Вместе с Сяцюань вы пережидаете подле трупов. Вы наблюдаете, как исполинское войско бесстрастно, усердно отыскивает спрятавшихся больных. Найденных пациентов, невзирая на оправдания, умерщвляют. Содранные с больных белые халаты солдаты надевают на себя или переделывают в новые знамена, на которых рисуют Фобос. Все вернулось на круги своя и в то же время не вернулось к изначальной точке, а стало чем-то иным. В новом есть прежнее, в прежнем есть новое. Зеленая армия мира под сенью белых флагов множит победы. Больные выглядят высохшими деревцами, сидят они и ожидают смерти. Неизвестно, куда кануло все прошлое безумие. Одежды сдирают и надевают, надевают и сдирают, вроде бы они кажутся излишеством, однако во всей полноте обозначают связь между врачами и больными. Ты смотришь, как исполинское войско раздирает человеческие тела, больным с таким уровнем мастерства не сравниться. Обезьяны суют мохнатые лапищи в проемы, шарят и выдергивают органы. Органы – вот самое важное. Эти материальные вещи, напоминающие баклажаны и грозди винограда, можно применить в экспериментах, для пересадки, в обучении. Те же вещицы, которые невооруженным глазом не разглядишь, вроде нервов и капилляров, интереса у обезьян не вызывают. Такое по вкусу врачам-нейрохирургам. А вот кости не в почете. Слишком уж сложно устроены кости, поэтому-то к ним питают пристрастие врачи-ортопеды. Твари выполняют свои экзерсисы так, будто пациенты никогда и не были живыми, все делается без каких-либо сантиментов. Возможно, очень скоро запустят в производство новую партию смертных душ. И еще ты осознаешь, что, скорее всего, это заготовки для очередной переделки «Принципов больничного инжиниринга». Лишь современная анатомическая наука способна поставлять стоящий контент. Только на этот раз сменились главные действующие лица платформ.

Исполинское войско принимается расчленять остатки больных, получая из них потроха на кушанья. Клокочущим приливом раздаются глотающие звуки. Перед умерщвлением больных у них извлекают гены и сканируют воспоминания. Своевременно начнется новый раунд воскрешений.

Сяцюань замечает:

– Только так можно будет отстроить зал для выставления новых технологий и стадион под новые медикаменты. К тому же это еще и наставление тем врачам, которые предали больницу.

Твоя мысль сразу же переносится к тебе и этой женщине, опасливо спрашиваешь ты:

– И что же делать? – Ты рассчитываешь, что Сяцюань тебя введет в стан врачей и обезьян, чтобы ты раскаялся в прегрешениях, официально перешел на ту сторону и получил амнистию.

Однако дама заявляет:

– Хотела бы вернуться, да не могу. Эти оборотни уже и не прежние врачи. У них новая вера и новое чувство прекрасного.

Ты сильно разочарован, но и потрясен. Вместе с этой женщиной предпринимаешь ты бегство. Для нее все двери и пути знакомы, она препроводит тебя в какой-то холодильник. Валяющиеся здесь разрозненные трупы больных смерзлись с полом. Из опасений, как бы и вам не замерзнуть насмерть, вы пережидаете там чуток и поскорее уходите. Дымка слишком тяжелая, не видно, куда вы идете, приходится пробираться куда получается. Вы взбираетесь наверх, снова выходите на возвышенность и видите, что во многих местах больница горит, словно из ниоткуда образовалось сразу несколько новых крематориев. От бушующего пламени несется напролом с жутким хрустом магма. Палаты и курганы преобразуются в новые формы через сожжение и плавление. Больница переливается и блестит яркими цветными бликами на воде. Однако купол все еще держится, он еще не рухнул. Пустыни, каменные хребты, ударные кратеры и щитовые вулканы незаметно растворяются в густом тумане, ничего уж и не видать. Повсюду носятся больные. Обезьянье войско летит за ними во весь опор. Но куда можно бежать с тонущего одинокого острова? Небольшая горстка пациентов, временно организовавшись, ведет с обезьянами бой не на жизнь, а на смерть.

– Какая же большая здесь рознь, – скорбно говоришь ты, все покачивая головой, но не рассказываешь Сяцюань о тех научных исследованиях, которыми занималась Дунлу. В этом ты проявляешь чуточку гуманности.

– Наивный ты по молодости, – отзывается Сяцюань, – разве мы не говорили, что в этом есть своя эстетическая ценность? Считай, Судный день, где ты еще такое увидишь? Раритетом такое хочется назвать.

– Больные довольно грубы. Но что с этим поделаешь? – Ты задаешься про себя вопросом: устроили ли Желтый император и Чи Ю побоище от того, что они принадлежали к разным художественным школам?

– Твой отец опошлился, а в лечебную сферу не всем можно соваться. Это как хождение по канату. Он не понял высшую истину искусства. Насилием против насилия в любом случае заходишь в тупик.

– Но он мне не отец. Мой настоящий отец давно умер. Этот субъект просто отыскал себе человеческую жизнь, которой можно было бы восполнить нехватку в воображаемых генных связях. – Тебе хочется спросить: «Сяцюань, а ты-то кто? Разве ты тоже не предала больницу? Ты действительно разбираешься в медицине или искусстве?» Но ты не осмеливаешься. Тебе кажется, что эта женщина и так много натерпелась. Если бы не она, то ты бы снова стал смертной душой. – Прости, я действительно не знаю, кто он такой, – мямлишь ты.

– Хм, а разве не Эйнштейн? Он, по идее, должен был через формулу у себя в голове доказать, что Космос прекрасен, – с сожалением говорит Сяцюань.

– Он позабыл, кем он изначально был. В этом его трагедия?

– Да. Он должен был сделать больший вклад в будущее во благо человечества. Его идеи преобразят то, как люди определяют Космос.

– И это, по всей видимости, не посадка на каждой планете целебных трав…

– Эйнштейн хочет задать новую философию времени и пространства, восстановить представления о связи между причиной, следствием, порядком и долгом. Это уже не просто медицина, сюда примешиваются политика, культура и искусство, это движение за просвещение, что еще более потрясающий процесс, чем устройство империи медицины.

Перед твоими глазами вновь возникает видение того, как пациент размахивал белыми одеждами и блевал зеленой мокротой, вынудив доктора применить электрошок.

– А ты-то откуда знаешь? – спрашиваешь ты у Сяцюань.

– Мне профессор Ваньгу рассказывал.

– А кто я такой? И как я умер? – Про себя ты думаешь, что профессор Ваньгу давно уже почил. И он был еще более жалким, чем Эйнштейн.

Сяцюань качает головой. В это мгновение с купола что-то падает, разбиваясь с дребезгом. Окружающие, думая, что база вот-вот развалится, вскрикивают.

– Мы никуда не убежим, – выдыхаешь ты.

– Да и бежать некуда.

– Если миру остается всего пять минут, то что ты будешь делать?

– Сначала сам ответь: ты что будешь делать? – отвечает она твоим же вопросом.

Ты какое-то время интенсивно думаешь и наконец говоришь:

– Проведу их с тобой. – Ты предполагаешь, что если обезьяны захотят тебя убить, то Сяцюань может стать тебе живым заслоном.

– На устах мед, а в душе яд, – насмешливо замечает женщина.

– А ты? – спрашиваешь ты с возобновленной надеждой.

– Наемся и напьюсь. Пяти минут мне хватит.

– И ты любишь покушать. – Тебе не смешно. – Или можно еще возродить недуг.

– Эх, ты все-таки один из больных, знаешь, как втираться в милость к врачам. Только я тебя вылечить никак не могу.

– Да, я больной изначально, надо было спокойно переждать в палате. Сейчас, кажется, стало понятно, что смысл только в том, чтобы заболевать. Намного лучше жизнь сейчас, чем в древности. Но не научился я дорожить тем, что у меня было. Когда человек заболевает, он стаскивает с себя футляр, внутри него все уменьшается, а сверху из него прорастают досадно мелкие, колючие наросты наподобие бородавок или шишек. Больной ощущает себя как неправильно написанные слова, которые запросто вычеркивают или стирают. Только становясь больным, человек осознает, насколько бессмысленно блистать и афишировать таланты и преимущества, а отсюда рождается самоконтроль. Чем нестерпимее боль в теле, тем более обостренно реагируют усики органов чувств, позволяя человеку разобраться в действительности. Долго просидели больные на Марсе, а истину так и не познали. И вот это сильнее всего подавляет человека, но в том и заключается наиглубочайший урок. Более насущно то, что болезнь – самое мощное оружие в руках больного, и если он им овладеет, то сможет делать все, что заблагорассудится, не хочет на работу идти – не пойдет, захочет покапризничать – будет топать ножкой, захочет болтать вздор – будет нести чушь. Вот поэтому-то врачи решили убрать болезнь из тел больных, а это ведь ужаснейшее наказание. От такого бунты происходят. Недостаточно у нас времени, чтобы по-настоящему поболеть. – Ты невольно ощущаешь ненависть к военной врачихе. Сопоставляя Сяцюань с Дунлу, ты находишь, что с Сяцюань вы не достигли взаимопонимания без слов. Однако от женщины средних лет исходит запах, от которого человек впадает в неистовство.

– Малой Вэй, ты вот всю жизнь проболел, понял хоть что-нибудь? Сказал хоть что-нибудь? Что-то объяснить можешь? Какой толк врачам отбирать у больных их болезни? – В раздражении Сяцюань ударяет тебя по руке.

Ты и хочешь вставить пару фраз в знак протеста, но уже пал духом, вспоминая весь пройденный до этого момента путь. И в смерти, и в жизни ты не выносишь чрезмерного взвешивания каждого слова. По какому праву ты можешь что-либо комментировать? Скосив глаза на ее грудь, ты тихонько говоришь:

– Сяцюань, у меня была дочь, похожая на тебя. Когда я покинул ее, она еще была молода. Но не помню я толком, как она выглядит, и не знаю даже, умерла она или жива. Моему отцу еще жить да жить, а он даже не знает, есть ли у него внучка… – Ты вспоминаешь сцену группового насилия над Сяцюань под начальством Айлао, и сердце у тебя машинально сжимается от зависти. К счастью, Сяцюань, видимо, все позабыла.

Мгла уплотнилась, люди задыхаются. Сяцюань снимает со спины кислородный баллон, сама присасывается к нему, а потом и тебе дает подышать. Сцена тонет в темноте. Теперь слышны только крики и плач, но никого не видно. И лишь пламя крематория сияет жидким чугуном. Тебе очень страшно, хочется выпить, а заодно лечь ничком на землю и обхватить голову руками.

Сяцюань прикидывает в уме.

– Это солнечное затмение. Фобос закрыл солнце. – С момента возвращения к жизни вы еще не наблюдали затмение. Сяцюань продолжает: – С позиций больницы это непозволительно. Каждый раз, когда случается затмение, художник по похоронам его сдерживает посредством вмешательства в атмосферные явления. Непонятно к чему, но надо обязательно разрывать связи с природой. Похоже, это и есть исток бедствия. Сейчас больница переживает крупные перемены, никто за них не отвечает, вот свет и тень сливаются воедино.

Только тут ты осмеливаешься слегка поднять голову.

– Но как это свет сейчас пробивается через мощные дымку и пламя. Здесь все похлеще, чем в преисподней? – Насколько ты помнишь, «Фобос» – вообще-то имя сына бога войны Марса. Фобос – олицетворение малодушия.

– Это от преломления, – отвечает женщина. – Говорят, что лучи света, проходя долгий путь через Космос, при пересечении солнца изгибаются. И это можно заметить только при затмении.

– Но ведь лучи же прямые.

– Война еще не завершилась. Такие наблюдения мог выполнять подчиненный Эйнштейна, больной по имени Эддингтон, а он уже умер. Так что эту гипотезу никак нельзя проверить. Да и если мы говорим о войне врачей с больными, то это, весьма вероятно, просто прокси-война. – Она с досадой и сомнением смотрит на Марс, раскинувшийся за пределами больницы. Против ожиданий, затмение, видимо, стало значимым просветлением.

– То есть надо ждать еще чего-то более тяжкого? – В мыслях у тебя начинает звучать имя «Эддингтон». Где-то ты его вроде уже видел.

– Вот почему нам надо рискнуть жить дальше, мы не можем прямо сейчас умереть. – В чертах лица Сяцюань читается глубина и при этом рассеянность мудрой женщины или бойца с передовой. Облик тебе хорошо знаком, ты отмечал схожие особенности и в облике некоторых других женщин, которые тебе встречались в больнице, в том числе Байдай и Дунлу. Однако Дунлу была довольно прямолинейной, слишком даже целеустремленной. Сяцюань тем более твердая и стойкая. Мысли эти вызывают в тебе отвращение и в то же время невозможную зависть.

Вы с Сяцюань долгое время молчите, один лежит на земле, другая стоит, вместе вы скорбно наблюдаете затмение, смотрите, как редкий шанс ускользает незаметно между пальцев. Видно много силуэтов с неразличимыми лицами, покачивающимися в метре над землей подобно привидениям. И ты, и она ощущаете, как подступают холод и нужда, невольно думаете вы, не обняться ли, но подавляете в себе желание.

– Если только кто-нибудь воспользуется возможностью и исподтишка нож нам в спину всадит, то все кончится, – рассудительно замечает Сяцюань. И этим комментарием лишь приумножает свою привлекательность.

Затем остатки больных, будто ликуя и желая отметить торжественный праздник, рука об руку, ощупью через тьму направляются в сторону крематория, по всей видимости, в мгновение ока позабыв об опасности. Возможно, затмение напомнило им, что в том месте, где жгут мертвецов, еще довольно безопасно. И действительно: оттуда несется дивный аромат. Сяцюань, облизывая губы, говорит:

– Чего делать? Пойдем тоже посмотрим, что там. Наверняка отыщем там съестное. Не один кислород же нам поглощать. – И ты тотчас же ощущаешь голод. Те женщины, которых ты знавал прежде, так же себя вели. Но Сяцюань – самая отважная из всех них. Дунлу тебя бы, наверное, кушать не повела.

От соблазна насытиться павшими душами окружающие бросают все остальные занятия. Уцелевшие врачи и больные вместе с обезьянами проходят в крематорий. Все наводят порядок в столовой, собираются за столами, откладывают оружие и прекращают друг друга убивать. Положено начало величественному пиру. Помещение залито огнями, звучат тосты, льется вино, врачи и больные отпускают шуточки по поводу нарядов друг друга. Пациенты между едой радостно поют и еще читают нараспев отрывки из «Трактата Желтого императора», на что следуют ироничные замечания от врачей:

– Дурни, фальшивите же!

Больные от стыда сразу прерываются. Врачи дарят излишки табака и алкоголя пациенты. Больные притаскивают и возвращают докторам захваченные в палатах хирургические инструменты.

Вот и вернулась все в больнице к естественному балансу: принятию пищи. Ведь для чего лечат болезни, как не для поддержания обмена веществ? И разве воздухом мы дышим не для того, чтобы квинтэссенция энергии, получаемая из еды, доставлялась к алкающим органам? Жить дальше, в сущности, можно, только полагаясь на углеводы, жиры и белки, на одних лекарствах и уколах далеко не уедешь. Может ли больница быть спасена – вот вам пробный камень. Иисус раздавал хлеб, Будда просил подаяние из тех же самых соображений. Не жрем мы, чтобы жить, а живем мы, чтобы жрать. Даже голодным духам надо жрать. Мысли все эти тебя будто переносят в прежнее золотое время. Не есть ли былой опыт проекция того, что творится сейчас? Впрочем, не уместны за обеденным столом пустые абстрактные рассуждения. Сяцюань, не теряя ни минуты, понуждает тебя глотать то, что подают, с жадностью изголодавшихся волков и тигров едите вы и еще отыскиваете себе вина, все-таки праздник. Ферма пришла в запустение, так что кушанья ваши – мертвечина врачебная и больная, причем не сырая и сочащаяся кровью, а готовая и отварная.

– Твой отец в самом деле тебя спасать пришел? – находит Сяцюань тему для разговора между переменой блюд.

– Я уже говорил, что у меня другой отец. – Ты чувствуешь двойное стеснение. С чего это она снова подняла эту избитую тему?

– Когда врачи перешли в контрудар, ты сразу от него отказался. Боялся, что тебя в соучастники запишут?

– Не столько отказался, сколько внутренне воспротивился…

– Но был же у тебя наверняка родной отец. Если ты попробуешь его вспомнить, то, может быть, поймешь, как ты умер.

– Да-да… – С кабинета начальника больницы не было у тебя маковой росинки во рту. А с едой в брюхе ты снова чувствуешь себя человеком и при поступлении в организм калорий вспоминаешь некоторые скрытые воспоминания. Решаешь ты попробовать пересказать их Сяцюань в надежде на ее понимание и поддержку.