Cпину Женевьевы согревало приятное тепло, а ее талию обвивала тяжелая рука. Ей еще никогда не было так уютно. И она почувствовала на щеке что-то шершавое и мокрое.

Язык Умбры.

– Фу, – простонала она, открывая глаза и стирая со щеки слюну фамильяра. – Умбра, хватит.

На мгновение Женевьева оцепенела – до нее дошло, что за ее спиной лежит Роуин. Он приподнял руку, позволяя ей повернуться к нему лицом, и она порадовалась, что в комнате достаточно темно и он не увидит ее пылающих щек.

– Ты на моей стороне кровати, – прохрипела она.

– Завидная наблюдательность, – пробормотал он.

Она шлепнула его по руке, по-прежнему лежавшей на ее талии.

– Что, черт возьми, произошло?

– Ты потеряла много крови. Температура твоего тела упала до опасных для смертной значений.

– И одеял было недостаточно? – спросила она, оглядев себя. Ее платье снова исчезло, сменившись его рубашкой, а кожу кто-то очистил от крови.

– Так было проще убедиться, что ты нормально согреешься, – объяснил Роуин.

Губы Женевьевы медленно растянулись в улыбке, провоцируя его недовольный взгляд, но она ни на секунду не поверила его оправданию.

– Ну, спасибо за такую заботу, – сказала она.

– После того, что ты сделала для Умбры, ты ее заслужила, – тихо ответил он.

Благоговение в его взгляде было столь открытым и искренним, что у нее перехватило дыхание.

Она протянула руку и легонько коснулась кончиками пальцев его щеки.

– Спасибо, что спас меня от верной смерти. Снова. Или хотя бы уговорил это сделать свою сестру.

– Тебе не нужно благодарить меня, – сказал Роуин. – Мы с тобой партнеры. Мы спасаем друг друга.

Ее сердце замерло.

Мы спасаем друг друга.

Прошло меньше четырех дней, а он уже стал первым человеком – кроме ее сестры, – кто приходил к ней на помощь, когда она нуждалась. Каждый раз. И первым человеком – кроме сестры, – которого ей хотелось спасать.

Она приехала в Энчантру, чтобы найти кого-то похожего на себя, того, кто понимает, каково это – быть изгоем в собственной семье. Но обрела их всех – веселых, шумных, жестоких, но яростно преданных друг другу и способных на великие дела, если бы их не сталкивали.

– Но я все равно хочу сказать спасибо, – продолжил он, и его голос, как всегда, разрезал ее мысли. Словно разум Женевьевы постоянно ждал его слов – хотела она того или нет. – За то, что спасла Умбру…

– Не нужно меня благодарить, – повторила она. – Ты ничего мне не должен, Роуин. Умбра – часть тебя, а ты…

«А что он? Он мне не принадлежит. Не по-настоящему. И уж точно не так, чтобы это имело значение после игры».

– Что я? – спросил он.

– Если мы напарники, сюда относится и твоя пушистая проказница, – наконец ответила Женевьева.

Она покосилась на Умбру – лисица смотрела не мигая, с обожанием.

Замечательно.

Роуин одарил своего фамильяра мимолетной улыбкой, а потом жестом отослал ее прочь, снова сосредоточив внимание на Женевьеве.

– Ладно. Говорить спасибо не буду. Но могу я хотя бы показать тебе, насколько я благодарен?

От этих слов у нее перехватило дыхание, и все тело внезапно затрепетало от предвкушения, но он не двигался. Лишь выжидающе смотрел.

– Да, – прошептала она. – Пожалуйста, покажи.

Едва эти слова слетели с ее губ, Роуин развернул их так, что она оказалась на спине, а он навис сверху. Он наклонился, запечатлел нежный поцелуй у нее на подбородке и принялся спускаться к горлу, оставляя дорожку из поцелуев. Женевьева увидела, как вокруг начали появляться тени, и чуть не застонала от сладкого ожидания их новых прикосновений. Она почувствовала возле ключицы его улыбку – тени заскользили по ее телу, забираясь под рубашку, и с ее губ сорвался тихий всхлип. У Женевьевы бешено заколотилось сердце, когда подключились его руки. Он сжал подол рубашки и задрал его, обнажая округлости ее груди. Глаза Роуина потемнели – когда он смотрел на нее, в его взгляде горел голод, которого она никогда прежде не видела.

Она помнила, как он говорил, что сердце нелогично и ему нельзя доверять, но ей было плевать. Она желала его так сильно, что была готова позволить сердцу завести себя в любые опасные дебри – только бы он продолжал ее касаться.

Не успела она опомниться, как он наклонился и провел языком по ее набухшему соску, посылая острую вспышку наслаждения прямо между бедер – она вцепилась в простыни.

– Ты же говорил, что не будешь нежным, – выдохнула она, когда он принялся прокладывать пламенными поцелуями дорожку от одной груди к другой, прежде чем уделить внимание второму соску.

– О, нежничать я долго не собираюсь, проблема, – пообещал он.

– Потому что мы просто трахаемся, да? – с вызовом спросила она.

Он поднял голову, заглянул ей в глаза и на мгновение замер, не отвечая.

Но прежде чем в ней успела вспыхнуть искра надежды, он ответил:

– Верно.

Когда Женевьеву накрыла волна разочарования, она поняла: обещание довольствоваться отношениями без привязанности было, мягко говоря, самонадеянным. А еще она понимала, что может остановить его в любую секунду. Но тогда она лишит себя опыта, который он собирался ей подарить, а это казалось даже более мучительным.

Но прежде чем она успела потонуть в разочаровании, Роуин наклонился и слегка прикусил зубами ее сосок. Женевьева выгнула спину, и с ее губ наконец сорвался стон наслаждения. Когда он переключился на другой сосок, его тени обвились вокруг ее запястий и лодыжек – она оказалась в его полной власти.

Он посмотрел ей в глаза.

– Ты умеешь щелкать пальцами?

Она приподняла бровь.

– Да.

– Покажи, – потребовал он.

Она щелкнула пару раз – его тени даже не думали отпускать.

– Зачем?

– Ты можешь приказать мне остановиться в любой момент. Если не сможешь говорить, щелкай. Поняла?

Ей стало любопытно, в какие же игры он собрался играть. «Похоже, мне предстоит узнать это на собственном опыте».

Словно прочитав ее мысли, он пояснил:

– Ковин – большой сторонник щелчков. У него куда более садистские вкусы, чем у меня, но лишний способ оповещения не помешает, если рты… заняты.

Ей пришлось подавить очередной стон из-за образов, вызванных его словами, – и только тогда Женевьева осознала, насколько она возбуждена. Он хмыкнул и снова склонился к ее груди, дразня языком, – розовые бутоны почти болезненно сжались, а простыни пропитала ее влага. Он по-прежнему удерживал руками собственный вес – а значит, она не получала желанного трения там, где нуждалась больше всего.

– Прикоснись ко мне, – взмолилась она.

– Я прикасаюсь, – ответил он, лениво обводя языком сосок.

– Тогда трахни меня, – простонала она.

Он просунул между ними руку, и его пальцы едва ощутимо коснулись ее самого чувствительного места. Женевьева попыталась податься ему навстречу, но тени лишь сильнее натянули путы – сложили вместе ее запястья, вытянув руки над головой, и развели ее ноги в стороны. Роуин снова рассмеялся, выпрямился и встал на колени между ее ног, разглядывая ее фигуру и наслаждаясь мучениями.

– Я не собираюсь тебя трахать, – объявил он, положив ладонь на ее живот. – Пока что.

– Но… – запротестовала она.

– Я должен отблагодарить тебя, помнишь? – он снова встретился с ней взглядом. – Позволь показать тебе мою благодарность, проблема.

Рука мучительно медленно скользнула с ее живота вниз, и большой палец снова коснулся того восхитительного места.

– Если ты считала меня неутомимым противником, погоди – ты еще не знаешь меня как любовника.

Женевьеве было непросто сосредоточиться на его словах – Роуин наконец подарил ей необходимое трение: надавил большим пальцем на клитор и принялся вырисовывать на узелке нервов медленные круги. Она заскулила от удовольствия и забилась в теневых путах, но они не проявили ни капли милосердия, как и сам Роуин. Не убирая большого пальца, он скользнул указательным и средним внутрь нее, согнул их и начал двигать, пока она не пропитала его руку собственной влагой.

– Пожалуйста, – тяжело дыша, выдохнула она. – Мне нужно…

– Чего ты хочешь? – уточнил он, наблюдая, как она извивается. – Конкретнее.

– Хочу, чтобы ты попробовал меня на вкус, – томно сказала Женевьева, и собственный голос показался ей почти чужим. – Хочу чувствовать, как ты поклоняешься мне.

Роуин усмехнулся:

– Я существо из ада, поклонение не в моей природе, – он опустился между ног Женевьевы и коснулся ее языком, пробуя на вкус. – Но пока ты в моей постели, я сделаю из нее твой храм.

– Проклятье, – вскрикнула Женевьева.

Несколько новых щупалец принялись гладить ее кожу, сжимать соски и играть с волосами, в то время как Роуин продолжал работать языком. Его техника была безупречна: кончик языка выписывал на клиторе медленные круги, пока Женевьева не оказалась на грани экстаза. Но за мгновение до того, как она могла сорваться в пропасть, теневые конечности сжались – ровно настолько, чтобы причинить боль, оборвать наслаждение и отбросить Женевьеву от пика. Она почувствовала его улыбку, когда он переместил язык ниже, к ее входу, и снова принялся подводить ее к краю.

Он продолжал пожирать ее, и она заволновалась, что больше не выдержит, – Роуин оказался неутомим, как и обещал. И когда Женевьева в очередной раз приблизилась к пику, тени снова оттащили ее назад.

– Клянусь, я убью тебя, – прорычала она, но он лишь рассмеялся, отстраняясь.

– Дыши глубже, проблема, – сказал он хриплым от желания голосом. – Тебе пригодится.

Его тени заскользили вниз по ее телу – кроме тех, что держали запястья и лодыжки, – пока не добрались до лона. Роуин стоял перед ней на коленях и наблюдал, как его магия дарит ей наслаждение, вновь доводя до исступленных стонов. И когда щупальца теней погрузились в нее, даря столь желанную наполненность, она закричала.

Волны экстаза накатывали на Женевьеву одна за другой, пока его тени двигались внутри, вырывая из легких последние остатки дыхания.

Когда она наконец начала приходить в себя, магия теней рассеялась, словно дым, и их хватка на лодыжках сменилась рукой Роуина – он мягко массировал покрасневшую кожу. Грудь Женевьевы судорожно поднималась и опускалась – она пыталась отдышаться. Собраться с мыслями.

Когда он снова лег рядом, по-прежнему полностью одетый, и потянулся помассировать ее запястья, Женевьева почувствовала бедром его возбуждение.

– Ты в порядке? – спросил он.

Она повернулась к нему. Взгляд по-прежнему немного затуманен. Ошеломлен.

Губы Роуина изогнулись в самодовольной улыбке, и Женевьева бросила на него рассерженный взгляд.

– Ты слишком много о себе думаешь, – пробормотала она.

– А ты слишком довольна, чтобы жаловаться, – парировал он.

Женевьева отвела взгляд. Он прав. Она слишком довольна для «всего лишь секса». Возможно, он умел легко входить в роль, которую играл в этой постели, и столь же легко из нее выходить. Но у нее вдруг возникло ощущение, что больше никто и никогда не заставит ее чувствовать себя настолько потрясающе. Очень опасное ощущение.

«Я не позволю ему меня разрушить».

– Мне нужно принять ванну, – сказала она и села, стараясь не обращать внимания, что ноги напоминают желе. Женевьева выскользнула из душной жаркой постели. Натянула пониже рубашку, направилась в ванную и услышала, что Роуин тоже встает.

Она обернулась к нему, приподняв бровь.

– Ты куда?

Он прошел мимо нее к черной ванне на львиных лапах, которая занимала всю заднюю стенку комнаты, открыл воду и произнес:

– Грейв не знает о проходе между нашими комнатами. Но я все равно не собираюсь рисковать и оставлять тебя одну, пока ты не восстановишься.

Она фыркнула.

– Я не позволю тебе смотреть, как я принимаю ванну.

Он усмехнулся.

– Либо я, либо Умбра. После того как ты спасла ей жизнь, она вообще отказывается от тебя отходить.

Женевьева посмотрела на лисицу, которая терлась мордочкой о ее ноги.

Обреченно вздохнув, Женевьева пробормотала:

– Ладно. Лисица может остаться.

– Полотенца под раковиной. Можешь пользоваться любым мылом, – сказал Роуин и оставил Женевьеву наедине со своим фамильяром.

– Хотя бы отвернись, пока я не залезу в ванну, – сказала Женевьева лисице.

Умбра наклонила голову, словно кивнула, и отвернулась к шкафу с бельем. Женевьева немного расслабилась, повернулась к ванне и принялась расстегивать рубашку Роуина. Сняла ее с разгоряченной кожи и скинула на пол.

Не теряя ни секунды, Женевьева шагнула в клубящуюся паром ванну и тихо застонала от удовольствия, когда горячая вода коснулась кожи и расслабила ноющие мышцы. Она сразу открыла один из флакончиков с мылом, стоявших на бортике, вылила перламутровую жидкость на ладонь и вспенила на теле. Осмотрев себя в поисках следов от ужасающих укусов пираний, она отметила, что не осталось ни единого шрама.

«Эллин определенно моя любимица».

А вот душевные шрамы никуда не делись.

Женевьева сомневалась, что сможет когда-нибудь забыть вспышки боли от сотен маленьких острых зубов, разрывающих ее плоть. Она хотела больше никогда не видеть ни одной рыбы.

Она опустилась глубже, пока ее полностью не накрыла вода, но едва лицо оказалось под поверхностью, воспоминания о реке и пираньях нахлынули с новой силой, и паника когтями вцепилась в грудь. Из горла Женевьевы вырвался приглушенный пузырящийся крик, и она в ужасе забилась в воде, хватаясь за край ванны. Но сильные руки уже были рядом – схватили ее за предплечья и вытащили из воды.

Она закашлялась, моргая и стряхивая капли с ресниц. Грудь тяжело вздымалась, когда она жадно втягивала воздух, а лицо исказилось от слез, которые она отчаянно пыталась удержать.

– Женевьева, ты в безопасности, – заверил Роуин, присел рядом и убрал с ее глаз мокрые волосы и воду. – Я здесь. Ты в безопасности. Никакой рыбы. Никакой реки. Ты здесь.

Его слова мгновенно подействовали целительно – как и прикосновения, – и от этого Женевьеве захотелось расплакаться еще сильнее. Как она могла стать настолько зависимой от него?

Она выравнивала дыхание целую минуту, прежде чем сумела ответить. Он терпеливо ждал, и его взгляд ни разу не скользнул ниже ее лица. И только тогда до Женевьевы дошло: она все еще голая.

Она подтянула колени к груди, крепко обняла их руками и тихо попросила:

– Можно мне, пожалуйста, полотенце?

Он кивнул и через несколько секунд вернулся с самым огромным полотенцем, что она когда-либо видела. Раскрыл его перед ванной и отвернулся, давая Женевьеве возможность спокойно встать. А потом аккуратно завернул ее в мягкую белую ткань.

Когда полотенце было надежно закреплено, Роуин протянул ей руку и помог выбраться из ванны. Она приняла помощь, расплескивая воду по белому мраморному полу.

– Прости, – сказала она, пока он со вздохом спускал воду. – Клянусь, я не нарочно постоянно устраиваю хаос.

Он посмотрел на нее с сомнением, но, кажется, не особенно рассердился и достал новые полотенца, чтобы вытереть пол. То, как он занимался таким будничным, домашним делом, неожиданно согрело Женевьеву изнутри, и она поспешно отвернулась к туалетному столику, переключая внимание на волосы. Она отодвинула уголок полотенца, прикрывавшего зеркало, чтобы взглянуть на свое отражение. Ей хватило одного взгляда на ужасающий вид прически – и из груди вырвался пронзительный крик. Женевьева поспешила снова завесить зеркало, чтобы больше никто не увидел этого безобразия.

– Что случилось? – спросил Роуин, появляясь у нее за спиной.

Она указала на огромный запутанный колтун в своих каштановых кудрях.

– Мои волосы.

Женевьева принялась тянуть за пряди, пытаясь их распутать, но чем сильнее она тянула, тем запутаннее становились колтуны, и живот болезненно скрутило отчаяние. Не оставалось ни малейшего шанса распутать это без ножниц – мысль о подобной трагедии заставила все слезы, которые она сдерживала последние дни, наконец пролиться по щекам.

– Нет, нет, нет, – всхлипнула она, беспомощно шмыгая носом и чувствуя, как начинают дрожать руки.

Это уже слишком. Слишком символично. Ее чувства – запутанный клубок. Сексуальная жизнь – такой же запутанный клубок. Хотя она ведь обещала не привязываться. А теперь еще и волосы.

Роуин недоуменно поднял плечи, мягко, но решительно убрал ее руки от спутанных прядей и пробормотал:

– Получила в плечо магический кинжал и едва не истекла кровью – ни слезинки. Чуть не съели пираньи – ни слезинки. Но несколько колтунов в волосах – и…

– Тебе легко говорить – ты просыпаешься каждое утро и выглядишь вот так, – фыркнула она, резко к нему повернувшись.

Он приподнял бровь, на губах заиграла насмешливая улыбка.

– Так – это как?

Слезы начали уходить, уступая место раздражению.

– Ты прекрасно знаешь, как. Я не собираюсь стоять здесь и вещать о твоей привлекательности – ты и так все прекрасно знаешь.

– О привлекательности – да.

Он кивнул, положил руки ей на плечи и развернул к закрытому полотенцем зеркалу. Выдвинул ящик туалетного столика и достал гребень с частыми зубцами. От его слов – и скрытого в них намека – по ее коже пробежали мурашки, а злость лишь усилилась.

– Было бы ужасно, если бы мне действительно нравилось общество моего мужа, правда? – с сарказмом спросила она и затаила дыхание, дожидаясь его реакции.

Возможно, дело было в том, что она едва не умерла. Или в удовольствии, которое он подарил ей после, – в крови до сих пор пульсировал адреналин. Но одно Женевьева знала наверняка: рядом с ним она что-то чувствовала – и не только из-за того, что он греховно красив.

– Стой спокойно, – сказал он. – И да, было бы ужасно. По множеству причин. Мы играем в игру, Женевьева.

Она снова повернулась к нему, и вдруг из ниоткуда выскочили тени, обвили запястья и талию и прижали ее к столешнице. Роуин навис над ней с раздраженным видом.

– Хватит дергаться, иначе сделаешь хуже, – потребовал он.

Она попыталась вырваться из хватки теней, но те не дрогнули.

– Черт возьми, проблема. Что случилось? Твое настроение изменилось еще в постели – что произошло? Что я сделал?

– Ничего, – выдохнула она. Слова застревали в горле. – Ты был… есть… проклятье. Я даже не знаю, в какой момент ты стал… сносным, но я это ненавижу. Я же говорила тебе, я не подхожу для подобных историй. Я не умею притворяться. Не могу делать вид, будто ты не подарил мне величайшее наслаждение в моей жизни – ой, хватит ухмыляться. – Она сердито глянула на него, когда он попытался скрыть улыбку, кашлянув в кулак. – Этот брак должен был стать игрой, но я чувствую себя пешкой, а не игроком.

– Что от меня нужно? – спросил он серьезно. – Скажи – и я сделаю.

Она сглотнула. Его пристальный взгляд, его близость, странная вибрация его теней, сжимающих ее тело, – все мешало собраться с мыслями.

– Я сказал, ты можешь попросить что угодно. Почему ты молчишь? – тихо спросил он.

– Думаю, нам следует избегать близости, – прошептала она. – Я не уверена, что смогу…

«С этим справиться», – хотела продолжить Женевьева, но в памяти всплыло предложение Нокса, и она подумала: возможно, нужно просто иначе взглянуть на ситуацию.

– Дальше мы будем действовать исключительно напоказ, – решила она. – Никаких благодарностей друг другу, если только не на публику. Когда ко мне заявился Нокс – перед тем, как Грейв пытался прикончить меня в библиотеке, – он сделал предложение: продемонстрировать зрителям немного пикантности. Так что раз уж ты собрался испортить мои впечатления от будущих любовников, хочу кое-что взамен. Хочу стать фаворитом.

«По крайней мере, так я могу оправдать жажду его прикосновений».

Его лицо стало абсолютно непроницаемым.

– Как скажешь.

Она кивнула и позволила теням развернуть себя обратно, снова открывая ему доступ к волосам. Теневые щупальца убрали полотенца с зеркала, чтобы она могла наблюдать за работой.

– Отвлечешь меня еще раз, и придется разбираться с колтунами самой, – предупредил он.

По его осторожным прикосновениям Женевьева поняла: он не всерьез. Но больше не сказала ни слова.

Роуину – и его теням – понадобился почти час, чтобы полностью распутать ее волосы. Наблюдение за работой теней завораживало, и Женевьева поймала себя на мысли, что с пятью дополнительными парами рук из нее тоже вышла бы невероятная любовница.

Но нежность Роуина бесила до невозможности. В какие-то моменты он давал понять, что Женевьева ничего для него не значит, а в другие – заботился о ней вот так? Ей захотелось снова его укусить.

Он аккуратно прочесывал последние пряди, когда она спросила:

– Где ты этому научился?

Он ни разу не дернул чересчур сильно, хотя все близкие знали – у Женевьевы ужасно чувствительная кожа головы.

– Раньше я расчесывал Эллин, – ответил Роуин. – Мать не всегда могла быть рядом, а остальным братьям не хватало терпения.

Он положил гребень на столешницу и наконец позволил Женевьеве повернуться.

Его взгляд задержался на ее лице чуть дольше обычного, прежде чем он шагнул назад и удовлетворенно оглядел результат.

– Вот. На ужине ты будешь безупречна.

– На ужине? Который час?

Засунув руку под жилет, он достал карманные часы, откинул крышку и глянул на циферблат.

– Почти пять. Ты проспала совсем недолго.

– Должна признать, когда умираешь почти каждую ночь, самое неприятное – невозможность следить за временем, – сказала она. – Я уже даже не знаю, какое сегодня число.

– Двадцать третье, – ответил он и принялся снова прикрывать зеркало полотенцем.

Женевьева замерла.

Роуин приподнял бровь, заметив перемену в ее лице.

– Завтра мой день рождения, – вспомнила она.

– Что? – удивился он. – Почему ты не сказала раньше?

– А тебе было бы дело? И вообще-то, я говорила – про поиски невероятно редкого подарка на мой день рождения.

Он нахмурился.

– Я думал, это был намек на лекарство.

– Все правильно, – подтвердила она. – Но у меня действительно день рождения.

– Ладно. Тогда мне нужно подготовиться, – сказал Роуин и направился в спальню. – А ты пока наряжайся. Празднично.

– Может, еще и разыграем сцену? – поддразнила Женевьева, следуя за ним.

Он приподнял бровь.

– Сцену?

– Да, – кивнула она. – Возможно, моим подарком в этом году станет титул фаворита.