Когда пришло время следующей церемонии выбора, Роуин по-прежнему вел себя странно. Нормальный разговор между ними так и не состоялся, но он не спускал с Женевьевы глаз.

Большую часть времени они проводили в молчании, стараясь избегать его братьев и сестру, и скрывались в библиотеке, где она наконец показала ему книгу об алой гнили. Казалось, Роуина поразило, что она вообще взялась искать эту информацию, но он ничего не сказал. К несчастью, Женевьева не смогла узнать о вирусе никаких новых подробностей, и это выводило ее из себя.

Ее неотступно преследовало неосознанное, необъяснимое ощущение, что она упускает нечто важное.

Наконец они покинули библиотеку и отправились ужинать с Эллин, которая без умолку пересказывала сплетни о печально известной семье Серпентайн, о которой Женевьева столько слышала на дне рождения. Она поймала себя на мысли, что, вероятно, именно так чувствовала себя Офелия, когда Женевьева возвращалась домой с историями о шумных вечеринках и встречах с друзьями.

После ужина Женевьева записала в дневник события прошедшей недели, тщательно заполняя пробелы и подробно описывая упущенное. Она попыталась разобраться в чувствах к Роуину, но по-прежнему не могла их определить – особенно теперь, когда ее терзали подозрения, что он мог заключить какую-то коварную сделку с Ноксом. В конце концов, дьявол не раз предлагал ей сделку, а все вокруг ясно давали понять – прежде всего Нокса интересует зрелище для тех, кто платит.

– И вот их осталось пятеро, – объявил Нокс, появившись в бальном зале и возвращая Женевьеву к реальности.

Без лишних слов дьявол подбросил в воздух Охотничий Клинок, и тот устремился прямо к Эллин.

– О, Ковингтон Сильвер, – Эллин отбросила со лба прядь платиновых волос, – после вчерашнего лучше беги.

Ковин ухмыльнулся.

– Вперед, сестренка.

– Игра? – спросил Нокс.

– Зайцы и выстрелы, – объявила Эллин.

Нокс кивнул.

– Начали.

Как обычно, Грейв и Ковин неторопливо вышли из зала, и, к удивлению Женевьевы, Роуин последовал за ними, не став ее дожидаться. Похоже, Грейв тоже это заметил.

Она бросилась за Роуином, но он юркнул в уборную и заперся прежде, чем она успела его догнать. Когда она постучала, изнутри раздался оглушительный грохот.

Что за черт?

Дверь распахнулась.

– Ты правда решил уйти без меня? – выдохнула она. – Даже не объяснив, что, черт подери, значит «зайцы и выстрелы»? Что ты наделал?

Зеркало над раковиной было разбито. Его поверхность больше не отражала свет – теперь она стала черной. Осколки стекла усыпали столешницу, среди них темнели капли черной крови. Женевьева опустила взгляд на кулак Роуина: он рассек кожу на костяшках, но рана уже затягивалась.

Роуин затащил ее внутрь и захлопнул дверь. Женевьева выразительно посмотрела на зеркало, и он провел рукой по волосам.

– Игра Эллин – вариация на тему «убить двух зайцев одним выстрелом», – монотонно пояснил он, словно это самое важное. – Если бы ты позволила мне закончить экскурсию несколько дней назад, ты бы знала. Если во время раунда ты столкнешься с другими игроками, ты обязана оставаться с ними до конца. Так охотнику проще собрать всех вместе. Хотя обычно эту игру выгоднее выбирать на более ранних этапах.

– Роуин, что случилось? – спросила она. – Что, черт возьми, произошло в Ноксиуме? Раньше ты вел себя иначе.

Его лицо оставалось непроницаемым.

– Как именно я вел себя раньше, проблема?

– Как… как…

– Поконкретнее, – насмешливо протянул он.

– Не притворяйся, будто тебе плевать…

Он молниеносно прижал ее к стене.

– Вот в этом и беда, – хрипло сказал он. – Мне не плевать, Женевьева.

Фраза повисла в воздухе – словно он не мог заставить себя сказать больше. Мысли Женевьевы снова вернулись к его встрече с Ноксом. Дьявол наверняка что-то ему предложил. Но согласился ли Роуин на сделку?

– Ты трус, – наконец выпалила она. – Что бы ты ни скрывал… ты трус.

В его глазах вспыхнул гнев.

Прежде чем он успел обронить очередной туманный намек или уклончивое оправдание, она резко бросила:

– Уходи.

Он приподнял бровь.

– Хочешь, чтобы я ушел?

– Да, – ответила она. – Найди себе другое место для пряток.

Он кивнул и, не сказав больше ни слова, выскользнул из комнаты. Женевьева еще долго стояла неподвижно, глядя на разбитое зеркало. Наконец ноги сами понесли ее к входной двери. Не успев осознать собственных действий, она снова оказалась в центре лабиринта – легла на снег, дожидаясь привычного онемения.

На этот раз все действительно могло зайти слишком далеко.

Переохлаждение.

Она случайно уснула в снегу. Ей снился лес, полный зеркал, и в каждом отражении была златоглазая лисица с мертвым кроликом в зубах. По крайней мере, ее больше не преследовал Фэрроу. Он покинул ее сны с тех пор…

С тех пор, как она проснулась в объятиях Роуина.

Осознание обожгло, но сейчас было не до этого. Требовалось сосредоточиться на другом – она почти не чувствовала собственного тела. Женевьева перевернулась; конечности так окоченели, что она вскрикнула от боли, пытаясь подняться. Она не планировала оставаться снаружи так долго – просто хотела проветрить мысли, зная, что обычно Сильверы сюда не заглядывают.

«Не заглядывают, потому что не настолько глупы, чтобы прятаться в снегу и замерзнуть насмерть», – мысленно укорила она себя.

Она переползла через порог, наслаждаясь теплом дома, и направилась к спальне Роуина. Ей требовались одеяла.

Но увы – едва она миновала первую дверь, кольцо на пальце начало нагреваться. Невыносимый жар на замерзшей коже. На глазах выступили слезы – Женевьева сорвала с руки серебряный перстень, и тот перелетел через фойе. Ударился о противоположную стену, со звоном упал на пол, прокатился еще немного и встал на ребре. Она бросилась к нему – насколько позволяли окоченевшие мышцы.

Когда она подняла его с пола, металл раскалился. Послышался вздох.

Женевьева вскочила на ноги и резко повернулась к входу в столовую. Оттуда выходила Эллин, привлеченная звоном кольца. Охотничий Клинок блеснул при свете свечей – Эллин уверенно зашагала к ней.

– Я очень надеялась, что до этого не дойдет, – в голосе Эллин прозвучало искреннее сожаление. – Мне правда нравилась твоя компания.

Женевьева отступила, сжимая в руке обжигающее кольцо. Оно раскалилось еще возле первой комнаты. Значит, внутри находился еще один недоброжелатель, и, судя по правилам игры, им пришлось бы держаться рядом.

Эллин наступала.

– Ты знала, что в аду есть страусы? – выпалила Женевьева.

Эллин подняла бровь.

– Серьезно, это твои последние слова?

– Тогда, может – мне очень жаль, но мир вот-вот станет гораздо скучнее? – предложила Женевьева, делая еще шаг назад.

Эллин следовала за ней.

– Уже лучше…

Женевьева снова попятилась.

– Раз зашла речь, я прошу написать на моем надгробии: «Здесь покоится Женевьева Сильвер. Если только вы не расхититель гробниц. Тогда здесь покоится кто-то куда менее великолепный».

Эллин снова вздохнула.

– Ладно, думаю, нужно просто с этим покончить.

Женевьева восприняла это как сигнал к бегству. Она бросилась в коридор, добежала до двери, за которой почувствовала одного из братьев Эллин, повернула ручку и – разумеется – обнаружила, что там заперто. Она изо всех сил пнула дверь, но кости по-прежнему были словно стеклянные, да и сил почти не осталось.

Больше никаких прогулок на улицу.

Эллин настигла ее и без колебаний занесла Охотничий Клинок для удара в грудь. Женевьева попыталась уклониться, но споткнулась и упала навзничь, больно ударившись копчиком. Секунду спустя Эллин уже оседлала ее бедра, нацелив острие Женевьеве в сердце.

Эллин стиснула зубы – угольные глаза наполнились слезами.

– Мне правда очень жаль.

Женевьева проглотила гордость и сделала единственное, что пришло ей в голову.

– Роуин! – завопила она изо всех сил, борясь с Эллин, пока нож продолжал опускаться. – Роуин!

Эллин оказалась сильной. Неудивительно – ее тело было стройным и мускулистым. Женевьева понимала: долго ей не продержаться. А потом стало слишком поздно – силы стремительно оставляли ее, лезвие коснулось верха корсажа и прокололо кожу. Выступила капля крови.

Женевьева зажмурилась.

По крайней мере, умереть с онемением лучше, чем в огне.

Внезапно тяжесть исчезла. Женевьева распахнула глаза и увидела Роуина, который оттаскивал брыкающуюся Эллин. Одной рукой он обхватил сестру за горло, а другой сжимал макушку.

– Прости, Эллин, – прорычал он и свернул девушке шею.

Женевьева поморщилась от хруста костей Эллин и вида ее безжизненно упавшего тела.

– Идем, – скомандовал Роуин.

Женевьева сглотнула, поднялась и переступила через тело Эллин – они побежали в поисках нового укрытия.

И вот она снова сидела на продавленном диване в тайной комнате библиотеки. После схватки с Эллин Роуин не произнес ни слова, но его бесконечное хождение по комнате говорило само за себя. Умбра наблюдала, как он мечется из угла в угол – туда-сюда, туда-сюда.

Женевьева твердо решила, что первой тишину не нарушит.

Ее хватило на час.

– Да скажи ты хоть что-нибудь, черт тебя подери, – сорвалась она, вскочив с дивана и преградив ему путь.

Это подействовало. Роуин двинулся к ней с такой решимостью, что она попятилась, спотыкаясь о собственные ноги.

– Кто угодно, – выпалил он. – То проклятое письмо мог открыть кто угодно – но это оказалась ты.

Сначала Женевьеве показалось, что он злится, но, подняв взгляд, она увидела в его глазах боль.

– Просто расскажи, Роуин, – попросила она. – Не вынуждай снова называть тебя трусом…

– Нокс предложил мне сделку.

Женевьева почувствовала, как с лица схлынула кровь. Она знала. Знала.

– Уэллс предупредил, что Нокс ищет способ вывести тебя из Охоты. И что мне следует тщательно обдумать его предложение. Нокс предложил мне предать тебя в обмен на…

– На что? – нетерпеливо перебила она.

– На мою свободу, – ответил он и впился в нее золотым взглядом. – Он не может убить тебя сам, пока ты участвуешь в Охоте. Это должен сделать кто-то из нас.

Она задержала дыхание.

– Я отказался, Женевьева, – тихо сказал он. – Я никогда… никогда бы не смог…

Ее глаза защипали слезы. Женевьева хотела услышать от него именно эти слова, но только теперь до нее по-настоящему дошло, от чего он отказался.

– Ты едва меня знаешь, Роуин, – выдавила она. – Он предложил тебе вечную свободу, а ты…

Он покачал головой.

– Ничто не вечно. Кроме того, что ты меня разрушила. Все, чего я хотел, – свободы от этой проклятой игры. Но я ни секунды не колебался, от нее отказавшись.

– Почему ты не сказал мне? Ты обещал, что…

– Я пытался защитить тебя. Разве ты не видишь? Уверен, тебя создал сам король дьяволов, чтобы пытать меня за грехи.

– Какой же ты самовлюбленный ублюдок, – фыркнула она, ткнув пальцем ему в грудь. – Я заслуживаю быть центром своей истории. Я создана не для тебя.

– Правда, правда, ложь, – сказал он.

Ее сердце пропустило удар.

«Какой же ты самовлюбленный ублюдок» – правда. «Я заслуживаю быть центром своей истории» – правда. «Я создана не для тебя» – ложь.

– Я создана не для тебя, – повторила она, но на этот раз ее слова прозвучали куда менее убедительно.

– Тогда, может, это я создан для тебя, – произнес Роуин с отчаянием, словно его злил сам факт. – Иначе как ты умудрилась так глубоко запасть мне в сердце за столь короткое время? Почему всякий раз, когда я пытаюсь представить, что разрываю клятвы, мою грудь словно пронзает Охотничий Клинок? Пятнадцать лет я жил ради всех вокруг. Чах в этом проклятом месте. А потом появилась ты – и заставила меня смеяться. Ты дала мне надежду.

Женевьева хотела сказать, что думать, будто он создан для нее, – глупо. Но потом вспомнила, как он ждал ее, когда она постучала в дверь. Вспомнила, как ощущалось его тело внутри нее, к какому экстазу он ее приводил – как никто другой. Их общие шрамы. Их взаимопонимание. Их клятвы.

Моя душа – твоя душа. Моя кровь – твоя кровь. Навеки.

– Тени можно увидеть лишь в присутствии света, – сказал он со страданием в голосе. – Боюсь, когда ты уйдешь, видеть меня будет некому.

Она не знала, кто из них сделал первый шаг.