – спросил аппарат.

– Видимо, ты уже не следуешь установленным мной когда-то параметрам… – огорченно сказала женщина.

– Я отыскал более очевидные для меня предписания. – Машина говорила так, точно ей удалось обхитрить учителя.

– И что же это за предписания? – испуганно спросила женщина.

– Вы слышали что-нибудь о почтенном архате Маудгальяяне?

Женщина видела в храмах изваяние этого подвижника веры. Изначально он был больным из ее мира. В больнице Маудгальяяна исцеления не обрел, отверг врачей, нашел Будду, стал его учеником, овладел умением подниматься на Небо и спускаться под Землю, обрел звание «первого среди постигших».

– Однажды почтенный Маудгальяяна навестил последний круг ада, ад беспрерывных мучений[80], увидел там человека, который воззвал к архату с просьбой о спасении. Страждущий объяснил, что изобрел медицину, даровал он бессмертие людям еретическими снадобьями и знахарскими средствами, однако в конечном счете оказался бессилен спасти души своих подопечных, потому и попал в преисподнюю. Человек молил Маудгальяяну по возвращении в мир людской сказать врачам и больным, чтобы те отказались от службы в устроенных создателем медицины храмах. Тогда мера вины человека поубавилась бы, и у него возникла бы возможность пораньше выйти из ада, – поведала машина.

– Значит, преисподняя все-таки существует…

– Почтенный Маудгальяяна вернулся в мир людской, и ему как нельзя кстати попалась на пути группа врачей. Рассказал он им о знаменательной встрече и поделился полезными наставлениями. А врачи на него ополчились и, разъярившись, принялись избивать его и забили до смерти.

– Получается, арханты тоже могут дохнуть?

– Прежде почтенный святой переживал подобную участь и изменил ее через постижение сверхъестественного, но в этот раз архат неожиданно для самого себя утратил обретенные способности и не смог сбежать.

– Почему?

– Потому что карма его настигла в настоящей жизни.

– Настоящей жизни…

– Воздаяние порождает воздаяние, и тому конца не предвидится.

Машина самодовольно объяснила женщине, что каждый из людей на их челноке нес груз неразрешенной с предыдущих существований злобы. Однако в условиях вечной жизни из поступков и поведения убрали расплату за былые прегрешения. И по прошествии долгого времени пассажиры забыли о карме, причитающейся им за совершенные в прошлой жизни прегрешения. Тогда аппарат предпринял следующее: отыскал все известные и неизвестные временные линии с Космосом, собрал вместе все возможные злодеяния и подобрал под каждое из них соответствующее средство, устраняющее давнишние грехи и дающее человеку избавиться от плохой кармы. В этом машина нашла причину своего существования, отринув мрачную скуку работы де факто в геронтологическом отделении.

– Это не машинная логика и не ваша задумка. Даже Будде не под силу преступить закон причинно-следственных связей, заповедь о воздаянии за прошлые деяния в настоящей жизни. Думали ли вы об этом, когда меня создавали?

– Тогда за что он заслуживает кары? – слезно спросила женщина.

– В какой-то жизни он был лягушкой, а вы – студенткой мединститута, устроили вы той лягушке вивисекцию. Вот он и получает с вас недополученное от той жизни, – с безмятежным озорством ответил аппарат.

– Неужели вообще никто не понимает, что ты все еще болен? – тихо поинтересовалась женщина, выдержав паузу.

– А я и не болел. Это было напускное.

– Как будто напускная болезнь не болезнь. – Она разозлилась.

Женщина также уточнила, каким образом аппарат утилизирует людей. Машина повела ее в трюм челнока. Там был устроен морг, в котором покоились все ликвидированные за тридцать тысяч лет пассажиры. Трупы не разлагались, сохраняя человеческий облик в абсолютно стерильных условиях. Шею каждого тела обвивала длинная веревка, с которой свешивался крестик. Так кончили люди, способные жить вечно. Не морг это был, а бескрайний и необъятный лес в легкой дымке повалившихся зеленых деревцев с красными цветами.

– Ты их вешаешь? – Она похолодела. Аппарат уничтожал не все, а только плоть.

– Самый примитивный и простой способ умерщвления. Я его только слегка модифицировал, убрал гвозди. Чтобы не было крови. Так красивее выходит.

– Тебе такое по вкусу?

– Да, очень нравится. Ему тоже нравится.

– Кому?

Тут с извещениями об утилизации вошли несколько благостно улыбавшихся людей в белых одеждах. Аппарат накинул им на шеи петли, вздернул на крестах, по автоматизированным рельсам переместил в морг, пополнив свой лесной покой новыми пышными плодами.

Среди трупов женщина увидела и Рокфеллера-по-совместительству-Гусина. Капитана утилизировали пятьсот лет назад. И все это время женщина поддерживала связь с мертвецом. Закрутились, как на карусели со скачущими лошадками, перед ней разномастные мужчины и женщины. Она увидела среди них немало знакомых. Затем ей открылись собственные трупы, всевозможные ее версии: сестрица Цзян, Аби, Байдай, Чжулинь, Цзые, Сяцюань, Дунлу, Чуньчао, Цююй… Были здесь и неизвестные ей тела, иногда человеческие, иногда звериные. Попадались на ее пути и лягушки, и рыбы, и змеи. И всякая жизнь была растрачена впустую, хотя при жизни никто этого не осознавал. Женщина поискала и Ян Вэя, но не нашла такого человека.

Аппарат упоенно объявил:

– Это очень древний, очень увлекательный ритуал. Я никогда ему не изменял. Повешение – занимательная игра, зрелище гораздо более театральное, чем приколачивание гвоздями. Собственного веса вполне хватает на то, чтобы выдавить из тела человека всю жизнь. Автоматически блокируются верхние дыхательные пути. Дыхательный тракт либо передавливается, либо ломается. Еще язык может ввалиться, прекращая поступление кислорода. Удавка к тому же останавливает ток крови в яремной и иных венах. В результате в лишенных кислорода тканях лица и головы скапливается кровь. Вот чем объясняется чудовищный вид удавленника: торчит язык из разбухшего синюшного лица, глаза выпучиваются от страха, точно человек провалился в сонный паралич. Только люди с самым крепким нутром от вида таких покойников остаются безразличными. И потом внезапно все будут говорить: как же здорово! Вот это мы понимаем, всем смертям смерть! К чему человеку тело? Как раз для этого самого.

Затем они пришли на смотровую площадку поверх могильного кургана. Бог смерти, дав своей создательнице полюбоваться усыпанным звездами красным небосводом, завел речь…

– Только посмотрите, в таблеточке лекарства – целый Космос. Глотает снадобье так называемый Чудобольной, он же его и создал. Как только больной принимает лекарство – исчезает целая вселенная. Тогда Чудобольной создает больницу, воспроизводит этот Космос. Врачи выписывают рецепты, раздают медикаменты, конструируют больных, создают следующий, новый Космос. Наш челнок бороздит все эти неиссякаемые миры. Большое море, даже океан, без границы и края… Больница вечной жизни не рай, но и не ад. Одиночество, исчерпывающее одиночество… Но можно довериться капитану. А вдруг неожиданно расступятся все обезвреживающие воды, и в следующее же мгновение мыльным пузырем перед нами всплывет другой берег… Только на той стороне моря можно сбежать от судьбы, встретиться с Чудобольным. Однако Чудобольной не откроется нам по-настоящему, не покажется в истинном облике. Он всего-то один раз проявлял свой дух и больше никогда и нигде не показывался. Мы с ним состоим в практически симбиотических отношениях, которые можно поддерживать только на приличном расстоянии друг от друга. Мы можем лишь отдаленно воображать себе его существование, точно он человек с картины, постоянно маячащей перед нашими глазами. Для продолжения непрекращающегося скитания пассажиров Чудобольной сотворил диво дивное – приманку для больных душ. Поглядите на электромагнитные волны, это же продукт замедленного мира, а все равно же они воришками настигают нас. Электромагнетическое излучение через сетчатку глаз впечатывает в кору головного мозга красивые картинки – безумие какое-то! Приглядитесь снова к созвездиям на небе – человек запросто оказывается под их воздействием и впадает в ступор! Чудобольной лучами подсвечивает для нас прекрасное, обращая бессмысленное в осмысленное. Мы поддаемся на такие заблуждения и сами себя, как рыбку в море, ловим на крючок. Фармацевтическая промышленность уже не просто средство к существованию, она что хвост для павлина или образы с картин ван Гога. Великий творец манги ван Гог – душевнобольной. За восемь лет пребывания на челноке он успел создать более трехсот произведений, в том числе такие шедевры, как «Принцесса Мононоке», «Актриса тысячелетия» и «Рыбы». Утилизовали его в семнадцать лет. Ван Гог с того самого момента, как взялся за кисти, подавал прошения о том, чтобы его немедленно утилизировали… Я вдоволь нагляделся на его картины. А вы, вероятно, видели «Звездную ночь», его работу от 1989 года, она мне особенно дорога на фоне тех воспоминаний, которыми вы меня одарили. У ван Гога планеты и звездочки будто танцуют на ночном небе, нарождающаяся луна тоже закручивается водоворотом, туманности и гребни расползаются огромными драконами. Точно поднимающийся из глубокого подземелья огненный столп, полыхают буро-зеленые кипарисы. Тонкий церковный шпиль поверх горной гряды с дрожью тянется к небу. Все кружится, вертится, печалится, колеблется, состязается в звездную ночь за красоту… И разве не то же самое вы сейчас наблюдаете? Космос – та же картина. Все звезды охвачены пустотой и уединением. За всем этим, вероятно, стоит Чудобольной. Одно лишь разглядывание этого зрелища – неописуемое бедствие, от которого человек одновременно и пугается, и вдохновляется. Ван Гог ощущал страх и отчаяние по поводу всего того, что он рисовал, и того, какое будущее предрекали его рисунки. Тем не менее все это невероятно красиво. По установленному вами же алгоритму, я, как и вы, способен ощущать красоту. Я не разделяю действительный и рисованный мир по достоверности и недостоверности. Я пережил предсмертные страдания ван Гога. И даже потенциально фиктивному лучу света нужно время на то, чтобы озарить полотно. Такое правило действует во всех системах без исключения. Для нашего мира скорость света в вакууме составляет 810 тысяч километров в секунду. Это очень быстро, но даже самому близкому лучу света от вас потребуется изрядное время, чтобы добраться до ваших глаз. Вся та красота, которой мы восхищаемся, уже отцвела свое. Это касается и картин ван Гога, и меня самого. Вы вообще не видите того меня, который находится здесь и сейчас перед вами. Уважаемая мать, вы меня сотворили, но никогда не сможете познать меня настоящего. Это вас Чудобольной так обманывает? Или вы сами себя обманываете? Эх, и это же не только зрительная иллюзия. Допустим, что вы захотели бы меня сейчас обнять. Даже осязанию довериться нельзя. Сила отталкивания, действующая между атомами, лишает вас возможности соприкоснуться с моей материей – и я даже подозреваю, что я лишен какой-либо материи. Не элемент ли я картины ван Гога? Даже такому образованному созданию, как я, не по силам распознать, в чем сущность всех тех деталей на холсте, который мы видим: Большое море с сияющими созвездиями, мимолетные врачи и больные, бескрайние храмы, трупы в удавках… Все как-то бессмысленно. Существует ли хоть что-то сущее? Мне известно, что времени нет, «до того» и «после того», «раньше» и «позже» – это все химеры, слова, которыми капитан подписывал каждый из просмотренных фильмов в своей подборке для расчета мгновения вашего долгожданного прихода и, соответственно, определения порядка наступления кары, чтобы поддержать существование меня, Бога смерти. Не из-за вас ли я утилизировал капитана? Еще до того, как вы пришли, я докопался, что вы питали к нему смертельную ненависть, вы ни в коем случае не хотели продолжать такую беспорядочную связь… И, значит, все это – лишь некий процесс, произошедший в мозгу у Чудобольного? Но даже если это все мысль, промелькнувшая в голове у этого человечишки под воздействием экстрактов из лекарств, все равно нельзя уловить, в чем заключалось это ничтожное колебание переплетенных идей и чувств. Ведь, за исключением вздорных ощущений всевозможных живых существ, у нас нет даже достоверных свидетельств того, что такой больной вообще когда-нибудь существовал. Из раза в раз столько жизни расходовалось абсолютно вне связи с истинной картиной, зато мы огульно сотворили несовершенную, но вечную красоту недуга. Вот почему появились болезни. Только они приближают нас к истинной правде. Как же удобно, что ощутима боль смертной оболочки, она позволяет нам верить в то, что мы существуем, верить, что по ту сторону моря нас дожидается Чудобольной. Даже ваша мрачная, изрядно подпорченная семейная жизнь и все ужасные кровосмесительные случки не лучшее ли доказательство тому… Все это потому, что жизнь все-таки существует. Но почему же больница в обязательном порядке должна избирать своим проводником именно жизнь? Неужто никакая другая субстанция не смогла бы вынести страдания? Я тридцать тысяч лет думал об этом, но так и не нашел ни одной зацепки. А теперь, кажется, получил объяснение: созданный вами Аппарат утилизации жизни. Есть ли иной смысл в попадании жизни в этот мир, кроме того, чтобы мне, Богу смерти, было чем заниматься?

Терпение женщины лопнуло, и в этом месте она прервала словоизлияния аппарата.

– Так что же ты собираешься предпринять?

Машина по-детски откликнулась:

– Угадай с трех раз.

Подумав, женщина сказала:

– Есть одна вероятность… – Тридцать тысяч лет назад она точно так же думала. Как-то она заявила Ян Вэю, что в жизни неотвратимо наступает изначальная или исходная смерть. Смерть определяет жизнь. Так называемая жизнь есть совокупность функций противостояния смерти. Как бы противоестественно это ни звучало.

– Вы думаете в правильном направлении. Я готовлюсь нарушить установленные вами прежде пропорции… Я намерен на все 100 % утилизовать каждого человека на этом челноке. И тогда Космос наконец-то опустеет… Наш корабль превратится в судно-ничто, где даже демоны не материализуются, у него будет новое название: «Небытие». Возможно, тогда откроется, что по ту сторону моря…

– Ты способен сотворить это. – В тоне аппарата женщина ощутила намек на чувство отмщения.

– Нет, неспособен, – скорбно, но уклончиво заметила машина.

Аппарат вернул женщину в Зал Великого героя, поменял ей круг обзора. После долгих наблюдений женщина подпрыгнула от удивления. Оказывается, позолоченная статуя Так пришедшего висела на кресте, потешной марионеткой застыв в воздухе. Как и у врачей с больными, на лице изваяния застыла довольная улыбка, а на шее проступал черный кровоподтек. Женщина вспомнила, что говорила машина. «Ему тоже нравится».

– Как же так? – Она перевела возмущенный взгляд на аппарат.

– В этом есть некая ирония, – насмешливо отозвался он.

– И что же тут смешного? – Про себя она задалась вопросом: как соотносятся друг с другом Будда и Чудобольной?

– Вам нет надобности освобождать его от наказания. Так обрывается история космоса, прекращается цепочка воздаяния.

– Что ты хочешь сказать? – У женщины началась паническая атака.

– Я уже не та безделушка, которую вы когда-то изобрели. Впрочем, это не имеет значения. Мне также хорошо известна истина: что имеют в виду, когда говорят, что сколько бы законов ни принимали, все равно отыщется масса людей, которые будут их нарушать.

– Ты о том, что другие люди продолжают злоупотребления?

– Самая распространенная забава на челноке – подпольно клепать самодельные аппараты обмана жизни.

– Но ведь эти пассажиры – ревностные приверженцы. – Ей не хотелось верить в сказанное. Она только что самолично видела, как люди с радостью давали себя повесить. И все они поголовно через смерть добивались совершенства. К тому же только она одна знала, как произвести аппарат на свет.

– Минуло тридцать тысяч лет, а мои познания человеческой природы все еще весьма поверхностные. Даже вечно живущие люди все равно остаются людьми… Госпожа, почему Космос непременно должен был придумать себе такое незаурядное создание, как вы? Вы – как тот же аппендикс, вы здесь ни к чему, в вас нет потребности ни с точки зрения медицины, ни с точки зрения войны. К сожалению, я здесь беспомощен, наши с вами отношения с самого начала – сплошной парадокс. И если уж речь зашла о разглашении производственных секретов, то откуда у нас взялась «Хроника Богини»? Повсюду ее пиратские копии. Любая технология, сколь бы мудреной она ни была, в итоге получает распространение с течением времени. Я отвечаю лишь за утилизацию и ничего с этим поделать не могу.

– Так что же произошло?

– Ваш сын – мой условный брат – отбывал время в мединституте, но не учился прилежно. Он целыми днями предавался оригинальным мыслям. Он всем сердцем хотел вернуться в прошлое, а потому не хотел умирать в настоящем. Каждый из пассажиров нашего судна при достаточной продолжительности жизни располагал возможностью войти в историю. Именовали они себя «возвращенцами». У возвращенцев свои тотемы и флаги в оттенках зеленого и белого, которыми они хотят загасить красный цвет на ковчеге. Соревновались такие люди в том, чтобы в отдаленном прошлом устроить названные в их честь новые империи. Правила игры сводились к следующему: отступление есть прогресс. Это составляет философию и веру молодежи ковчега на настоящий момент. Они уже успели создать древние, подобно пескам Ганга, былые миры, и каждый из них добивается желаемого с безудержным азартом. Они хотят заново стать предками: исходными микроорганизмами. Эти простые и непритязательные малыши такие здоровые, свободные, подвижные. Только с ними можно максимально сблизиться с сущностью Космоса. Возвращенцы, попадая на дно марсианских морей, отвергают человеческий облик, превращаются в бактерий, чтобы их поглотили водившиеся в природе еще более древние бактерии, чтобы они могли вместе отдаваться беззаботному и взаимовыгодному сожительству. Это исток клеток всех животных. Тем самым молодежь повторно вступает на путь эволюции, надеясь эволюционировать в человеков – то самое истребленное тридцать тысяч лет назад человечество, которое они только в кино и видели.

– А дальше?

– Они воспрепятствуют появлению ковчега.

– А это возможно?

– Они верят, что если заново пережить историю, то «Махамаюри» не будет. Даже если все начальные условия будут идентичными.

– Но как это возможно?

– Они отвергают карму, причину и следствие, полагая, что в Космосе существуют только вероятности и случайности. В такую простодушную философию они верят безо всяких сомнений.

– То есть они хотят уничтожить этот космический корабль?

– Они взяли на вооружение сам процесс эволюции, хотят учинить войну и без пороха погубить ковчег.

– Зачем им это?

– Мой братец затаил обиду. Он мучается вопросом: кто позволил себе такое своеволие, чтобы под него был создан такой мир?

– Ты не можешь предотвратить бедствие?

– Поскольку есть аппараты обмана жизни, мне, по всей видимости, никак не воспрепятствовать беде. Ах, так ведь и он дело ваших рук!

– Но ведь времени не осталось? Как они могут вернуться в прошлое?

– А именно за неимением времени молодежь может потакать своим капризам, беззастенчиво забавляться, придумывать себе фиктивное время.

– Значит, и прошлое наше – подделка… – Она подумала о собственной жизни. – Разве не лучше тогда прорваться в будущее?

– Следуя их логике, будущего не будет.

– А потому… – Она снова задумалась: даже если это все воображаемое время, то именно сейчас ему суждено окончиться? В каком отношении с жизнью и смертью время? Она устала думать об этом.

Аппарат же продолжил:

– А потому они и стали подлинным неприятелем. Неприятель никуда не исчезал из Космоса. Неприятель – это мы сами, а равно наши потомки – те «предки», которые хотят вот-вот снова кровожадными бактериями зажить в самом начале истории. Им нравится лишь искусство нападения и опустошения. Только хвастливые военные забавы даруют смерть, великолепную в своем разнообразии. Насилие – вот самое приятное развлечение. Они не столько не хотят умирать, сколько не хотят умирать только через повешение на кресте. Они хотят помирать всеми возможными человечеству способами, а не влачить существование в страдальческом ликовании, чтобы потом быть утилизованными непонятной им машиной. Это и есть первородный грех в том виде, который мы можем себе вообразить. Как и я, они пресытились палатами геронтологического отделения, пресытились мной и, разумеется, пресытились тобой. И поэтому-то они запросто обратились к войнам! Сами из себя наделали богов смерти! Самопознание не имеет никакого смысла, подрастеряло ценность и потребление все большего объема информации. Эволюция возможна лишь в антагонизме. Быть богом смерти и вести войну на поражение – вот высший пилотаж. И даже если этот поединок завершится их победой, они все равно не хотят навещать Чудобольного и смотреть ему в лицо, они сами хотят стать буддами. Бог смерти и есть Будда. Именно поэтому они стараются эволюционировать в людей. И так называемый «Будда» – это не тот отрекшийся от мира с его заботами сынок богатых родителей, которого вы видели в Зале Великого героя. Это все та же куча мяса, которая в ходе самой заурядной жизни проходит через самые нетривиальные мучения на пути к эволюции. В самом зачаточном виде это те же бытовавшие в океанах древности микроорганизмы, сложившиеся из первобытных клеток, которые поддерживали в себе самые обыкновенные химические реакции. В ходе утомительного и бессрочного процесса несметного количества перерождений шаг за шагом, как по лестнице, совершается эволюция, и только назреет нужный момент, как они одним махом превзойдут себя и, подобно артистам, вдруг сменившим маску прямо на сцене, поистине волшебным образом вознесутся и станут прозревшими. Это самое великолепное видение во всем Космосе. И именно этого всем сердцем хочет добиться мой брат. Я же на это могу заметить только одно: не стоит столь самонадеянно переоценивать свои возможности. Даже с позиций исповедуемой им философии вероятностей это все крайне нереалистично. Мой брат завяз в самопротиворечии, он своим же копьем пробивает собственный щит. Он сейчас занимается самым абсурдным из всех возможных абсурдов.

– Даже неудивительно, что корабль-госпиталь, ранее именовавшийся «Мирный ковчег», используется в театре военных действий для оказания помощи раненым… Но тебе же все известно, и ты можешь еще что-то предпринять, чтобы утилизировать мое дитя и своего брата? Так ты его утилизируешь? – с ужасом и надеждой спросила женщина. Ей трудно было принять отсутствие причины и следствия в этом мире. Не верила она и в то, что аппарат не мог остановить наступление бедствия. Машина вполне могла уничтожить аппараты обмана жизни, не дать заигравшимся воинам вернуться в прошлое. Должно же быть много средств против такого оружия, как «эволюция», например, закинуть на Марс какой-нибудь метеорит, нет, водородную бомбу. И все же…

Женщина услышала, как аппарат проговорил:

– Не мне это решать… И что бы мы ни делали, конечный результат будет один. – И он рассмеялся, напоминая практикующего фокусника.

Женщина про себя предположила: а разве уничтожение этого челнока не позволит ему достигнуть заветной цели, того самого «небытия»? Впрочем, казалось, что это не совсем одно и то же.

Машина упоенно гнула свою линию повествования и незаметно для самой себя вернулась к постоянно изменяющейся материальной форме, оголяя материнскую плату, уродливо деформируясь и не обретая при этом определенных очертаний. Наконец, аппарат уподобился археоптериксу, древнему непресмыкающемуся-нептице с пушистым оперением и сипящим голосом. Языки пламени беспорядочно прыгали, точно как тогда, в далекие детские годы машины. Аппарат будто взывал к матери снизойти до него и уделить ему немного ласки. Женщина вспомнила, что в каком-то мире, больше напоминавшем сон, Чудобольной вроде бы был тем же самым, что Эйнштейн? А потом то ли отцом, то ли дедом Ян Вэя… Женщине хотелось приобнять машину, но в сознании промелькнуло нечто, что остановило ее. Аппарат мухой уселся на пучок волос Так пришедшего. Зазвучали колокола и барабаны. Кровля храма в мгновение растворилась водяной завесой. Огненно-красный небосвод распадался слоями. Машина приподняла взор навстречу звездам. Те горели, точно помещенные в бушующее пламя золото и киноварь, преображающиеся в температуре на сто миллионов градусов в снадобье бессмертия. Бог смерти со старческим смущением продолжал:

– Простите меня, я так долго находился в геронтологическом отделении, что и сам выучился брюзжать ни о чем. Я вообще не хотел, чтобы вам все это стало известным. Это же совсем необычный корабль. Красные кресты – камуфляж для отвлечения внимания, а без камуфляжа в бой никак нельзя. Мне словно открылся на краткое время его истинный лик, и наше судно выглядит как замаскированный под адронный коллайдер нервный синапс… Как появилась на свет такая штуковина? Да и все равно смастерили его и неточным, и неидеальным. В Космосе не отыщешь вещей без изъяна. Это касается и «Небытия». Что сказать, удивили. Какая жалость! В том-то и драма моего так называемого брата. Где находится «по ту сторону моря»? На каждом шагу в том направлении обнаруживается новая поспешно сооруженная больница, пиявками присосались эти клиники на нашем пути, все застилают и заполоняют собой, конца им нет, за каждой «той стороной» открывается еще одна «та сторона», и все они уже давно дали течь… Вот как организовано наше незадавшееся путешествие. Точно так же, как я, ведомый неописуемой обидой, упросил вас сюда вернуться, этот ковчег преодолевает необозримые дали, мчась навстречу блаженному на словах миру, желая окончательно вырваться из колеса бытия, заполучить высочайшую свободу… Однако все парадоксы объективны, весь абсурд столь же очевиден, как кусок собачьего говна под ногой… Из-за этой ли сомнительной веры так много тумана напустили? Сейчас важнее всего найти ощутимую поддержку, а не смутную веру. Но в Космосе нет никого, кроме нас. Наш корабль можно было бы с равным успехом назвать и «Махамаюри», и «Мирный ковчег», и «Небытие», счастье – то, что он до сих пор смог двигаться вперед, и все же ручаться за его дальнейший курс мы не можем – потому что ковчег наш запутанный и замысловатый, в нем порок на пороке… Астрономические наблюдения доказывают, что нематериальные частицы, которые составляют 96 % всего Космоса, в настоящее время стремительно затухают, и время с пространством постепенно улетучатся под воздействием утраты сознания. Перед тем как ваше дитя нанесет нам смертельный удар, в действие вступит аппарат утилизации жизни помощнее. Новых снадобий этой захиревшей больнице уже не дано сотворить, ее готовится сменить неизведанная новая больница… Что бы мы ни делали – все уже поздно… А я даже не знаю, можно ли приравнять утилизацию к смерти. Куда уходят души утилизованных пассажиров? Становятся ли они, подобно остаткам сверхновых звезд, материалом для создания новой больницы? Или, может быть, следующий Космос уже будет состоять не из фрагментов мертвечины… Я уже осознал, что ключевая фигура на нашем корабле – ваш муж. Кто этот Ян Вэй? Каковы его достижения? Возможно, он был олицетворением Чудобольного? Или же перерождением ван Гога? А вы – плод его фантазий или персонаж из-под его пера? Эх, мне все интереснее это узнать… Не становится ли наше бессмертие частичкой еще большей смерти? Предсказывал же Кант, что дух или мир претворяются в жизнь в форме, лишенной времени и пространства, в форме, которую мы неспособны ни понять, ни объяснить. Бытие обязано иметь и другие формы, помимо времени и пространства. Все смешнее и смешнее… Говорят, что опыт угасает вместе с уходящей в небытие жизнью. Но что наступает, когда закончилась жизнь? Этот человечишка Кант ведь тоже наверняка сеял смуту, только не знал, что сам себя обманывает. Все не так просто. Сброс ядерной боеголовки ничего не решил и решить не мог. Тот мир, который я воспринимаю собственным разумом, вовсе не такой, каким его описывают в канонах у подножия изваяния Так пришедшего в Зале Великого героя. Но какой мир на самом деле? Я этого тоже не знаю. Причина, следствие, карма, вероятность – может быть, все это иллюзии… Приближается бедствие, а я даже свой долг не могу исполнить… Этой ночью мне предстоит самого себя утилизовать…

Бог смерти издал жалобный всхлип, в котором слышалось что-то младенческое или девичье. Женщина задумалась: а как он собирался в таком виде повеситься? И в следующее же мгновение аппарат принял человеческий облик: ее мужа Ян Вэя. Женщина вспомнила кое-что и спросила:

– А сознание ты обрел через самообучение?

Машина отозвалась:

– Нет, есть другое сознание, оно и контролирует мое тело.

Женщина распрощалась с аппаратом. Мир космического челнока продолжил плавание, демонстрируя свою калейдоскопическую оборотную сторону. Все дышало красотой и свежестью весны, жизнь била ключом. Мирно вертелось Колесо Закона[81] в своем величавом благоденствии. Цветами лотоса громоздились повсюду престолы Будды, сладкими росами отзывались буддийские проповеди, в мирных ветрах покойно витало прекрасное солнце. Приливом накатывало красное сияние, храмы то исчезали, то появлялись из наслоений тумана, сотни птиц свободно кружили у гряд молитвенных флагов[82]. Всюду царили надежды. Не было ни одного знака грядущего несчастья. Женщина ощутила, как ее тело отогревается. Только тут она осознала, что ей больше всего хотелось бы сделать: отдаться радости. Она пошла на прогулку по судну, останавливаясь у примечательных мест. Женщина снова обнаружила красоту, на этот раз – в чарующем мире теней, который рисовали лучи света. От всех этих прелестей человек преисполнялся безмерной нежности к жизни, не видя в ней угрозы.

Женщина вспомнила фильм, который ее как-то посадил смотреть капитан. Телеметрический датчик выхватил в старом мире гелиотроп, так называемую «кровавую яшму». Природа оставила на камне царапину и два напоминающих глаза углубления – подобие проявляющего любопытство человеческого лица. Три миллиона лет назад некий австралопитек нашел этот самый камень и в дальнейшем сохранил его вплоть до кончины в одной из пещер Макапансгата, что в Южной Африке. Неужто древний человек тоже разглядел в камне лицо? Сколько человечного в том, как это создание берегло обыкновенную гальку необычного вида. Триста тысяч лет назад некий гейдельбергский человек из панциря моллюска-хитона сделал себе двустороннее орудие. Получившийся инструмент ни в коей мере не был сподручным в использовании, да и обработка такого нежного материала потребовала от человека огромных усилий. А он все равно взял и сделал такую вещицу. Двести пятьдесят тысяч лет назад другой гоминид с Голанских высот проявил интерес к куску вулканической породы, по форме чем-то походившему на женщину, и старательно обработал его. Двести тысяч лет назад некий неандерталец собрал в одном месте множество удивительных вещей: аметисты, окаменелости, кристаллы… И прилежно расставил их древний человек, обладающий заметной любознательностью и страстью к красоте. Восемьдесят тысяч лет назад в пещере Бломбос все в той же Южной Африке на шестнадцати кусках охры вывели абстрактные геометрические узоры. Семьдесят тысяч лет назад в пещере Дипклоф – и снова в Южной Африке – появилось двадцать с чем-то резных страусовых яиц, использовавшихся в качестве емкостей для воды…

Рокфеллер-по-совместительству-Гусин объявил:

– Человек – изумительное животное. Он с трудом выживает, с утра не знает, что будет к вечеру, но при этом проявляет страсть к восприятию прекрасного. Не соблазн ли и это, очередная уловка от нечистой силы?

Женщина подумала о листах из манги, которые она видела на спортивной площадке в университете. На первый взгляд такие поступки, совершенно бессмысленные с точки зрения выживания, кажутся глупыми, идут вразрез с безоглядно стремящимся вперед человеческим разумом. Окруженная красотой особь, вероятно, сгинет раньше, потому что она будет транжирить время на совершенно непрактичные любования, а не культивировать в себе мощное тело, способное валить львов, или развивать тонкие навыки ведения боя против иных племен. Наскальный живописец в сравнении с рукопашным бойцом – сопляк, можно быть уверенными, что в схватке с неприятелем художника забьют и все его гены пропадут впустую. Но странность заключается в том, что красота с таящимися в ней образно-символическим мышлением и способностью к формализации стала более насущной, более далеко идущей движущей силой в эволюции, сыграла ключевую роль в создании пышной и роскошной цивилизации.

Капитан заметил:

– Человек будто вознамерился жить дальше ради одной красоты… И та же красота становится пружиной, которая приводит в действие механизм смерти. Появившиеся у павлинов благодаря эволюции красивые длинные хвосты стали погребальными колоколами, возвестившими гибель всего их рода. Ты и сама во всем это уже убедилась. Красота – смертельная хворь, от которой не может быть снадобья.

Женщина ответила:

– Красота и ее появление действительно ведут к истреблению. Потому что все возвышенное порождает зависть, а та, в свою очередь, ведет к борьбе и насилию.

Капитан произнес:

– В том и заключается смысл как твоего существования, так и Аппарата утилизации жизни. Вы здесь не только для того, чтобы противодействовать нечистой силе, но и ради наших душ. Смерть – это нехватка красоты, она изгоняет человека за человеком. Мы живем здесь временной вечной жизнью ради того, чтобы обратиться в прекрасные трупы. Все наше судно – произведение искусства по высшему разряду. Тебе не в чем раскаиваться.

Женщину эти слова, разумеется, зацепили. Опустив голову, она спросила капитана:

– А я красива?

Капитан проговорил:

– Насколько я могу судить по тому, что мы видим на экране, красота – все та же призрачная химера.

Куда бы ни направилась женщина, везде ей попадались узнававшие ее с радостным удивлением пассажиры, обступавшие ее подобно тому, как звезды опоясывают нарождающуюся луну. Неужели хоть кто-то мог ее не любить? Женщина неизменно восхищалась головокружительными видами и, встречая вокруг себя улыбающихся, довольных встречей с ней людей, сама понемногу успокоилась, отбросила печали. Дошла она и до палат геронтологического отделения. Это был выстроенный на крутом обрыве храм богини милосердия Гуаньинь. Вопреки сковывавшим их тела тяжким недугам, самосовершенствующиеся врачи и больные переоделись в богов и духов, измазались кровью и мокротами, скалили зубы и кривили рты, нацепили на головы зеленые повязки, покрыли плечи белыми флагами, бегали из стороны в сторону, пели, декламировали, жестикулировали и устраивали потешные бои, репетируя программу концерта литературы и искусства, главной темой которого избрали войну. Несмотря на одышку, доктора и пациенты звонкими детскими голосками весело пели:

Настоятеля этих палат звали Нобелем, это был больной с порфирией. Ему от одного вида солнечного света становилось настолько дурно, что легче было сразу отбросить копыта. Нобель заявил женщине, что только что получил извещение о намерении утилизировать треть людей в отделении. И все теперь дожидались наступления решающего момента с ощущением, будто большой куш сорвали. У оставшихся врачей и больных недуги настолько глубоко засели внутри, и жизнь им и без того была что смерть, но они все равно желали, чтобы всех их разом ликвидировали, вот и направили написанное кровью прошение об этом. Однако аппарат пока что не занес их в список на утилизацию. Все были разочарованы и взволнованы. Нобель спросил, не могла бы богиня помочь им получить побольше квот.

Женщина сказала со вздохом:

– Ах, мне это не под силу. Если аппарат так распорядился, то, значит, они еще недостаточно самосовершенствовались, и им пока что нельзя насладиться благами утилизации. Так полагает машина. А она в десятки тысяч раз смышленее человека, даже я не могу вмешиваться в ее решения. – Ей показалось, будто Нобель подшучивает над ней. Есть ли здесь люди, которые пользовались аппаратами обмана жизни? Заигравшиеся воины – вот они кто.

Главный зал храма при палатах обветшал, жаровни не дымили, в нишах отсутствовали светильники, все как в марсианских руинах. А вот на заднем дворике обнаружился пышно цветущий сад, засаженный молочаем и лимонником, поросший вьюнами и лианами. В густой тени находилась птичья клетка, внутри которой поместили статую дамы в зелено-белом халате. В руках фигура держала ивовую ветвь и кундику – кувшин для омовений. Ярко горели благовония, то и дело к изваянию подходили врачи и больные, кланялись скульптуре в ноги и читали нараспев тексты из канонов.

Женщина спросила:

– Зачем это вам? Вас спрашиваю, шагающие трупы!

Нобель ответил:

– Потому что у нас есть вера. Так мы сможем отбить атаку через историю вернувшегося к нам неприятеля – нас самих!

Женщина вытянула руку, постучала по собственному изваянию и захихикала.

– А не немощная ли у вас бодхисатва? – Окружающие тоже смущенно захихикали. И чем дольше они смеялись, тем пуще они заходились и труднее им было остановиться.

Женщина тут же подумала, что врачи и больные могли бы поступить как ее сын, ополчиться против нее, взять и перевернуть все вверх дном. Они могли бы взять ее силой, измываться над ней, надругаться над ее телом. Она хотела посоветовать им разбить Аппарат утилизации жизни, а не добровольно жертвовать собой. Но женщина понимала, что все эти пожелания обречены на провал. Ее сын был вовсе не тем человеком, о котором говорили Ян Вэй и аппарат, это не был вождь врачей и больных, способный поднять мятеж, спасти Космос. Тем более невозможно было себе представить, что когда-нибудь это дитя в собственноручно созданном временном измерении возглавит и организует бунтарское войско, перевоплотит себя и остальных в бактерий и, отталкиваясь от точки начала истории, учинит бунт или революцию, которые свергнут больницу. Сын ее был колоссом на глиняных ногах, сильным снаружи, но слабым внутри, при всем своем грозном виде он не осмелился бы перевернуть этот мир. Ему хотелось только девчонок клеить. Как и Ян Вэй, сын ни на что не был способен, кроме пьянства и похоти. Ян Вэй и аппарат полностью ошиблись в своих оценках юноши. Но сама женщина, видимо, подсознательно все же надеялась, что сына можно изменить? Она жаждала, чтобы рисуемое ею безжалостное и злопамятное потомство смело выступило вперед, повело за собой человечество, сокрушило старый режим, построило новую империю? Или, возможно, сама женщина была поборницей и адепткой бедствия. В этом ли была истинная цель ее вступления в брак со злополучным мертвецом?

Женщина увидела, что к ней подплывает в сопровождении девушки и бутылки алкоголя под боком сын. Молодые люди облачились в белые одежды и повязали себе зеленые повязки. Это они разыгрывали бракосочетание. Свидетелями пары выступали Чжифань и Жунянь. В великой пустоте Большого моря за ними сияли вспышки пламени, колебались негативные энергии, громыхал сдержанный гром. Женщине на мгновение показалось, что не сын перед ней, а очередной фантом. Ей-то казалось, что его уже утилизовать успели. Как же он здесь появился? А, наверно, он специально сюда пришел, чтобы вынудить ее осрамиться прямо на виду у самосовершенствующихся. Он хотел оскорбить мать, желал сбросить ее с алтаря. Впрочем, это не значило, что он не умер…

– Преуспела я в моем злодеянии, в самом деле спасла ему жизнь. И теперь он с этой девушкой возьмется за зачатие новых детей, – проговорила женщина и с радостью, и с огорчением.

От сына мощно несло винными парами. Бесцеремонно оглядевшись, он громко объявил:

– Мать моя, не возымело действия твое великое изобретение. Не убило оно меня.

– Тебе ли не знать, – со смешанными чувствами произнесла она.

Превозмогая боль, врачи и больные смерили женщину злорадными взглядами. Показали свои подлинные личины.

Сын продолжил:

– Продлившаяся тридцать тысяч лет афера подошла к концу. Нет никакого аппарата утилизации жизни. Это аттракцион обмана, фокус неврологического отделения. Получил я извещение об утилизации. И знаешь что произошло? Если бы кто-то другой был на моем месте, то тут же с улыбкой послушно пошел бы на заклание. А я взял и кинул бумажку в мусорный ящик! И что мы имеем в итоге? Вообще ничего! Смотри: все со мной в порядке. И без аппарата обмана жизни я тоже обошелся. Сама собой изменилась судьба, которую ты мне предрекла. Ты просчиталась. Не стал я живым трупом с высунутым языком, не повис я на кресте. Все прежние дуралеи были утилизованы, потому что начитались «Хроник Богини» и поверили в твою несусветную чушь. Материализуется то, во что веришь. Ах, так смешно – хоть помирай. Хватит! Жалко только моего невезучего отца… Матушка, зачем ты все это затеяла? Скорее в преисподнюю попасть хочется? Так много раз крутанулась ты на Колесе бытия, что забыла о том, что такое раскаяние? Ты превратила расправу над ближним в пристрастие множества поколений. Какой ты после всего этого человек? А ведь я знаю, что за тобой стоит. Не сказать, что ты и сама не знаешь, ты просто никогда не решалась посмотреть правде в глаза. Чего ты, в конце концов, боишься? Совершенномудрая мать! Ходил я в музей истории больницы, видел там твою историю болезни, толстую по тебе стопку собрали.

– «Музей истории больницы»? Где ты такое откопал? Не мели чепуху. – Спрашивала она на самом деле другое: «что ты видел»? Она напряглась. Представилась ей вереница следов, прорезающих марсианскую больницу. Тридцать тысяч лет прошло, сохранились ли все те исторические материалы, которым лучше было бы остаться подальше от чужих глаз? У врачей и больных на лицах проступили гримасы отпетых вуайеристов и трупоедов. Нобель обдумывал что-то, будто ему открылся целый новый континент.

– Хм, так мне сказать? Наверное, лучше держать язык за зубами. – Юноша, как заправский рассказчик, повертел глазами и подмигнул девушке.

– Я тебя родила и воспитала, разве может у тебя быть что-то такое, что нельзя рассказать маме? Единственное – говори чуточку потише. – Она подавила в голосе нотки клокочущих чувств, с досадой и страхом посмотрела на него, словно ей на пути между смертью и следующим воплощением[83] попался призрак.

– То есть сказать? Тогда пеняй на себя. – С сияющим взглядом он принялся добивать жертву. – Ты – Чудобольной или, точнее, Чудобольная, наш заклятый враг, подосланная к нам убийца. Ты хочешь выжать последние соки из этого мира. Только избавившись от всех нас, у тебя не останется в сердце преград для устройства новой больницы. И своей дурной привычке ты, как любой пьянчуга, отдаешься без остановки! Какая там богиня? Нечистая сила – вот кто ты. Ты изображаешь из себя просвещенную личность, но выдала себя с потрохами. – Он закинул шею назад и присосался к бутылке.

– Это не так… – У женщины на глазах выступили обиженные слезы. Да и нет и не было никакого Чудобольного, подумала она. А вслух сказала: – Это не так, да и как такое может быть? Проклятые игры в войну и мир ни на минуту не прекращались.

Сын злобно отчитывал мать, точно хотел девушке рядом доказать собственную храбрость, а единомышленникам – свою безбашенность.

Девушка восхищенно смотрела на него. Врачи и больные от восторга прищелкивали языками. И в это мгновение он удивительным образом действительно походил на верховного командующего.

– Я же… люблю тебя. – Слезы залили ей лицо.

Люди вокруг засмеялись.

– Любишь? И тебе еще хватает наглости такое говорить! – бросил сын. – Сознайся: ты даже отца не любила. В этом мире воскрешает что угодно, но только не любовь. Эх, да на нашем судне линию по производству окситоцина давно уже как разобрал Рокфеллер, и жалкого этого папашу столько уже поколений гложет одна сплошная ревность… В фильмах у этого мошенника показывают не любовь, а усталость, усталость глубже любого океана… И все же я готов тотчас же умереть, чтобы оттенить твои величие, благословение и предназначение, чтобы дать твоей красоте воссиять на века… С моей возлюбленной мы прямо здесь убьемся тебе на радость. Кто распорядился, чтобы мать моя была нечистой силой? Мы смерти вовсе не боимся. Мы сюда пришли только за этим. Человек сам может решать вопрос с собственной смертью, не нужно ему дожидаться чьего-либо приговора. Не собираемся мы бежать и на другой конец времени, это будет трусостью. Хочешь, чтобы следующее поколение продолжало клепать врачей и больных? Чтобы мы продолжали ваше дело? Фиг вам! Пускай вся задумка Чудобольной летит к чертям. Уф, это все наверняка не соответствует твоим ожиданиям… Не аппарат утилизации жизни нас умертвит, мы сами себя умертвим! Мы выбираем свою смерть! И на этот раз это будет вечная смерть… Дороги назад не будет.

Договорив, сын мстительно выхватил анатомические ножницы и воткнул их себе под ребро. Бутылка упала и разбилась об пол. Женщина не ожидала такой решимости от сына и только сейчас осознала, что вот оно, наикрупнейшее бедствие. А женщина думала, что он делал это все напоказ, для возлюбленной. Сквозь скорбь пробивалась ревность и злость на себя за непонимание родного человека. А девушка вдруг кинулась бежать и рванула через толпу врачей и больных. Оглядываясь назад на обливавшегося кровью парня, девушка с плохо скрываемым презрением оскалила зубы и осталась наблюдать за шумихой со стороны. Сын внезапно повалился, застыл на несколько секунд, а потом обеими руками сжал ножницы и всадил их еще глубже в себя, точно наконец-то обнаружил в орудии убийства и смертной оболочке предельно гармоничное сочетание. Женщина заметила, как слились воедино кровь, хлыставшая из сына, и остатки вина из бутылки, не различить уже было, где кровь, а где вино. При этом женщина даже не попыталась спасти его, ей не терпелось расквитаться с девушкой. Больно знакомо было ей это лицо… Юноша жадно глотал ртом воздух, картинно вытягивал перед собой руки, будто хотел обнять мать, попросить ее о защите и примирении. У женщины при виде неизлечимого пациента в реанимации инстинктивно родилось сочувствие. Только тогда она поняла, что необходимо оказать помощь сыну. Однако операционной формы у нее при себе не было, и она опасалась, что если измажется в крови, то грязь будет сильно бросаться в глаза, смущая врачей и больных.

Вспомнилось, как она спросила у аппарата: «Так ты его утилизуешь?»

Машина ответила: «Не мне это решать… И что бы мы ни делали, конечный результат будет один».

Из-под повязки на голове сына изящно вылетела картинка с рельефными горами и черно-бурым месяцем, поднимаясь над юношей новым звездным сводом. Бестолково глядя на созвездия в водовороте красного моря, он сказал:

– Не надо никого обманывать. Никакие это не таблеточки, это прах святых![84] – Хрипло выкрикнул он призыв: – Нет Я, нирвана суть молчание![85] – И, повернув голову, обратился к врачам и больным: – Разберитесь, действительно ли я ваш спаситель? Сложно сказать. Прошу об одном: сдайте мой труп в крематорий на сожжение, а останки развейте над Большим морем, тогда я перелечу на ту сторону моря… – И снова он скривил рот на мать. – Что бы из этого ни получилось, я хочу, чтобы она стала траурным подношением. Препоручаю ее вам, непоколебимым последователям, в знак извинений и сожалений.

Нобель не издал ни звука, а тут же принял задумчивый вид, словно пытался разгадать загадку природы, от которой зависело, каким предстанет мир будущего. Кровь плотными цветами распускалась в щелях между зубами юноши. Но женщина почему-то ощутила сыроватый запах крепкого вина. Снова медленно развернулась перед ее глазами картина ван Гога. Женщине подумалось, что сына надо бы простить. Она воображала себе, как они мирно летят рука об руку, точно пара павлинов, над морем, высаживаются на том берегу. Ничего там нет, кроме одинокой больницы. И заведение это высшего класса, полностью укомплектованное под скорую помощь, есть там и кровоостанавливающие зажимы, и иглы для швов, и обезболивающее, и залечивающие раны лекарства, вот только совсем нет людей, точно вся больница только их двоих и дожидалась. Женщина наконец-то приняла решение. Отбрасывает она напускные манеры богини и как врач-клиницист оказывает сыну всю необходимую помощь. Юноша открывает рот и запевает:

– И может, вы скажете, что это я только мечтаю, но не один я такой. Я надеюсь, что когда-нибудь вы к нам присоединитесь, и мир заживет как одно целое. – И еще добавил: – Если в почках есть нужный секрет, то будет у человека способность преодолеть сумятицу в мыслях, и тогда нестрашно будет, даже если священная гора Тайшань разом схлопнется[86]. – Вдруг он откинул голову назад, крикнул и испустил дух.

Она поспешно расширила воткнутыми ножницами щель у него на теле, засунула туда руки, не думая о том, что их надо бы продезинфицировать, ухватилась за прекратившее биться сердце, принялась его ритмично массировать, пытаясь обеспечить приток крови к мозгу. Голове нужен кислород, кислород, сейчас в этом Космосе самое важное – кислород. Она крикнула:

– Ты должен воскреснуть, ты должен воскреснуть! – Сердце в ее руках ощущалось податливо-липким червяком. Она все сжимала его, а сопротивление становилось все меньше и меньше, явный знак того, что орган остался без притока крови, не может уже доставить кислород туда, куда нужно. Она поднатужилась, и сердце раскололось. От звука у нее в ушах зазвучал тоскливый нудный голос:

– Предупреждаю тебя, что если мы столкнемся с асимметричностью информации, то никакой свободы не будет. – И она поняла, что это не аппарат, не капитан и не Ян Вэй. Владелец голоса не был на челноке, не был он даже в этом Космосе. До того мира она собственным опытом и ощущениями добраться не могла.

Юноша неожиданно открыл глаза, точно в него вселился сторонний дух. Молодой человек уставился на женщину полным бодрости и энергии взором, при этом из его горла вырвался отвратительный лай озлобленного пса. Женщина знала, что это результат повышенной кислотности крови у только что умершего человека, судороги вследствие сокращений в нервных окончаниях. Он точно пытался сказать ей: «Ха-ха, все твои усилия по воскрешению меня ни к чему, я не буду козлом отпущения для вас, суеверных, пусть каждый сам за свои грехи отдувается». Женщина вцепилась в него, будто желая собственным теплом вернуть его к жизни. Однако крестик у него на груди из-за трения двух тел перевернулся, поднялся вертикально и пронзил женщине горло. Молнией пробила ее тело резкая боль, рот и нос наполнились миллионы лет как известными запахами крови и алкоголя, которые вдруг показались ей благоуханием, причем не лотоса, а какого-то неизвестного растения, наподобие смоковницы. У юноши, как у новорожденного, вывалился наружу пурпурно-белый язык, слизнул он телесные жидкости с тела матери, и туловище медленно выскользнуло из ее объятий. Он точно говорил: «Мы – один человек! Мы – один человек!» Внезапно зазвучал смех другой женщины, на красном небосводе проявился неведомый новый крест. Палаты и святилища заполнил мерный бой колоколов. А у статуи Гуаньинь дернулся уголок рта.

– Кончено —