Ты снова бросаешься вперед, обнимаешь Сяцюань, хочешь с ней совокупиться, извлечь из составляющих ее тело частиц жизненную силу – силу живого человека. Это не то же самое, что рожать, веселиться или некрофильствовать. Вдруг кто-то тебя хватает за оба плеча и резко отбрасывает в сторону. Превозмогая боль, ты поднимаешь сердитый взгляд и видишь старика умеренного телосложения с пышной копной седых волос, всклокоченной бородой, выпуклым лбом и узенькими глазками. С ним – больные, которые бранятся, прыгают на месте, махают кулаками и ногами да мурлыкают песенки себе под нос. Несколько сотен наперебой галдящих пациентов окружают старика, потрясая над собой целой рощей кислородных баллонов. До тебя доходит, что это больничные бунтовщики, те пациенты, которые покинули резервуар смертных душ, отказались вспоминать или заново переживать бедствие и устроили переполох в принесшем им много мучений заведении. Ты крайне смущаешься, но еще тревожишься, что Сяцюань может пострадать, и прикрываешь ее своим телом, удивляясь такому мужеству от себя. В конечном счете твой поступок вызван отцовскими чувствами. Однако за ним скрывается и корысть: Сяцюань же – твоя «дочь».

– Не хотите посмотреть, как мрут врачи? Это же лучшее зрелище на Марсе! – орет старик. Пациенты начинают задирать друг другу полы одежды и покачиваться влево-вправо, демонстрируя, что у них с телами все в порядке, они вовсе не больные и тем более не мертвые. Престарелые уже без пациентских роб, они переоделись во врачей. Не считая того, что они не носят красные кресты, они точь-в-точь врачи. Некоторые больные еще держат белые халаты в руках, словно им стыдно, и они пока не осмеливаются в них облачаться. Но песню единодушно заводят все:

– Ни к чему сетовать на болячки, надо позабыть все страдания!

Про себя ты думаешь: правда ли больные массы прежде были скованы электронервами или искусственной кожей? И кто это их высвободил из этих пут? Ты спрашиваешь старика:

– Ты кто?

Тебя пинает подошедший больной:

– Сорванец, как можно даже Айлао[26] не признать? Прислушайся, это говорю тебе я, Руссо! – Лицо у этого «Руссо» усеяно чирьями, выглядит он ужасающе. К тому же его руки, ноги, туловище и голова покрыты чащей зеленовато-красных сарком, которые воспалены и уже гноятся.

Ты понимаешь, что перед тобой славный Эйнштейн, главарь больного бунта, корень всех зол лихолетья. Ты раньше из кожи вон лез, чтобы отыскать этого человека. И вдруг вы с ним встречаетесь при таких обстоятельствах.

У главного старика, этого Айлао, при виде тебя глаза сияют, дышит он тяжело, будто меха раздувает. Он важно заявляет:

– Правильно, правильно он говорит. Я – тот самый Эйнштейн, но они предпочитают величать меня Геварой, хотя я, ох, не заслужил такой чести. Маловат Марс, и герилья здесь разворачивается педиатрическая. Откровенно говоря, помыслы у меня эгоистичные. Есть у меня сын, который из-за болезни завяз в море скорби и все никак не отделается от пристрастия к мертвецам. Я хотел его найти, вытянуть оттуда, чтобы он больше не был смертной душой. Перед сыном моим открываются большие перспективы, он должен неотступно следовать за мной и приближать блестящее будущее. И вот я наконец-то отыскал мое мертвое дитятко. Это ты и есть, милый Ян Вэй! Именно тебя я так долго искал. Родной ты мой, что ж ты все не возвращался? Столько открыток я тебе отправлял, предлагал присылать тебе деньги на жизнь, говорил, что обязательно тебя навещу, не кину тебя просто так, а от тебя – ни весточки. Куда ты убежал на этот раз? Тебя наверно вредоносная больница сбила с пути. Как же ты меня разволновал.

Ты снова шокирован, и у тебя в ушах отдаются слова, которые ты когда-то неоднократно слышал: «Родной ты наш, возвращайся». Естественно, у тебя когда-то был отец, но разве тот не умер давно, как же это вы снова свиделись с ним на Марсе? Ты только-только расстался с резервуаром смертных душ, а уже обрел то ли «дочь», то ли «мать» и вот к тому же повстречал «отца». Все, толкаясь, обнимаются с тобой. Встает сложный выбор. Однако от старика у тебя другое ощущение, чем от Сяцюань, ты испытываешь к нему родственное чувство, так что боязливо лепечешь:

– Грозный у вас вид в этой одежде, она вам гораздо больше к лицу, чем начальнику больницы.

Свалившийся на тебя с небес «папаша Ян» торжественно заявляет:

– Родной, мы же с тобой одной плоти и крови! Что бы тебе ни говорили другие люди, не надо им верить на слово. Погляди на эту одежку. И тебе придется ее нацепить. На самом деле я ее содрал, как шкуру с дикого зверя, с тела врача – и по душе, и по настроению облик! Врачи самодурством и самочинством подменили жизнь приемом лекарств, всех затащили в это зловещее место, разрушили нашу семью и нашу страну, разлучили нас с тобой, отца и сына. Омерзительно! Вот почему надо вдребезги разнести больницу. Больные во имя Неба вершат справедливость[27]. Мы спрятались здесь, чтобы однажды сотворить большое дело. Больные по численности многократно превосходят врачей, что же нам перед ними раболепствовать? В больных сердцах, а не на врачебных консилиумах выковывается человеческая судьба. Мы уже покинули водную темницу смерти и больше умирать не собираемся. Ян Вэй, скажи, правильно же я говорю? – Старик начинает задыхаться, из груди у него рвется трещащей древесиной ржание.

Разглядывая человека такого причудливого вида, ты про себя думаешь, что он тоже смертная душа, и не осмеливаешься ответить. Айлао выкашливает из себя две порции мокроты, а затем говорит:

– Не веришь, что врачи взаправду умерли? Пойдем, собственными глазами убедишься. Вот кто чистопробные смертные души! Что ж ты ломаешься? Математика здесь никакая не нужна. Все те аксиомы и постулаты – враки, которыми врачи запугивают больных. Этой ерундой они создали тюрьму, в которую заключили нас. Самое отвратное – математика. На свете такой штуки отродясь не было. Когда рассуждают о математических законах, речь не о том, что все поменялось из-за сдвига во времени, и не о том, что человечество открыло ее существование. Математика – иллюзия на галоперидоле, такой же обман, как пространство, время и материя. Тени на воде это, роса и молнии, иллюзии! Врачи под предлогом того, что лечат цифрами, охотились за чужими деньгами. Кто посмеет назвать меня «математиком»? Гевара такое оскорбительное звание никогда не примет. Милый Ян Вэй, осмелишься ли ты сказать, что ты проклятый Небом математик?

– Э… – Ты отступаешь назад и обхватываешь грудь руками, будто хочешь защитить себя. Ты раскачиваешься влево-вправо и плотно прикрываешь телом Сяцюань, не желая, чтобы кто-то из стариков ее увидел. Однако Сяцюань тут же выглядывает сбоку, источая к тому же винные пары из желудка. Она тебя отодвигает в сторонку, словно становясь на защиту пациента.

У Айлао дергаются крылья носа, он унюхал запах алкоголя, а при виде женщины заходится непристойным смешком.

– Дорогой Ян Вэй, не бойся, кто я такой, чтобы с родичами биться за немолодых, но прекрасно сохранившихся женщин?

Руссо притаскивает к себе другую женщину и представляет ее тебе:

– Это подруга твоего папы, Дунлу[28], двойная магистрантка медвуза, превосходный интерн, готовится стать доктором наук.

У Дунлу строгое лицо, почтительные манеры, она берет Айлао за руку. Айлао из кармана достает конфетку и, будто оказывая милость, скармливает ее женщине. Ты же думаешь, что это уже вторая врачиха, с которой ты повстречался после отбытия из резервуара смертных душ. Она тоже встала на одну сторону с больными, стала отщепенкой от больницы? Ты конфузливо смотришь на Сяцюань и видишь, что та округлила глаза и стиснула зубы. Дунлу, должно быть, лет на двадцать младше Сяцюань.

Старик бьет себя в грудь, уподобляясь голодному духу, которого кормят одной блевотиной[29].

– Кто смеет говорить, что мы не врачи? Кто утверждает, что мы враги больницы? Кто считает, что мы бунтуем? Нет, не бунт, а революция у нас! Больные – вот кто лучшие врачи! Больные – вот настоящие хозяева больницы! Только больным под силу превратить больницу в свой дом! Больница нас заключила в водную темницу, вынудила нас жить морскими чертями, раз за разом переживать одно и то же бедствие, притом начисто лишая нас инъекций и лекарств. Даже мертвецов не отпускали, даже из трупов выкачивали последние соки! С кого будут получать подачки в красных конвертах врачи, если больных не будет? Но никто и подумать не мог, что страдание пробудит больных. Мы должны спасти самих себя, а заодно и детей наших, и наши семьи, и наше государство! Неужели кто-то думает, что незначительными преобразованиями системы распределения лечебных услуг и медикаментов можно обмануть больных? Уф, нет, важнее одеть нас правильно. В больнице все смотрят на одежду, а не на человека под ней! Кто откажет нам в том, что мы врачи, когда мы так стильно одеты? И мы можем изъясняться правильно, говорить напыщенно, пересаживать органы, декодировать гены и делать клеточную терапию, не стоит думать, будто мы не смыслим ничего в этих трюках. Однако, когда мы уяснили все это надувательство, мы вознамерились не оставить камня на камне от образующих его структур. Потом можно будет повеселиться вволю. Подуем и попиликаем на инструментах, попоем песни и станцуем танцы. Вот уж будет наслаждение. Говорят, что врачи только-только созывали общее собрание по изгнанию нечисти? И еще устроили вечер литературы и искусства? Нельзя принимать больных за мертвецов. Не надо разыгрывать шоу для одного начальника больницы. Пускай уж и больные на сцену выйдут и лица свои покажут. Врачи-то думают, что только они и есть живые человеки, и потому долгое время держали под себя сцену жизни. Ну как же так? С больными кто-то советовался по этому поводу? Вроде бы нам постоянно талдычат, что перед смертью все люди равны. Не понимают страданий больных лицемеры в белых одежках. Они же только смотрят на страдания, а мучаемся-то мы! Это далеко не одно и то же. Врачи всякими цветастыми речами приукрашивают этику жизни, заставляя больных жить так, что лучше умереть, и умирать так, что лучше жить, а сами с красотками забавляются и бухают. Тьфу, за людей больных не держат. Кажись, нет у смертных душ никаких человеческих прав. Эх, родной ты наш, мы во время обхода вскрыли, что под каждую палату готовится собственная программа удовольствий. И раз уж такие развлечения доступны докторам, то и пациенты должны получить свое. Кто знает, возможно, мы окажемся актерами потехничнее. Живыми трупами нас назвать нельзя. У настоящего Гевары, конечно, была мощная астма, но это никак не помешало ему смело двигаться дальше и бороться до конца!

Тело Айлао снова охватывают бурные кашель и одышка, которые будто вот-вот разорвут его на части. Дунлу поспешно стучит по спине старику. Параллельно она еще достает у него из кармана аэрозоль на основе сальбутамола и прыскает из него дважды прямо в рот мучающемуся. Старик не погибает от удушья и благодарит женщину конфеткой. Затем Айлао продолжает махать напоминающим сценический костюм белым одеянием, походя на возящегося со своим плюмажем самца павлина. Больные массы приветствуют сцену мощным «браво». У тебя же на сердце и странный трепет, и волнение, и еще чувство, что тебе все это нравится, словно этими силами сдавливающий тебе весь организм недуг излечится до основания. Думаешь ты: хорошо все-таки, что и ты – больной, покинувший, как и все, резервуар смертных душ.

Айлао вытаскивает у тебя из-за спины Сяцюань и толкает ее в объятия Руссо, хитро подмигивая тебе:

– Военная врачиха, верно? Не первой молодости, но личико милое, как у куколки. Непросто работать на Марсе. Чтобы оценить ее мотивы, все же потребуется устроить досмотр больными. Она же услада не только для одного сына. Согласен, братец Ян Вэй? – Ты застываешь в неуверенности, не зная, как тут правильно ответить. Руссо сдирает свешивающийся с шеи у Сяцюань крестик, прижимает женщину к полу и оскверняет ее с той непритязательностью, с которой поедают фастфуд. Это потом ты узнаешь, что Руссо – пациент со СПИДом, заразился он оттого, что сдавал кровь за деньги. Обыкновенно в палатах на глазах у Айлао Руссо изображал мягкость и спокойствие, все покорно снося от главаря, а вот с рядовыми товарищами по болезни взрывался, неожиданно оборачиваясь волком, в такие моменты все предпочитали ему не перечить. Руссо до крови вкушает обе груди военной врачихи, капли гноя с его тела стекают ей на живот, и от того все ее туловище искрится. Пристраиваются на групповое поругание и остальные больные. Женщина плотно зажмуривает оба глаза и сносит все без единого звука, являя собой, как и ожидалось, крепость, которую разве что в фильмах увидишь. Ты про себя возмущаешься, но рот не открываешь, чувствуя, что так надо и что ты наконец снял с себя бремя. Ты обзавелся новым покровителем – так называемым «отцом». Ты ощущаешь и умиротворение, и досаду от того, что Айлао самолично с Сяцюань не спарился. Вроде так даже лучше, но как-то неправильно.