Ты начинаешь:

– Отец из моих воспоминаний – врач. Вспомнил и теперь даже не знаю, что сказать. Мой изначальный мир отличался от здешнего мира. Точно не знаю, был ли мой мир «той стороной моря». Когда я был совсем маленький, отец стал водить меня к себе на работу в больницу, словно та была вовсе не больницей, а детсадом. Перед отцом стояла очевидная задача: воспитать из меня будущего врача. В те времена с медициной дела уже обстояли неважно, разгорался конфликт между врачами и больными, обычно врачи не изъявляли желания брать детей на работу, но мой отец был не такой, как все. Наша больница была на самом деле небольшой районной поликлиникой, ей далеко было до Базы 301. При небольших размерах в больнице были все причитающиеся отделения: скорая помощь, терапия, хирургия, акушерство и гинекология, профилактика болезней и охрана здоровья, аптека, химическая лаборатория, рентген, лаборатория дезинфекции, отдел снабжения. С детства привык я к запахам микстур, знакомы мне были все эти невиданные по форме и цвету сосуды, кувшинчики, инструменты, жгуты, бинты, лекарства, жидкости, кровь, тела и органы. Все это я видел с самого раннего возраста. Целыми днями я бродил и забавлялся в тех дремучих коридорах. Взрослые больные, напротив, ко всему этому не были привычны, часто они пугались такой среды, а вот я – вообще нет. С младых ногтей жил я в мире боли, уши мои постоянно заполняли вопли больных, будто таков нормальный образ жизни человека. Удивления все это во мне не вызывало. Но с течением времени больница мне приелась. Я поднимал шум, что хочу домой. И это разочаровывало отца. Чем чаще я ходил в больницу, тем меньше она мне нравилась. Я стал питать отвращение к врачам. Даже белые халаты, которые они нацепляли на себя, казались мне потешными. Отец прекрасно со мной обращался, во время приемов он частенько сажал меня играть к себе на колени и еще напевал мне какие-то песенки. И при всем том не скажешь, что по искусству врачевания отец был человеком совершенномудрым, иногда он до смерти залечивал больных. Но каждый раз он всех водил за нос, объявляя, что это у пациентов состояние здоровья запущенное, слишком поздно их в больницу доставили, неверно лечили их местные знахари, родственники отказались от предложенного больницей эффективного курса лечения. Иногда отец даже просил начальника больницы его покрывать. И больница закрывала глаза на его ошибки и брала на себя ответственность, готовила подложные истории болезни, заручалась снисхождением СМИ, поливала грязью родных и близких пациентов. А на стенах палат были развешаны вымпелы со свежими цветами. Возможно, в каких-то других организациях сойдет, когда делаешь дела кое-как, но именно в больнице все должно быть иначе, потому что медики работают с жизнями, а не с зеленью и редькой, больница должна выделяться отсутствием любых проблем. Но отцу и его коллегам это было не по силам. И проблема не в них, в нашей марсианской больнице тоже не все гладко. Проблема в том, что подлог и подтасовки прочно вошли в нашу реальность. Чем ниже уровень квалификации у врача, тем с меньшей вероятностью он готов будет признать свою бездарность. Больные же отлично понимают, что все равно помрут в больнице, но по-прежнему мчатся туда во весь опор. Врачи пользуются тем, что контролируют информацию, и обзавелись престижными специальностями, больные им не оппоненты. Пациенты слишком цепляются за собственные жизни, им действительно кажется, что доктора не дадут им сдохнуть. А это как раз обеспечивает пространство для существования таких людей, как мой отец. При всей никчемности отца как врача он горячо любил больницу. Его рекомендовали на повышение, стал он заведующим терапевтического отделения, считался образцовым врачом. Создал он себе аккаунты в соцсетях, собрал массу подписчиков. И одному мне было известно, что это был за человек. В нем я не видел ни капельки способностей как-то изменить мир, внести вклад в общее дело существования человечества. Дома у нас хранились грязные деньги, все – из полученных отцом с больных красных конвертов. Меня отец послал учиться в лучшую школу. Одноклассники, зная, что я сын врача, заискивали и распластывались передо мной. Но я-то знал, что в душе ребята эти меня презирали, даже ненавидели. Потому что мой отец собирал деньги с их семей без какой-либо перспективы вылечить больных родственников. И при малейшей возможности счеты детишки сводили со мной. Безрадостно мне было в школе. Я же был отпрыском чудища, которое губило людей, прикрываясь до пошлости белыми одеждами. Вот каким был мой отец. Как бы он сумел оказаться во главе больных и сопротивляться больнице?

– Так ты – врач во втором поколении, – протягивает Сяцюань. – Даже неудивительно, что мы сблизились. Но в больницах не все так ужасно, как ты рассказываешь. Есть способные, самоотверженные врачи, когда-то они были в большинстве.

Чувствуя, что дистанция между тобой и женщиной увеличивается, ты добавляешь:

– Возможно, я немного утрирую. Я всего-то хотел сказать, что в детстве постоянно бывал в больнице и та тенью легла на все мое взросление.

– Недаром ты так и не повзрослел, – говорит женщина.

Ты рассказываешь ей, что первый раз ты увидел труп именно в больнице отца. Тем летом тебе было пять лет, и ты подхватил воспаление легких, температура все никак не спадала. Отец притащил тебя в больницу. Ты лег под капельницу в наблюдательной палате. Отец же ушел болтать с женщинами-больными. Они были его фанатками, поймались на поднимавшиеся им в соцсетях темы, вроде «Почему мужчинам и женщинам обязательно следует учиться предварительным ласкам» и «Можно ли мастурбацией достичь кульминации», которые он во всех подробностях исследовал с точки зрения медицины. Ты скучал в одиночестве, беспомощно уставившись в потолок. Через три часа в капельнице не осталось раствора. Наступила глубокая ночь. Медсестра сняла капельницу. Ты пошел на поиски отца, однако тот уже ушел вместе с пациентками. Медсестра уложила тебя спать в стационаре, чтобы ты с утра пораньше вернулся домой.

– В наблюдательной палате не было других больных, пусто там было и холодно, свет потушили, и все стихло. Медсестра меня не проведывала. Мне было так страшно, что спать я не мог. Через какое-то время до меня донеслись приглушенные шорохи снаружи. Я напрягся, но стало нестерпимо любопытно, я решил встать и поглядеть, что там происходит. В коридоре грузный мужчина средних лет орал на низенького паренька. Скоро я понял, что юнец пошел плавать вместе с девушкой в водохранилище, в результате девушка утонула. От ужаса у молодого человека тело изогнулось водорослью, от лица отхлынула кровь, припал он на корточках к полу, обхватив голову. Оравший на него мужчина, видимо, был отцом погибшей. Через какое-то время пришли еще два человека, но не врачи, а полицейские, и тоже один средних лет, а другой помладше. Они прошли в комнату по соседству с наблюдательной палатой. Я вышел на улицу, обогнул амбулаторный корпус и расположился на подоконнике комнаты, хотел посмотреть, что там творится. Рассеянным светом лепестков хризантемы под лампой высвечивался совсем иной мир. Полицейские в униформах вели себя невозмутимо, казалось, что им все равно. Врачи их не сопровождали. На койке лежало нечто, похожее на выброшенную из воды рыбину. Полицейские постояли подле вещи, глядя на нее в обе пары глаз, а затем отработанным движением разом содрали плотно покрывавшую тело белую ткань. Девушка была темно-желтого цвета необожженного кирпича. На ней был влажный синий купальник, сидел он очень туго, подчеркивая все выпуклости и впадины. И мне показалось, что под тем купальником еще сохранился не до конца выветрившийся аромат, который при встрече с воздухом сразу же скисал. Тот запах выскакивающей со дна водоема змеей устремился к окну, словно негодуя, что я там стоял и подглядывал. Я спрятал голову. Когда я снова поглядел в окно, то увидел, как полицейский средних лет приспускает купальник с туловища девушки, будто обдирая ей верхний слой кожи. С чмоком вывалилась наружу левая грудь. Напоминала она обтянутый кожей барабанчик. Огромная ареола на груди была не белого и не красного, а пепельного цвета, словно замызганная грязью. Необыкновенная сцена. Я так вцепился в подоконник, что из пальцев вот-вот должна была хлынуть кровь. Я осторожно вдохнул. Водяная змея вернулась. Полицейский средних лет поднял девушке веки, склонился и присмотрелся. Никакого проблеска. Полицейский постучал девушке по ребрам и животу. Молодой коллега молча стоял в сторонке, безразлично наблюдая за происходящим. Оба полицейских не подозревали, что я таращусь на всю эту сцену из-за окна. А возможно, и знали, просто им было без разницы. Покинули полицейские палату, не переговариваясь друг с другом. Осталась только лежать на койке женщина, губы ее словно еще сильнее побелели, еще плотнее прижались друг к дружке. Приспущенный купальник не вернули на место, все еще обнажена была верхняя часть плоти. Хотел я еще поглядеть на девушку, но смелости не хватило. Снова всплыла змейка. Пришлось отвернуться и возвращаться в палату. Разыгрывая невозмутимость, я прошел в амбулаторию. Меня остановил грузный мужчина средних лет. Спросил: «Глаза не перекосились?» Лицо пристало к нему приклеенной оболочкой. Я опустил голову, не решаясь смотреть на него. И тут же почувствовал, как шейку мою сдавливает крепкая рука. Поначалу я держался, но вскоре начал задыхаться. Я изо всех сил отбивался, но не мог вырваться. Я, кажется, потерял сознание… Не знаю, сколько прошло времени, но вдруг я обнаружил, что остался сам по себе. Словно ничего и не произошло. Вернулся в наблюдательную палату, снова лег в койку и, не двигаясь, стал разглядывать потолок. Долго я так пролежал, пока не заснул. На следующее утро я сам вернулся домой. И не рассказал отцу, что произошло накануне.

– Может, он и сам все знал. Вероятно, твой отец или другие врачи пытались откачать утонувшую, – заявляет Сяцюань.

– А разве человека и после смерти не надо защищать? – Ты вспоминаешь ощущение, будто ты утонул. – Больница уже была передана в ведение стражей порядка.

– Может, то тоже были врачи, – отмечает Сяцюань. – Судмедэксперты.

– Ну… – Ты думаешь, что прежде за все творившееся с человеком после смерти тоже отвечали врачи. Медицина пронизывала каждый элемент жизни. Все люди, в том числе мертвецы, обязаны были препоручать себя объятиям больницы.

– Так что тебе известно, от чего умерла та девушка. – Снова меняется тон Сяцюань, она теперь звучит, как твоя старшая сестра.

– Утонула. – Ты бросаешь на нее изумленный взгляд. Она, что ли, хочет подсказать тебе, что это причина и твоей смерти? Ты снова чувствуешь, как в глотке нарастает боль, точно такая же, как в ту ночь.

– Но это не истинная причина ее смерти. – Сяцюань вытаскивает у себя свеженькую мангу и, разглядывая картинку на обложке, говорит: – За кончиной каждого человека скрывается иная, более тяжкая смерть.

– Что именно?

– Сама смерть.

– Сама… смерть?

– Ее еще называют изначальной смертью или исходной смертью. – Сяцюань как будто неохотно раскрывает тебе этот секрет. Вид у нее такой, словно она никогда прежде об этом никому не говорила.

– «Изначальная смерть» или «исходная смерть»? – Тебе кажется, что ты снова видишь ту мрачную змею, которая прорывалась к тебе сквозь ночь. Универсальным символом больницы, помимо креста, выступает же еще и ядовитый змей.

– Врачи все пытаются разобраться с тем, как определить, что такое смерть. Остановка дыхания или сердцебиения. Еще есть смерть головного мозга. И все это – смерть. Но некоторым кажется, что это все наносное. И должна существовать некая абстрактная смерть, которая все и решает. Ты ее увидел, когда тебе открылись врата плоти. Возможно, меня привлекло к тебе именно это.

– Я тогда ничего и не разглядел толком, да и произошло все случайно. – Ты не можешь понять, что женщина имеет в виду под «абстрактной смертью», и тебе не верится, что врачи могут такими выражениями изъясняться. В тебе поднимается страх, перед глазами снова возникает будто кнопкой пришпиленная к груди женщины ареола. Ты не удерживаешься от взгляда на тело Сяцюань. Однако интересующее тебя ключевое место загорожено мангой. Это «Актриса тысячелетия»[49]. Сяцюань очень похожа на девушку с обложки.

– Изначальная смерть или исходная смерть имеет необыкновенный смысл для всего мира. Без нее жизнь была бы небытием. Так называемая «жизнь» – это в целом противодействие смерти. – Она задирает обе руки, принимая позу, словно глядит через амбразуру пулемета, от чего тебе в голову бьет кровь.

Ты словно возвращаешься в тот самый момент, руки твои держатся за подоконник, по ним лозами стекают ручейки крови, в теле твоем бушует готовый извергнуться огонь. Жар невыносимый, ты чувствуешь, что твое бренное тело вот-вот рассыпется и рассеется. Открываются врата плоти и у тебя. Дыхание спирает, рассудок отступает. И тут же тебе кажется, что, возможно, той ночью ты уже умер. Покидает тебя жизнь. Истощились до невозможности ее силы сопротивляться смерти. А как только бой проигран, жизнь вынуждена искать согласия со смертью, унижаться перед смертью, становиться рабой смерти. Наверно, в поисках ответа на этот вопрос и была организована монашеская экспедиция на Марс? Только таким образом можно отделаться от пут жизни и смерти? Устроили ли резервуар смертных душ и космическую больницу только ради того, чтобы вести диалог с изначальной, исходной смертью?

Тебе думается, что истинная цель больницы заключается вовсе не в том, чтобы лечить болезни, а в том, чтобы обеспечить больным достойный уход и пристанище, дать всем обрести эту редкую возможность: по предусмотренным медициной процедурам каждой клеточкой и каждым волокном ощутить на себе весь процесс смерти и тем самым войти в контакт с изначальной или исходной смертью. При содействии комплексных и искусных машин больной чувствует собственное тело – эту пышущую жизнью, во всем бесчинствующую систему, которая после всесильного спасения посредством высшего мастерства в конечном итоге все равно полностью истощается и исчезает. Кожа естественным пологом покрывает определенное количество органов, тканей, функций, механизмов контроля и обратной связи, рефлексов, ритмов, циклов и прочих структур и способностей, соединяя их воедино друг с другом, а заодно и со множеством внешних систем, вроде атмосферы, воды, микроорганизмов, инфекций, семей, морали, культуры и общества, в результате получается огромная махина, однако в ее основе все равно субчастица, которую обычным глазом не заметишь, штуковина, распространившаяся в момент Большого взрыва по всему Космосу. По сей день в лексиконе врачей встречаются слова, почерпнутые в лингвистике и теории связи: «информация», «программа», «код», «команда», «декодирование»… Такой запуганной вещице даруют смерть, и через ее разложение больной лично убеждается в существовании великой пустоты, абсолютного ничто. Вот в чем назначение больницы.

Но почему все так устроено? Вся ли жизнь в Космосе к какому-то этапу развития предполагает образование медицины, высвечивающей скрытые в потемках алгоритмы и системы? Наверное, в этом заключалась миссия последователей Будды в Космосе. И ослабили этот процесс или, напротив, поспособствовали ему действия и поступки Эйнштейна?

Ты не удерживаешься от вопроса к себе: какой вид примет эта женщина по имени Сяцюань, если помрет в следующее мгновение? Что вылезет на свет, если содрать с ее туловища одежду? Зачем она сошлась с тобой? Кто ее родные? Есть ли у нее отец, подобный Айлао?.. Много ты думаешь, а мало что придумал. Да и твои вопросы все какие-то бестолковые. Вопрошаешь ты, а потом все равно делаешь наперекор и вопросам, и ответам. И ты боишься: а может, все, что Сяцюань говорит, все, что ты спрашиваешь, бессмысленно? С точки зрения врачей, все это псевдовопросы.

Сяцюань замечает:

– Я вот к чему: как ты думаешь, кем были те двое мужчин рядом с покойницей?

Немного пораскинув мозгами, ты вдруг улавливаешь истинную тайну произошедшего той ночью.

– Ой, неужели это были не люди?

– Таких неожиданно появляющихся существ иногда называют апостолами, а иногда – призрачными гонцами, – заявляет женщина. – Но это точно не инопланетяне. Вслед за уравнением Дрейка появился парадокс Ферми. Маловероятно, что живность в Космосе способна преодолевать время и пространство с целью взаимных визитов. Все технически развитые цивилизации в какой-то момент терпят крах. Больница – огромный фильтр. Вот в чем смысл обозначения Космоса как больницы.

Ты уточняешь:

– То есть те мужчины были воплощениями изначальной или исходной смерти? – Ты страдальчески качаешь головой, все тело цепенеет от мороза, ты являешь собой подлинную личину мертвеца. Ты страшишься возвращения в незабываемое прошлое. Тебе не хочется снова видеть или переживать смерть. И притом ты полагаешь: Сяцюань хочет воспользоваться моментом при жизни и отправиться по ту сторону моря. Ответы – на той стороне. Ты обязан идти вместе с ней.

В тот же момент Сяцюань резко поднимает тебя на ноги, быстро направляется вон из столовой, устремляется к выходу из крематория. На ходу женщина говорит:

– Не стоит думать про то, о чем не получается думать ясно. Да и не важно все это, это даже не смерть, а перемена, изменение состояния. По аналогии с циклами жизни насекомых. Малой Вэй, тебе надо бы приучить себя мириться с промежуточностью положения, только так ты избавишься от мрака в душе.

Ты вынужден подстраиваться под ее логику.

– То есть это как вода превращается в лед… Маленькая трансформация. Наверно, все то же самое касается и Колеса бытия[50]. Вовсе не надо довольствоваться малым за неимением лучшего… – Ты представляешь себе, как круговорот нагроможденных одной кучей живых и мертвых тел людей превращается в единое целое.

Уже насытившиеся врачи и обезьяны принимаются пускать в ход кулаки. Еще кушающих больных хватают, тащат, валят, надрывают им глотки, открывают врата их плоти, давая еде и питью вываливаться и выливаться наружу, а заодно сдирают с мертвецов белые халаты, чтобы наделать еще больше знамен. К счастью, сверхбдительная Сяцюань заблаговременно потащила тебя прочь. Ну и куда идти дальше? Где бы вы ни сновали, все равно вы останетесь в марсианской больнице.