23 марта

Сегодня канун моего дня рождения, а я совершенно забыла. Сейчас я должна была наслаждаться оперой в театре Арджентина в Риме. Билеты мне подарила сестра. Но вместо этого я решила приехать в это проклятое место. Впервые в жизни я проведу день рождения без мамы и Офелии. На ужин не будет ни праздничного гамбо с андуйской колбасой, ни хлебного пудинга с белым шоколадом. Если бы Роуин не напомнил мне дату, я бы даже не заметила, как прошел день рождения.

Роуин уговорил меня отпраздновать сегодня вечером – ?нет никакой гарантии, что я переживу следующий раунд Охоты и мы сможем отметить завтра. Жутковато, конечно, но если будет торт – я согласна.

Похоже, у Сильверов есть строгие семейные традиции. Но последние годы его братья и сестры праздновали свои дни рождения в аду, и он пропустил их торжества. Роуин заверил меня, что за ужином нас ждет восхитительное развлечение.

Конечно, все это меркнет по сравнению с тем, что вскоре нам предстоит срывать друг с друга одежду в коридоре на глазах у его семейства и зрителей Нокса. Надеюсь, представление получится достаточно увлекательным, чтобы удовлетворить извращенную публику. И утолить непреодолимый голод, от которого я никак не могу избавиться.

Целую,

Женевьева защелкнула крошечный сердцевидный замочек на дневнике и запихнула его обратно на дно чемодана. Аккуратно перекладывая вещи, чтобы его спрятать, она заметила книгу, которую взяла из библиотеки – ту самую, с разделом об алой гнили, – и пообещала себе ознакомиться с ней до следующего раунда Охоты. Или хотя бы взять с собой, чтобы было хоть какое-то развлечение, когда они с Роуином окажутся где-нибудь вдвоем.

А значит, придется признаться ему, что она хочет помочь. И хочет помогать даже после Охоты, если удастся выжить.

А еще рано или поздно придется поднять тему пи- сем, которые он писал семье… И конвертов из поместья Гримм…

Женевьева не сомневалась – именно в этих конвертах лежали письма, которые она писала Баррингтону… но черт возьми, зачем Роуин хранил их у себя?

Она правильно сделала, настояв на отказе от близости «без привязанности». И дело не только в его странной способности быть заботливым, а потом утверждать, что это просто секс. Нет, все гораздо глубже. Она открылась ему, обнажила свои самые потаенные мысли, а он явно что-то скрывал.

– Готова, проблема? – спросил Роуин с порога.

Женевьева вздрогнула от звука его голоса – ею овладели раздражение и предвкушение одновременно. Роуин оставлял ее с Умброй, чтобы подготовиться к празднованию ее дня рождения в столовой – сразу после их маленького представления.

Все придут в столовую на ужин ровно к семи. Значит, нам нужно быть там хотя бы без пятнадцати.

Она не была готова. Не только к представлению – она еще даже не оделась.

Женевьева выбрала платье, которое обещала Офелии надеть в оперу. Бирюзовый бархат совпадал с цветом ее глаз; корсет с заниженной талией сходился чуть ниже пупка. Глубокий вырез в форме сердца открывал грудь, но длинные рукава придавали немного скромности – объемные в плечах, они постепенно сужались к запястьям. Корсет шнуровался сзади, и Женевьева не могла завязать его сама.

– Женевьева?

– Мне нужна помощь, – вздохнула она, когда он вошел. – Можешь зашнуровать?

Он подошел, внимательно осмотрел платье и начал молча затягивать ленты. Когда она почувствовала случайное прикосновение его пальцев к обнаженной коже – он продевал ленты в шелковые петли, – у нее по спине пробежали мурашки.

– Глубокий вдох, – подсказал он, и она послушно вдохнула, пока он затягивал корсет и завязывал аккуратный бант.

Она отошла и сделала небольшой поворот.

– Как я выгляжу? Не слишком разоделась?

Он долго молчал – золотые глаза изучали каждую деталь, пробуждая проклятых бабочек в животе.

– Нет. Не слишком.

Женевьева поморщилась. Она ждала совершенно другого. «Идеально», «роскошно» или «безупречно» – вот ее предпочтения.

– Готова? – снова спросил он.

Снова нет, но она все же кивнула.

Казалось, он заметил ее сомнения.

– Это только между нами, проблема. Еще несколько дней назад ты ненавидела меня за то, что я чертов дикарь, помнишь? Просто направь эту страсть в нужное русло, и никто не заметит разницы.

Она действительно так сказала? Это было до того, как они разделили постель. Сейчас говорить о ненависти к нему казалось неправильным – всего несколько часов назад он заставил ее испытать нечто совершенно противоположное.

Она ненавидела Фэрроу. Цвет зеленых оливок. Влажность. Воронов.

Роуин же вызывал… раздражение. Она больше не понимала, как к нему относиться. Они не были ни настоящими мужем и женой, ни друзьями. Или были?

– Только не увлекайся, – напомнил он, вырывая ее из мыслей.

Она нахмурилась.

– С чего ты взял, что могу увлечься именно я?

Он фыркнул, будто мысль, что может увлечься он, казалась ему абсурдной. И разумеется, она восприняла это как вызов.

Роуин вывел ее в фойе и затянул в темный угол между колоннами у входа в бальный зал. Они расположились напротив огромного зеркала – Женевьева оказалась прижатой к стене, а Роуин навис над ней.

Она очень старалась сохранять хладнокровие, но воспоминания о губах Роуина на ее коже всего несколько часов назад наполняли предвкушением. Она целовалась со многими – если точнее, их было двадцать семь, – но, за исключением Фэрроу, ничьи поцелуи не западали ей в душу. И хотя происходящее планировалось как притворство, ее тело явно считало иначе. И трепет ее сердца, когда Роуин провел кончиками пальцев по ее подбородку, был явным тому доказательством.

– Расслабься, проблема, – прошептал он ей на ухо, призывая тени. Они извивались вокруг, зарывались в волосы, закручивались вокруг талии. – Не думай о чужих взглядах. Сосредоточься на мне.

Она пристально уставилась в его глаза.

– Вот так, – прошептал он. – И помни: ты можешь остановиться в любой момент, если почувствуешь дискомфорт или неловкость из-за внимания посторон- них.

– Ты тоже, – прошептала она.

Он усмехнулся.

– Думаю, об этом беспокоиться не стоит, проблема.

Снова вызов.

Улыбка, тронувшая ее губы, сначала была невинной. Милой. Она прислонилась спиной к стене и немного подала вперед бедра – не вызывающе, а просто для удобства. Ее локоны были собраны в небрежный французский пучок – на пальцы можно было накручивать только те пряди, которые обрамляли лицо. Женевьева обошлась ими.

– Знаете, что я думаю, мистер Сильвер? – промурлыкала она, глядя на него сквозь густые ресницы и задумчиво постукивая указательным пальцем по нижней губе. Намеренно привлекая его внимание к своим губам. Это срабатывало. Всегда.

– Что же? – спросил он, и его голос стал чуть глубже.

– Думаю, мы должны показать всем, как охотно ты встанешь передо мной на колени, – проворковала она, чуть сильнее прижавшись к нему бедрами.

Женевьева чуть покачнулась, словно восстанавливая равновесие. И когда она увидела, как расширились его зрачки, и почувствовала растущую твердость под ремнем его брюк, она поняла, что добилась жела- емого.

– Хочешь, чтобы я встал на колени, проблема? Значит, я встану на колени. Но сначала…

Он обвил тенями ее бедра и одним плавным движением подтянул ее к себе, не пошевелив даже пальцем. Более того – он прижал ладони к стене по обе стороны от ее талии, словно желая доказать, что способен смутить ее, даже не касаясь руками.

Он наклонился, чтобы оставить обжигающий поцелуй на ее обнаженной ключице, а другие тени погрузились в ее волосы, мягко надавливая на разные точки: кожа головы, виски, чувствительная впадинка на затылке. Когда его губы двинулись вверх по ее шее, кольцо восхитительно царапало кожу, и все ее тело вибрировало от желания. Роуин добрался до нежного местечка за левым ухом, и Женевьева почувствовала, как его тени медленно скользят вверх по внутренней стороне ее бедер, к пульсирующему центру между ног. Она прижалась к нему сильнее. Соски затвердели и отчаянно жаждали прикосновений. Белье пропитала влага, ее лоно искало столь желанного давления. Твердость Роуина прижалась к чувствительному узелку нервов под ее юбкой, и в тот же миг шею Женевьевы сжал ошейник из теней, подавляя рвущийся наружу пьянящий стон.

– Черт, – выдохнула она, едва дыша, и почувствовала его улыбку возле щеки.

– Тихо, – приказал он, и тени сильнее сжались у ее горла, подчеркивая его слова.

– Я и так тихо…

В наказание тени сжались сильнее, и Женевьева всхлипнула, желая давления и в других местах. Никогда в жизни она не испытывала столько интенсивных ощущений одновременно, и она хотела большего.

Она впилась ногтями в его плечи. Губы Роуина сместились к ее подбородку – он осыпал ее поцелуями и снова прижался к ней бедрами. Тени проникли еще выше под ее юбки, с невесомой нежностью коснулись белья. У Женевьевы вырвался еще один стон, и все давление исчезло, кроме карающего сжатия вокруг горла.

Ей надоела эта игра.

Женевьева схватила Роуина за рубашку, рывком притянула его губы к своим, и они слились в жадном поцелуе. Когда их языки сплелись, руки Женевьевы скользнули в его волосы, накручивая длинные пряди на пальцы и дергая в отместку за дразнящие игры. На вкус он был точно как мед, который чувствовался в его аромате. Роуин жадно зарычал, и она проглотила этот звук, потянув сильнее – его тело с готовностью отозвалось, крепче прижимая ее к стене. Когда он чуть отстранился, чтобы перевести дух, она прикусила маленькое золотое кольцо в его губе и легонько потянула зубами.

Судя по тому, как напряглись все его мышцы, и по слетевшему с губ проклятию, ему понравилось.

Она хихикнула, и он снова завладел ее ртом, а потом наконец прикоснулся к ней руками. Одной принялся задирать юбки, а другую положил на щеку и повернул ее голову под лучшим углом, чтобы углубить поцелуй. Чем ближе его рука подбиралась к источнику ее возбуждения, тем сильнее напрягались мышцы живота, и Женевьеве потребовалась вся сила воли, чтобы не умолять о прикосновении.

Когда она отстранилась, чтобы перевести дух, губы Роуина заскользили по ее щеке и, добравшись до уха, прошептали:

– А знаешь… Я оказался прав. Ты доставляешь одни проблемы.

– Пора вставать на колени, – только и смогла вымолвить она.

Он отпустил ее и повиновался. И Женевьева бы солгала, скажи она, что это – не самое невероятное зрелище в ее жизни.

Он медленно задрал ее юбки, поднимая их до самого живота, и поцеловал внутреннюю сторону бедра.

– Ты уверена… – начал он.

Но вдруг послышался кашель, и Роуин осекся – именно в этот момент Женевьева осознала, что кольцо жжет палец. Они резко повернули головы и увидели крайне смущенную Эллин и Севина, который ухмылялся с леденцом во рту. А прямо за ними? Грейв. С глубоким отвращением на лице.

Женевьева бросила на него сердитый взгляд. Будто он имел хоть малейшее право ее осуждать.

– Ну, с днем рождения, – сказал Севин, медленно похлопал и уверенно направился прочь.

Роуин отстранился от Женевьевы, давая ей возможность поправить юбку, и с осторожным вниманием посмотрел на Эллин, которая осталась на месте.

– Интересно, – сказала Эллин с многозначительной улыбкой. Женевьева не поняла, что это значит.

Когда все наконец ушли в столовую, Роуин с одобрительным кивком повернулся к Женевьеве.

– Отличная работа, проблема, – пробормотал он и последовал за ними.

Глядя ему вслед, Женевьева поняла: он оказался абсолютно прав – она увлеклась. И больше всего на свете ей хотелось повторить это снова.