А вот Дунлу входит в азарт и продолжает болтать:

– …не нужны здесь большие накопители и мощности, лаборатория обойдется и микроуровневой нервной системой. Можно воспроизвести горстку врачей и больных, и пускай они раз за разом вступают в действо, умирают в жизни и возрождаются в смерти, как в театре теней. Так ведь? И все правильно говорил Отрок-не-рыба. Как и предполагалось, бедствие действительно должно повториться с самого начала – больница сейчас вступила в новый цикл жизни и смерти, больной и его сознание повторно распадаются, снова и снова возникает моральный кризис, который провоцирует кровавые потрясения и беспорядки, и больница вновь оказывается на грани уничтожения. Резервуар смертных душ сломался, от чего мир потерял стабильность. Вот и решился начальник больницы внедрить универсальный болеутоляющий аппарат, это несомненно чудесное устройство, дарующее окончательное спасение, дающее больнице и Космосу продолжать существовать и дальше. И пускай, как говорят, для того чтобы вылечить язву, пришлось выскоблить мясо, теперь возникла возможность сочинить историю военной медицины! Восполним мы пробелы современности, покончим с военной смутой и стычками, получим Нобелевскую премию мира!

Айлао недовольно смотрит на Дунлу, вероятно, полагая, что она его предает. Женщины изменчивее текучей воды и гибче ивовых прутьев. Ты не можешь принять эту необыкновенную реальность, чувствуешь на себе тяжкую ношу и принимаешь близко к сердцу взгляды окружающих на происходящее. Однако все вроде бы оставляют твое состояние без внимания и ведут себя как ни в чем не бывало. Не хочется думать, а мысль все равно вертится: а почему бы нет? Представь, что ты видишь сон, мозг же способен фабриковать целые царства из сновидений, а миры из снов имеют свои картины и атмосферу, своих персонажей и сюжеты, богаты на все краски, подлинные они или подложные, сказать точно нельзя. И все равно они могут провоцировать множество чувств, в том числе возбуждение, радость, комфорт, восхищение, тревогу, растерянность, омерзение, страх, отчаяние, ревность, злобу и одиночество, даже оргазмы в грезах могут быть. Разве сон сам по себе не искусственное воспоминание? Можно предположить, что сон в среднем равен однократной смерти. Если распространять это на всю историю, то, как предполагал Шопенгауэр, человечество отдается «затяжным и тягостным грезам». Соответственно, для сохранения благополучия достаточно избегать пробуждения в смехе и пробуждения в плаче? А доступными техническими средствами врачи это вполне могут осуществить. Больница – фабрика по производству снов. Только сны эти предназначаются не для какого-то одного человека, а являют собой сверхсенсорное переживание с самим собой в качестве основного действующего лица. Делящие с тобой сны смертные души – подобие манекенов в театре. Возможно, кто-то предположит, что такие иллюзорные миры не отличаются высоким качеством исполнения. Ну а в какой реальности все доброкачественно? Так что вопрос не только в привыкании. В настоящее время живущие люди, вероятно, никогда и не соприкасались с настоящим реальным миром. Додумавшись до этой точки, ты успокаиваешься, но все-таки чувствуешь негодование от того, что окружающие не отбивают перед тобой поклоны.

С еще большей осторожностью вы продолжаете осмотр музея. Надо дорожить уникальной возможностью повторной жизни. Вы будто гуляете по отличающемуся необычайно сильной энергетикой древнеегипетскому храму. Перед глазами у вас – сплошь памятники житейских бурь, которые давно-давно отгремели, но по-прежнему ощущаются насущными. Музей истории больницы замер в молчании, но все сказанное уже было сказано, а все несказанное не было сказано. По меньшей мере здесь есть доля правды: у музея истории больницы существует аудитория, наличие такого заведения обеспечили заблаговременно. Это со всей определенностью беспрецедентный узловой проект, аналог впечатляющей усыпальницы. Ходите вы, цокая языками от удивления. Смотритель показывает вам еще больше материалов, и раз уж все это достоверные хроники, то они имеют большое мотивационное значение. Оказывается, что при создании музея истории больницы пришлось устроить сложную процедуру согласований, даже открытый тендер проводили, выбрав в качестве застройщика бюро капитального строительства. Рабочими поголовно выступали пациенты на краю гибели, готовые рискнуть жизнью ради включения в реестры музея после смерти. Много жертв было принесено во время возведения учреждения, и погибших посмертно произвели во врачи или ассистенты. Это огромнейший почет.

– Вы же ищете универсальный болеутоляющий аппарат? – неожиданно интересуется смотритель, словно желая угодить гостям и тем самым укрепить свое положение. На этот раз он сам заводит всех в закрытое для экскурсий помещение, открывает несгораемый шкаф, достает металлическую коробочку, вытаскивает из нее свиток, развертывает его. Это рабочий чертеж, на котором нарисована вещица, похожая на ночной горшок.

– Глядите, вот эта штуковина и есть универсальный болеутоляющий аппарат! – Смотритель преподносит Айлао схему обеими руками.

– Столько разговоров, столько шума, и вот он наконец перед нами, – хмыкает Айлао, отказываясь верить своим глазам.

Тут же подходит Дунлу.

Сяцюань немного меняется в лице.

– Да, аппарат не очень-то оправдывает представления о нем, – признает смотритель. – Но по факту его еще не создали.

– Такими темпами мы от судьбы не уйдем, – замечает Чуньчао.

– Так это даже хорошо, что его еще не соорудили, а то бы всех разом вылечили. Без болезней больница будет не нужна, и где тогда все найдут приют? Вот это была бы наикрупнейшая катастрофа. Врачи и больные не сошлись бы вместе и не выстроили заново целую семью, – добавляет Цююй.

– Перед нами замечательный парадокс. – Айлао так разглядывает чертеж, словно не может решить, что перед ним: рыба или мясо.

Ты с надеждой в голосе спрашиваешь:

– Кто тот человек, который сделал это открытие? Это, должно быть, небывалый талант, спаситель всех сразу.

Смотритель отвечает:

– Не тебе об этом судить. Создание универсального болеутоляющего аппарата – затея начальника больницы. Он осознал, что после восстановления больница снова попала в безвыходное положение, и предложил организовать искусственное вмешательство, чтобы рассеять страдания смертных душ. А вот кто спроектировал аппарат – это неизвестно.

Снова встревает Чуньчао:

– Неужели начальник больницы недодумался, что с такой махиной всех больных вылечат, все болезни исчезнут, все основы существования больницы и врачей подорвутся? Что это, как не открытые ворота, ведущие к новой смерти?

Цююй говорит:

– Слышала я, что болезнь – это другая форма существования жизни. И ликвидация болезней будет ликвидацией и жизни. Вот что страшно.

Вмешивается Айлао:

– Заумно. Впрочем, как раз это мне и интересно.

Дунлу говорит:

– Разные есть точки зрения на то, что значит гибель, а что значит выживание. Потребуются дальнейшие комплексные исследования и воспроизводимые лабораторные результаты. Вероятно, начальник больницы полагал, что смерть – новая жизнь? К таким вопросам нельзя подходить вслепую и поверхностно. А то медицинская наука застопорится.

Айлао без особого энтузиазма замечает:

– Не неси ахинею. Не время.

Дунлу настаивает:

– Я говорю правду и в то же время не говорю неправду. Неправду я совсем не говорю, а правду недоговариваю совсем.

Айлао растерял свои войска, и даже эта женщина отказывается ему подчиняться. Ты с любопытством думаешь про себя: она-то как может знать, что настоящее, а что ложное? Даже тебе это неведомо.

Напряженно вглядываясь в Айлао, смотритель заявляет:

– Биологическая эволюция неразрывно связана с болезнями, болезнь – цена, которую приходится платить за процесс эволюции всего живого. И в ходе прогресса человечества недуги постоянно повышают уровень и качество жизни. Конечная ценность болезней заключается в способствовании эволюции жизни, обеспечении автономности жизни. Отсюда «выживание наиболее болезненных»[57]. Человечество не имеет возможности претворить в жизнь идеал полного здоровья при отсутствии болезни. Вот почему появились больницы. Соответственно, больной бунт связан вовсе не с тем, что болезней у нас нет совсем, а с потребностью эволюционировать через хворь. А значит, можем ли мы вообще мириться с появлением универсального болеутоляющего аппарата?

Ты не удерживаешься от мысли про то, что говорил Эрих Фромм: самые нормальные люди – те, кто подвержен самым серьезным заболеваниям, в равной мере те, кто страдают самыми серьезными заболеваниями, – самые здоровые люди.

Чуньчао и Цююй объявляют в унисон:

– Тогда вопрос в следующем: что вообще может делать универсальный болеутоляющий аппарат?

Раз уж начал – доводи мысль до конца. Смотритель продолжает:

– Давайте я вам расскажу об этом! Универсальный болеутоляющий аппарат – это супермашина на фоне обыкновенных машин, это машина ключевого значения на фоне обычных машин. Иногда аппарат проявляет человеческую сторону, иногда – бесчеловечную сторону, иногда – сверхчеловеческую сторону. Другими словами, УБА превосходит любой простейший ИИ. Ха, да это вещь, которая определяет вектор движения. Судя по первоначальной конструкции, УБА – машина окончательного спасения мира, созданная для восполнения имманентных недостатков резервуара смертных душ. По мнению начальника больницы, наш провал заключается в эволюции. Это петля наподобие ленты Мёбиуса. Нельзя спасти человечество, не положив конец эволюции. Уразумели смысл, который здесь заключен? Это глубоко философское суждение.

Все вы мотаете головами в замешательстве. Это сокровенная мысль, куда более смутная, чем то, что представлено в «Трактате Желтого императора о внутреннем».

Смотритель идет дальше:

– Но в этом суждении содержится проблема, очень большая проблема. Посмотрите снова на чертежи. На них показано, что в большинстве случаев УБА не работает, а руководит работой. Точнее, УБА обеспечивает управление технологиями. Если мы не предоставляем ему данные для анализа, то УБА начинает ощущать себя не в своей тарелке и делает вывод об отсутствии собственной ценности. Что это значит? А то, что больница в процессе эволюции уже переродилась в бюрократическую структуру. Что я имею в виду под «бюрократической структурой»? Это чудище, которое чем больше хочет жить вечно, убивая само себя, тем больше хочет сломать себя, даруя себе вечную жизнь. И этот цикл бесконечен, а конечный результат – самоустранение. Можно разделаться с коррупцией, но не отделаться от бюрократии. Вот и цели создания универсального болеутоляющего аппарата сдвинулись от остановки эволюции до адаптации уже имеющейся бюрократической структуры. Поскольку УБА универсален, он может лишать бумажные души бюрократов необходимости воспринимать реальность и выполнять свой долг. Бумажные души к таким темам, как существуют ли неприятели, надо ли с неприятелем вести войны, нужно ли формировать симбиоз с неприятелями, на первый взгляд вроде проявляют живой интерес. По факту же им начхать на такие штуки. Полностью лишены бумажные души пыла и стремлений и по части того, в чем должна заключаться высшая миссия больницы, какими обязанностями и компетенциями должны быть наделены врачи разных отделений, в каком направлении должна развиваться медицинская наука. То есть бумажные души абсолютно равнодушны к вопросам эволюции и деградации. Они уже живут в ритме смерти. Знаете же вы, что такое «смерть»? Бумажные души помешаны на технологиях, но только потому, что технологии задают иллюзию, будто у людей все решения под контролем. Если уж на то пошло, то машины напоминают нечистую силу, они перетягивают внимание бумажных душ на самих себя, и по этой причине ангелы в белых халатах становятся расхлябанными, предпочитают врачи бесцельное существование в виде каждодневных игр в гольф. Если так будет продолжаться, то наступит день, когда мы получим следующее: предположим, что Адольф Эйхман в свое время заявил бы, будто это не он, а машины кидали евреев в печи; тогда бы Эйхману не было нужды брать ответственность за собственные действия. Вы же понимаете, что такое «смерть». Вот и для врачей кажется вполне нормальным наблюдать во все глаза, как человечество идет прямиком к смерти, и не чувствовать по этому поводу угрызений совести. Это и есть бедствие. Начальник больницы, мой отец, был величайшей бумажной душой. Расходилось у него в разные стороны то, что он делал, с тем, что он говорил, а он даже не давал себе в том отчета. Я ненавижу его. Универсальный болеутоляющий аппарат помогает злодеям вершить зло. Так что я очень сочувствую больным. Но вот начальник умер, и с его смертью исчезла и моя ненависть к нему. Кроме вас, никто не собирается использовать универсальный болеутоляющий аппарат. Врачам он не интересен. А вам бы стоило остановиться, пока еще не поздно.

– С твоих слов получается, что чем больше хочешь уничтожить больницу, тем с большей вероятностью она будет продолжать существовать; и чем дольше существует больница, тем больше она стремится к краху. Хм, а ведь действительно больные своим бунтом лишний огород городят, – с безучастной печалью замечает Сяцюань.

– Это из-за того, что универсальный болеутоляющий аппарат все еще только на бумаге, – шепчет Чуньчао.

– Давайте не будем принимать все всерьез. Многое из того, что здесь творится, – новое платье голого императора, – утверждает, проявляя смекалку, Цююй.

– Только на чертежах вещи обнаруживают волшебную силу, как на ладони собираются познания по множеству научных дисциплин. Не надо шутки шутить с клинической технократией, – самонадеянно объявляет Дунлу.

Ты чувствуешь себя загнанным в тупик, думаешь про себя, что как ни суди и ни ряди, а все это так и останется порождением твоего мозга. Ты – режиссер, который разыгрывает спектакль. Не зря же ты все никак не подыхаешь. Ты силой собственных мыслей сотворил мир и больных в нем, а заодно и самого себя. А потому нет, не эта голова, которую ты сейчас несешь на плечах, а какой-то другой мозг, вроде той губки из колбы, которой повис в кабине вертолета профессор Ваньгу, мозг, запрятанный где-то там в больнице, безостановочным кинопроектором проигрывает сцены и образы, в том числе этого «тебя» здесь и сейчас. Ты никоим образом не контролируешь собственные дурное сознание и плавающие в нем нечистотами мысли, они воспроизводятся на автомате, конвертируются в действительность. И если хочется покончить с недугом, то надо разгромить тот самый другой мозг, а не взывать к помощи универсального болеутоляющего аппарата. Проблема в том, что ты сам куда-то сходить и сделать необходимое не можешь. В этом заключается парадокс: ты же тогда сам себя изничтожишь. И что это тогда будет, как не циклическое самоубийство? А потому единственный вариант – выискивать универсальный болеутоляющий аппарат в надежде, что он способен на чудесные свершения. Горючим и охапкой хвороста пытаешься ты затушить огонь, что все-таки лучше, чем совсем ничего. И еще ты думаешь про слова Отрока-не-рыбы. Бедствия происходят не пару раз, катастрофа будет повторяться в обязательном порядке. Вот это по-настоящему тяжелая проблема. Ты хочешь обсудить все эти идеи, но перехватываешь взгляд Сяцюань, в котором сквозит «не надо». Вот ты ничего и не говоришь. К тому же ты осознаешь, что все разворачивающееся в настоящий момент восходит к той ночи в детские годы, когда ты ненароком увидел труп утопленницы. С того момента весь этот процесс был запущен. Все это порожденные изначальной или исходной смертью и зашедшие слишком далеко иллюзии, воплотившиеся в неистощимо повторяющихся страданиях.

– Хватит, нам он категорически противопоказан! – Айлао вдруг хватает чертежи и рвет их в клочья. Это, похоже, окончательно предотвратило или же ускорило повторное разрушение мира. Эволюция может продолжаться, без конца перерождая живые существа, из смерти перерождая человека в жизнь, из жизни перерождая человека в смерть. Только так можно выживать хворью, жить за счет смерти. Ты наблюдаешь, как старикан вытаскивает лекарство и поспешно заливает его в себя несколько раз. Смотритель не то жалко, не то радостно выкрикивает «ах». Хочешь ты выступить вперед и отнять чертежи, но ничего не предпринимаешь. И думаешь ты: что тут поделаешь, вроде как пришли к выводу, что аппарат бесполезен? Пускай он навсегда останется жить на бумаге. Да даже если бы произвели и сохранили универсальный болеутоляющий аппарат, то все равно начальник больницы уже умер, некому отдать приказ, запустить машину в действие. И как же тебе при всем этом не хватает универсального болеутоляющего аппарата. Только он способен вылечить твою болезнь, только он может тебя спасти из водной темницы, куда ты вынужденно (а возможно, и по доброй воле) заключил свои плоть и дух. Ты сейчас начинаешь склоняться к пониманию, что универсальный болеутоляющий аппарат, возможно, – ритуальное средство против надвигающегося бедствия. А впрочем, даже если вы все снова встретите общую смерть, то так тому и быть.