По пробуждении ты отмечаешь, что Космос вроде бы сохранил прежнее состояние. И не подорвался, и не погиб он. Сяцюань сосредоточенно глядит на тебя. Ты спрашиваешь:

– Снился ли я тебе? У тебя в грезах с неба не падали ли с бабахами баклажаны с матками?

Она прыскает.

– «Баклажаны с матками»? Размечтался ты. Разве такое в меню на Марсе найдешь? Но мне приснилось, что в прошлой жизни я была лягушкой…

Тебе кажется, что у вас один сон на двоих, по-видимому, с вами все еще мутит что-то резервуар смертных душ.

– Уф. Вот и остается бояться, кто первым очухается. – Снова тебя посещает мысль о взаимолечении с Сяцюань. Однако она противится, заявляет, что опасность еще не миновала. Ты интересуешься: – А врачей в конечном счете добили? Или проблема в бактериях? Не скажешь точно, не смертные ли души те люди и обезьяны, которых Отрок-не-рыба ведет за собой?

– Этого я и сама не знаю, – отвечает Сяцюань. – Так что нам надо бы заполучить начальника больницы. Вот ключевая фигура. Если по ту сторону моря попасть не получается, тогда надо у него добиться ответа. Отвязывать колокольчик с шеи тигра должен тот, кто его привязал.

Твое упадническое настроение чуточку улучшается.

– Точно. Мы же хотим найти универсальный болеутоляющий аппарат, а говорят, только начальнику больницы известно, где он. – Ты невольно вспоминаешь бывшую любовницу Байдай. Та женщина тоже разыскивала начальника больницы, писала ему письма, и начальник больницы против ожиданий ответил на одно из них. Так что начальник больницы крайне важен. Но разве его не держит в заложниках Отрок-не-рыба? Ты до смерти пугаешься, припоминая холодно-исступленный взгляд старика, которому вменяется управление больницей, и замечаешь: – Вот только и с этим проблемы, рискованное это дело. Начальник больницы вроде как при смерти и ничего не помнит. Как твой братец. Давай лучше убежим вдвоем. – От фантазий, как вы упорхнете двумя любовными пташками, тебя втайне захлестывают чувства.

Сяцюань заявляет:

– Малой Вэй, ты как пресловутый Е-гун, только на словах рассуждаешь, как тебе любы драконы, а когда перед тобой предстает настоящий дракон, пугаешься до смерти. Куда мы можем убежать? Это же Марс. Заготовленных кислородных баллонов нам не хватит. А по ту сторону моря не добраться.

И снова ты думаешь: а какой он вообще, мир за пределами больницы и Марса? Ты сам без понятия на этот счет. Космос ты уже когда-то исследовал и знаешь, что это колоссальная молчаливая неизвестность, от которой испытываешь только отчаяние.

– Раз уж речь зашла о той стороне моря, то, скажи откровенно, ты там уже побывала? Что-нибудь видела? – Тебе кажется, что женщина от тебя что-то скрывает. Ты подозреваешь, что она не откровенна с тобой, и снова тебя пробирает ужас, ты волнуешься, не бросит, не сожрет ли она тебя.

Сяцюань, разумеется, хочет вспылить, но сдерживается.

– Я же вроде как много раз говорила, что никогда не была по ту сторону моря. Я все это время пережидала в марсианской больнице, ни на шаг отсюда не выходила. Мы с тобой сколько времени уже вместе, а ты даже этому не веришь. Неужто ни у мертвых, ни у живых не возникает чувства доверия? Нам надо отыскать начальника больницы. Он знает, почему больница стала такой, что все-таки произошло с миром и что будет дальше. Поняв это, мы сможем действовать в соответствии с моментом. Сложно же, потому что ты сам только что подпортил историю Космоса. И не знаю, что с таким дитятей, как ты, мне делать. – Похоже, она единодушна с Гусином, и ее взгляд скользит в сторону трупиков пауков, сколопендр и людей. Говоря о том, что надо искать начальника больницы, женщина похлопывает себя по животу. Вы только что так много ели, чтобы к этому приготовиться, запасти в пределах возможностей энергию на исполнение большого дела. Ты поглаживаешь свою башку. Она совершенно голая, будто ты курс химиотерапии прошел, волосы у тебя выдернуты подчистую. Преимущество здесь одно – совершенно не заметна твоя седина. Так ты тем более похож на ребенка, можно заискивать перед всеми и не бояться, что скажешь что-то невпопад.

Сяцюань с тобой в безвыходном положении. Она заявляет:

– Малой Вэй, не надо себя слишком принижать, ты уже спал со мной. Я даже коллегам не давала спать с собой. Ты на вид маленький мальчик, но внутри старик. А стариков я никогда не презирала. Многие люди только с наступлением старости начинают отдаваться делу и достигать успехов. Возьми для примера того же Дарвина. Он страдал от полной непереносимости лактозы и всю жизнь тем мучился, ни одного дня он себя хорошо не чувствовал. В пятьдесят лет он обнародовал «Происхождение видов»», где заявил, что жизнь эволюционирует, и опроверг антропоцентризм. Его работа легла в основу современной медицины. В спасении и больницы, и Космоса надо полагаться на стариков. Если бы твой негодный отец не проявил такую небрежность, то кто знает, может быть, дело уже было бы сделано. Его зовут Эйнштейн? Вспоминаю я в связи с этим другого больного, у него тоже фамилия была Ян, он тоже отлично себя проявил в области науки и получил Нобелевскую премию по физике[51]. Эй, а вдруг он твой настоящий отец? Имена Гусин и Сяшуйдао мне вообще не нравятся. Так что мы обязаны найти начальника больницы. Он тоже старик. Вот только имени его я не знаю. – В сбивчивой интонации сквозит печаль, и вдруг глаза Сяцюань искрятся, точно она вспоминает мужа. Она притягивает тебя к себе и дозволяет тебе войти в нее. Хотя только что отвергала.

Ты и в сильном воодушевлении, и в глубокой тоске исследуешь и ласкаешь те конструкции, которыми женщина отличается от тебя. Возникает впечатление, что это отпечатанное человеческое тело (это звучит даже правдоподобно). Думается тебе, что больница или Космос заслуживают спасения, потому что в настоящее время это единственные архипелаги, где могут упокоиться смертные оболочки. Но докапываться у Сяцюань по поводу истоков ее тела ты не осмеливаешься. Может, у нее и живое тело, а ты все равно и не полицейский, и не судебный врач. Тут ты припоминаешь, что Сяцюань прежде оприходовал больной СПИДом Руссо. Ты вздрагиваешь, хочешь вытащить себя, однако женщина крепко вцепилась в тебя и заняла позу, действительно напоминающую лягушку. Ты додумываешься до того, что последствия возникновения такой связи с врачом не предугадаешь. Ты невольно сдерживаешься, ты ощущаешь и радость утомленного раскаяния, и неудовлетворенность. Это уже не взаимное лечение, даже взаимным утешением это назвать нельзя. Вероятно, это поведение по инерции, подгоняемой некими пережиточными воспоминаниями, что-то вроде азартной игры. Ты уверяешь себя, что все это пустяки, размышляешь о плачевном состоянии женщин. В конце концов они оказываются вообще ни с чем. Военной врачихе, считай, повезло, что она дожила до этого дня и еще не сдохла. Никакого особого прошлого у нее нет. И непонятно, куда делся запропастившийся муж, почему он не может явиться и спасти ее.

Ваша случка стимулирует кровоток, раздражает миндалины в мозгах, активирует специальные белки в нервных клетках, выводит на свет подавленные воспоминания. Всплывают дополнительные обрывки памяти о том, как тебе жилось с отцом, и из опасений, как бы снова все не забылось, ты спешишь рассказать об этом женщине.

Отец частенько брал тебя с собой в больницу. Пока он принимал больных, ты играл у него на коленях. Иногда у отца возникали отношения с пациентками, и он вообще не обращал на тебя внимание или считал, что ты ничего не понимаешь. И все движения, которые ты сейчас исполняешь, – подражание тому, что делал отец.

Когда тебе было четыре года, отец начал учить тебя, как вскрывать лягушек, распознавать, где у них кровеносная и нервная системы. Отец с глубоким сожалением говорил:

– Лягушка жертвует собой, умирая во имя медицины. Это как верующий гибнет за веру. Нам бы у лягушек поучиться. – Отец на пустыре наделал много могилок с глиняными кирпичами вместо надгробий, там он хоронил останки лягушек. Ты замечал торжественно сочувственное выражение лица у отца.

Каждый раз после того, как отец вскрывал очередную лягушку, он предпринимал всевозможные меры, чтобы оттянуть ее смертный час. Отец пристально всматривался в агонию жизни, будто разглядывал в храме особо трогательную фреску. Покойных лягушек мать тушила вам на обед с соевым соусом и сахаром до образования красной корочки. Мать выставляла перед вами с отцом целый горшок трупиков лягушек-самок и лягушек-самцов. И вы низменными чудовищами беззвучно вгрызались в них. Ты сначала пугался, но потом, глядя на взрослых, приучился сжимать палочками до ужаса похожие на человечьи белые лягушачьи лапки, засовывать их в рот и тщательно пережевывать, чувствуя, как разрушается тайна жизни, как твое тело наполняется удовольствием. Ты невольно задавался вопросом: а жили ли лягушки по-настоящему? Какой они вид принимают, когда спариваются? Отец, одобрительно глядя на сына, прямо за обеденным столом заводил беседы на медицинские темы. Отец хвалился тем, что он – лучший врач во всей округе, что когда-нибудь он станет начальником больницы и превратит больницу в лучшую структуру во всем городе, чтобы все горожане мечтали поселиться там и чтобы доктора целиком взяли на себя все заботы о жизни, старении, болезни и смерти окружающих. В этот самый момент ты тихонько ускользнул в уборную, чтобы проблеваться. И как-то раз ты увидел на кромке унитаза израненную матушку-лягушку. Даже непонятно было, как она там спряталась, наверное, с кухни улизнула. Ты поймал лягушку, положил ее за окно, чтобы она убежала. Лягушка поглядела на тебя разок и подняла правую переднюю лапку, будто зазывая тебя с собой.

Из-за развития медицинской науки в экосистеме на суше случилась перемена, все больше лягушек использовали в экспериментах, от чего вся эта группа земноводных оказалась на грани уничтожения. Немногочисленные уцелевшие лягушки переживали мутации и перебирались в моря и океаны. А это свидетельствовало, что лягушки еще помнили о себе как важном звене, связывающем морских и наземных существ. Наидревнейшие рыбы в процессе эволюции обратились именно в земноводных и вышли на сушу, в конечном счете обернувшись человечеством. Так что лягушки могут считаться предками человека. И вот они вернулись в моря и океаны, развернув эволюцию вспять.

После того как лягушки исчезли с суши, взгляд отца устремился на бездомных кошек и собак. Когда и тех и других стерли с лица земли, настала очередь пернатых, а потом и насекомых. В дальнейшем отец истребил всю живность, которую можно было обнаружить в непосредственной близи к больнице. Остатки перебитой фауны вернулись в моря и океаны. В окружающей среде случилась резкая перемена, а оставшиеся виды никак не могли к ней приспособиться, и именно это, наверно, дало основание людям прокладывать путь на Марс. Но куда подевались подающие признаки жизни моря и океаны? Ты снова припоминаешь резервуар смертных душ.

И еще вспоминаешь, что в то время на суше, кроме людей, уже не видать было никаких других животных. Отец огорченно тебе заявил:

– Коли не стало животных, должен пропасть и человек. У меня больше не будет больных, и как же от этого тяжело на душе. Возможно, теперь надо стремиться на Марс.

Однажды, когда тебе было семь лет, отец притащил тебя к себе в спальню, чтобы показать большую стеклянную колбу на кровати. В формалине покачивался труп женщины, от лица до низа живота кожа у нее была содрана и отведена в сторону, через густую влагу демонстрируя, как у лягушек, в мельчайших деталях глазные яблоки, мышцы, кровеносные сосуды, грудную клетку и остальные полости. Совершенно по-иному смотрелась та женщина в сравнении с теми, которых ты видел до этого в больнице. Ты немного испугался, но никак не выдал свой страх. Сели вы с отцом плечом к плечу на пол и стали терпеливо разглядывать женщину, позабыв и о сне, и о еде. Отец в руках держал экземпляр «О строении человеческого тела». В Европе образца XVI века жил некий Андреас Везалий, который каждый вечер по наступлении сумерек покидал дом и отправлялся раскапывать свежие могилы в поисках трупов, чтобы ему было что украдкой вскрывать днем. Везалий раскрыл тайны человеческого тела, написал тот самый эпохальный труд. На таких начинаниях взошла современная медицина. Не так все было у Желтого императора. Отец зачитывал тебе пассажи из трактата Везалия с деланым выражением лица, в котором читались почти что великодушие и милосердие. В больнице ты повидал немало мертвых, но внутреннее строение человека ты видел впервые и любовался им с ошеломленным удивлением. Трудно себе было представить, что можно в таком разрезе лицезреть плоть – кардинальная разница от лежавших на койках утопленницы или скончавшихся от болезни. Эдакий ритуальный осмотр художественной выставки. Оказалось, что блестящее, очаровательное человеческое тело – всего лишь прикрытая вонючей, жуткой кожаной торбой куча разжиженной крови и гнилого мяса. Отец тебе сказал, что если смотреть через микроскоп, то можно углядеть еще больше невообразимых вещей. Тело раскрывается перед нами как бесконечное скопление мелочей. Эффект тот же, как при наблюдении за каналами Марса через телескоп. Даже неудивительно, что Везалий стал столь же знаменитым, как Николай Коперник. Его открытия стимулировали формирование методологии лечения. История медицины – история плоти, где тело человека – что Космос. В дополнение к Везалию выдающиеся труды писали и другие великие, в том числе Леонардо да Винчи. Пренебрегая нормами морали и угрозой подхватить инфекцию, художник вскрыл более тридцати трупов разного возраста и пола. А собрание его собственноручных зарисовок и записей о результатах препарирования тел потом назвали «кодексом» и разместили в библиотеке Виндзорского замка.

Отец говорил с полной уверенностью, заверял, что трупы он анатомировал в поисках подсказок к тому, как лечить, для пользы еще живых и использовал под эти цели преступников, укравших чужие жизни. Однако все, что ты лично ощутил, – отец превратил бесчеловечную жестокость в хобби, которому он неотступно посвящал себя ежедневно. Это было некое «частное творчество», схожее с тем, как Уинстон Черчилль в самые острые моменты Второй мировой войны мог самозабвенно рисовать картины маслом или как тот же да Винчи предавался чувственному искусству. И еще это была религия или подобие религии, которой он, будучи отцом врача, отводил подозрения и преодолевал ужас совершаемых преступлений. Отец изображал из себя самого квалифицированного в вопросах смерти эксперта и сына привел, чтобы покичиться и попустозвонствовать, но ты-то понимал, что он все еще был очень далек от подлинного философа или художника. Врожденные способности, знания, личный путь и опыт отца ограничивали его прогресс. А потому горячая любовь к медицине – или бурлившее под этой горячей любовью подземным потоком злое намерение – была неглубокого пошиба. В итоге отец не смог закрепить в глазах сына собственный авторитет и статус в больнице.

В тот день ты лишь сидел с отвисшей челюстью и не сводил глаз с трупа женщины, чувствуя, что она тебе каким-то образом очень хорошо знакома. И все же тебя преимущественно интересовали органические структуры, которыми эта девочка отличалась от мальчиков, ее раскуроченное тайное нутро. Захлебываясь от восторга, отец объяснял, что вот, смотри, ей яичник уже изъела злокачественная опухоль, и вон еще симптомы страшной болезни в шейке матки. Эти разъяснения наэлектризовали тебе мышцы, ты едва заметно дрожал, а нижняя часть тела, напротив, затвердела. Потом отец ушел, а ты еще долго разглядывал труп, представляя себе, как ты протягиваешь руку и начинаешь обшаривать его. Только с трупами ты не ощущал себя скованным. Ты сейчас испытываешь схожее чувство, находясь внутри тела Сяцюань.

С того времени ты больше не видел мать. Спросил ты отца: куда она пропала? Отец беззаботно ответил, что она отправилась в дальнее путешествие, может быть – по ту сторону моря, и скорее всего уже не вернется.

Ты скучал по матери, а потом и сам сбежал из дома. По мере наступления эпохи медицины старые системы лечения стали рушиться, в моду вошли такие понятия, как нуклеотидная последовательность, генная логика, хромосомы, стволовые клетки, клоны, возбудимость и молекулярное воображение. Медицинская наука в одну ночь обратила в явь все мечтания о технологическом перевороте. Отец в этом процессе сильно отстал от своих, оказался практически маргиналом. Природные феномены уже не сводились к картинкам, которые он выполнял при вскрытии трупов, или многоярусным построениям в стилистике лучших достижений архитектуры и механики. Лечение происходило на незнакомом отцу субмикроскопическом уровне. От лозунга «жизнь – это данные» мы перешли к утверждению «жизнь – это органичное целое». Все стало алгоритмом. За многие годы вошедшая у отца в привычку «наука лечения по красным конвертам с подношениями» сменилась «биоэкономикой». Биокапитализм подмял под себя больницу, став одновременно новыми производственными силами и средствами производства. Возвращавшиеся после успешного обучения по ту сторону моря доктора медицины получали щедрое инвестирование, венчурные капиталисты раз за разом регистрировали компании с ограниченной ответственностью в сферах то медицинской иммунологии, то генных технологий, то расшифровки жизни, то генетического консалтинга, к которым больница служила бесплатным приложением. По мере развертывания медицинской революции отца записали в лагерь консерваторов, и все люди, которые прежде были недовольны отцом, стали устраивать на него нападки. На собраниях критики и борьбы[52] отца изобличали за все мыслимые прегрешения. Обвиняли его не только в тех несчастных случаях, которые происходили из-за несовершенных методов врачевания, но и в пренебрежении служебными обязанностями, домогательствах к больным, мошенничестве и получении взяток. Даже объявляли, что он убивал пациентов, вводя им смертельные дозы героина. Таких случаев насчитали более трех десятков. Отец и сам не мог объяснить причин своего поведения. У него развились симптомы шизофрении. И только поэтому его не отправили в камеру смертников. Зато содрали белый халат, выгнали из рядов врачей, положили в палату и назначили больным. А в палате отца стыдили и притесняли товарищи по болезни, среди которых было немало когда-то подносивших ему конверты, но так и не вылеченных людей. Отец стал питаться одной постной пищей, принялся штудировать «Трактат Желтого императора о внутреннем» и так увлекся, что обрел целый новый мир.

Однажды ты, живя беспризорником, услышал, что отец покончил с собой, прыгнув с крыши здания, и выдохнул с облегчением от этого известия. Лишний повод не поступать в мединститут. Да и подвергшие отца травле люди тебя близко к медицине не подпускали. Но именно в то время до тебя дошел смысл отцовского стремления обучить тебя медицине. Это было проявлением любви к тебе. Отец заведомо знал, что наступит день, когда решать и менять все будет согласно своим правилам новая медицина, а тот день, когда сын вступит на путь медицины, станет днем, когда можно будет наконец вздохнуть свободно. Отец не смог угнаться за новой эпохой, а взъерепенился и ответил ей смертью, чтобы отстоять достоинство жизни, которую сохранял в сердце и памяти.

А потому разве воскресший отец – по крайней мере, есть определенная вероятность того, что он тебе отец – возглавил бунт не из любви к медицине и ужаса перед медициной? Он не прикрывал глаза после смерти, не вертелся в могиле, а хотел силой вернуть себе все потерянное. Только пламенная любовь и великий ужас оборачиваются крайностями и приводят к возмездию. Он хотел уничтожить эпоху, которая уничтожила его, и устроить собственную эпоху. Вот только на этот раз отец взял да развернулся на сто восемьдесят градусов, применив совершенно новые методы и преклоняясь перед оружием, упоминавшимся в «Трактате Желтого императора». А вот ты, когда отец добрался до тебя, уже не мог принять ничью любовь, остался в тебе один страх. Когда живешь, полагаясь лишь на уколы и лекарства, страсть мести идет на спад. И от того твое человеческое бытие выродилось в нечто пошлое и слабое, синоним полного бессилия, даже лягушки в житейских вопросах дали бы тебе фору.

Отец нашел тебя, скорее всего, потому как верил, что его с сыном на телесном уровне связывают настоящие кровные узы. И даже на Марсе от них никуда не деться. Кровные узы поддерживают шифры эволюции жизни на протяжении бесконечного множества лет. С какого такого бодуна эта первородная сеть генных связей, которую ткали испокон веков, должна подчиняться самовольным указаниям врачей и меняться? Должна быть восстановлена каким-то подлинным, естественным образом связь между членами семей. Вот что будет воплощением духа Желтого императора. Отец явился, чтобы проявить любовь к сыну, а заодно чтобы наставлять тебя по части навыков и техники мести. Тем самым он хотел восполнить недостаток внимания к тебе в детские годы. Ты невольно представляешь себе самцов павлина, которые в ходе кропотливой эволюции нарастили себе прекраснейшие хвостовые перья ради того, чтобы привлекать самочек и совокупляться с ними во имя достижения цели продления рода, а в итоге сами из-за тяжелого бремени были изничтожены плотоядными зверями. Не павлин ли твой отец, готовый идти на подобные жертвы? Он сиял великолепным заревом уходящего на закат солнца. И ты еще думаешь про твои отношения с Отроком-не-рыбой. Теплятся в тебе сомнения, что между вами есть общие гены или общее Колесо бытия. Возможно, все врачи и больные на Марсе – одна большая семья, логически переплетенная, но разрозненная. Так что все это от того, что отец взялся за дело. Но почему же отец, а не мать? И если бы она взялась за дело, то чем бы все закончилось? Ты начинаешь думать об этой женщине, но ощущаешь только безграничное неведение в отношении нее.