Пока Роуин ушел в ванную переодеваться, Женевьева спрятала книгу из библиотеки Сильверов на дне одного из своих чемоданов – рядом с дневником и гримуаром. Ей почему-то было неловко признаваться в своем желании помочь спасти его мать и семью.

Женевьева вытащила дневник, подошла к письменному столу, села и открыла его на новой странице, куда заранее вложила перо. Она начала запись; чернила в пере текли безупречно почти до середины страницы, но потом начали ложиться пятнами, оставляя вместо слов лишь вдавленные следы. Женевьева энергично встряхнула перо. Это не помогло.

«Наверняка у Роуина есть чернила», – подумала она, выдвигая широкий ящик стола. Отодвинула в сторону несколько мелочей и принялась искать в глубине что-нибудь, похожее на чернильницу. Там были восковые палочки, печати, перья – и что-то непонятное в самом дальнем углу. Словно чуть приподнятый квадрат в древесине. Женевьева нажала – и деревянная панель прямо под открытым ящиком выскочила вперед.

Потайное отделение.

Женевьева закрыла верхний ящик и выдвинула нижний – в нем обнаружилась толстая стопка бумаг, исписанных как будто знакомым почерком.

Она вытащила один лист и увидела письмо, написанное несколько месяцев назад и адресованное… Эллин.

«Дорогая Эллин, прости, что мне понадобилось столько времени, чтобы подыскать слова и написать тебе письмо. Я сижу за этим столом уже пять часов, не в силах придумать хоть что-нибудь достойное отправки. Понимаешь, я не продвинулся в поисках лекарства ни на шаг. Каждый раз, когда я нахожу кого-то, способного помочь, он вскоре исчезает или заявляет, что слишком боится Нокса».

Женевьева вернула письмо в ящик и вытащила другое. Оно было адресовано Реми и содержало единственную строку.

«Ремингтон, я не знаю, как залатать трещину между нами».

Третье письмо было адресовано Грейву.

«Грейв. Прошу. Умоляю, поверь – в слухах может быть доля правды. Подумай о чувствах матери. Ты же знаешь, она тоже не хочет, чтобы это продолжалось».

Горло Женевьевы сжалось от подступающих слез. Он писал им письма последние пятнадцать лет.

В ванной щелкнул замок, и она вздрогнула.

Пока она поспешно перекладывала бумаги, стараясь создать видимость, будто ничего не трогала, ее взгляд зацепился за кое-что в самом низу потайного ящика. Конверт с ярко-красной восковой печатью с оттиском розы. И слишком знакомым адресом.

Особняк Гриммов

Эспланад-авеню

Новый Орлеан, Луизиана

У нее перехватило дыхание.

«Вернусь к этому позже», – пообещала она себе, поспешно захлопнув ящик.

Роуин вышел из ванной и молча устроился на кровати – откинулся на изголовье, а Умбра свернулась у него на коленях.

Женевьева решила закончить записи позже и подошла к комоду, чтобы поменять дневник на гримуар, привезенный из особняка Гриммов, а потом разместилась в угловом кресле и принялась перелистывать страницы. Впрочем, сосредоточиться на словах все равно не получалось – строки из его писем по-прежнему прожигали сознание.

Так прошло какое-то время: Роуин словно дремал вместе с Умброй, закрыв глаза, а она делала вид, что читает о магии разных паранормальных существ. Потом в комнату без стука ворвались Севин и Ковин – прежде, чем Женевьева или Роуин успели что-либо возразить, – и расположились на кровати с тарелкой закусок из столовой и целой бутылкой виски.

Оставшееся до полуночи время они провели за оживленной партией в «Пит» [1]. Женевьева выкрикивала числа, сражалась за карты и почти позабыла, где находится. Под конец Севин швырнул свои карты Ковину в лицо, а Роуин принялся наводить порядок, пока его братья обвиняли друг друга в жульничестве.

Но когда пробила полночь, все мгновенно протрезвели.

Реми, Грейв и Эллин уже ждали их в бальном зале, и как только круг сомкнулся, появился Нокс с Охотничьим Клинком.

– Уэллингтон передает привет из Ноктурнии, – объявил дьявол.

Лицо Эллин исказилось от ярости.

– Ноктурния? Какого черта ты его туда отправил, Нокс?

– Вполне заслуженно, учитывая, что он вылетел первым, – улыбнулся Нокс, хотя в его голосе звучала сталь.

Эллин сжала кулаки, но больше ничего не сказала. Нокс тоже не стал затягивать: как и в конце маскарада, он метнул зачарованный кинжал в воздух. Женевьева затаив дыхание следила за серебряным лезвием – оно на мгновение зависло в напряженной тишине, двинулось по кругу и стремительно влетело прямо в ладонь Реми.

– Выбор игры? – поинтересовался Нокс.

– Случайный старт, – ответил Реми.

Роуин повернулся к Женевьеве и хотел что-то сказать, но его голос утонул в вихре магии – их обоих перенесли из зала.

Женевьева моргнула и поняла, что оказалась в незнакомом месте. От чар Нокса кружилась голова, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы догадаться: она находится в кладовой для посуды. Стены покрывали ряды дубовых полок, заставленных сервизами и столовой утварью. Женевьева невольно задумалась – есть ли в Энчантре штат прислуги вне Охоты? Или Роуин проводит дни в полном одиночестве?

Из комнаты вели две двери, расположенные напротив друг друга. На одной из них она заметила паутину, что тянулась до самого потолка. Если за прошлый раунд паутину не потревожили, возможно, это укромное место, где можно затаиться. Но буквально через мгновение за той дверью послышалось движение.

Женевьева метнулась к противоположному выходу.

Она прижалась ухом к двери и прислушалась, убеждаясь, что по ту сторону – тишина. Потом осторожно повернула ручку и выскользнула в…

…столовую.

«Как я не замечала эту дверь раньше?» – подумала она, укоряя себя за невнимательность. Но, оглянувшись, поняла: вход искусно замаскирован под стену. Швы в лепнине настолько неразличимы, что если бы она не прошла через этот проем, то вообще не поверила бы в его существование.

Женевьева выскользнула из комнаты в коридор. Юбки шуршали в такт поспешным шагам – она направилась в комнату Роуина. И надеялась, что ему придет в голову такая же мысль. А если нет – запасной план был прост: схватить книгу, спрятанную в чемодане, и спешить в потайную комнату в библиотеке.

Едва она взялась за ручку, как дверь резко распахнули изнутри. В кровь ударил адреналин, и она отшатнулась, готовая броситься наутек, пока не увидела лицо.

– Отлично, – с облегчением выдохнул Роуин, жестом приглашая ее войти. – Я боялся, придется искать тебя вечность.

– Нам стоит спрятаться где-нибудь еще? – спросила она.

– Реми не станет охотиться за нами, как Грейв, – ответил он. И тут Женевьева заметила крошечную каплю крови у него на губе, возле серьги.

Она коснулась собственной губы и сказала:

– У тебя кровь.

Он стер каплю большим пальцем.

– Я прикусил ее, когда нас перемещал Нокс.

– Заставить всех начинать в случайных комнатах – довольно умно, – нехотя признала она.

– И это сокращает время на подготовку, – согласился он. – Реми нравится быстрый старт. Честно говоря, он вообще предпочитает заканчивать игру как можно скорее.

– Похоже, он довольно равнодушен к происходящему, – заметила она. – Почему?

Роуин пожал плечами.

– Остальные еще на что-то надеются – так или иначе. А он давно перестал верить, что это когда-нибудь закончится.

– Поэтому вы больше не близки?

– Полагаю, это лучше спросить у него.

Бессмысленный ответ.

– Хочешь снова сыграть в «две правды и ложь»? – предложила она. Все вопросы, терзавшие ее последние дни, снова поднялись на поверхность.

Он склонил голову и приблизился к ней – их взгляды оказались на одном уровне. Несколько растрепанных прядей черных волос упали ему на глаза.

– У меня есть идея получше, – тихо произнес он, и золотистый взгляд скользнул к ее губам.

Сердце Женевьевы гулко заколотилось от намека, но она чувствовала: что-то не так. Прежде всего отсутствовал жар, который обычно вспыхивал в ней от его близости.

– Может, прибережем столь пикантное зрелище для наших зрителей? – фыркнула она, скрестив руки на груди, чтобы не подпускать его ближе.

– Как пожелаешь, – ответил он и попытался заправить прядь за ухо, но она оказалась слишком короткой и снова упала на лицо.

И в этот момент в ее жилах застыла кровь. А кольцо на пальце запылало огнем. Возможно, оно горело все это время, просто Женевьева не замечала – потому что его близость волновала, и она неосознанно начала ассоциировать его с безопасностью.

Вот почему он сказал, что здесь нельзя доверять своему сердцу.

Женевьева изогнула губы в чувственной улыбке. Той, которая всегда обезоруживала мужчин. Фэрроу. Морелло. Базиля – в тот страшный вечер, когда она хотела причинить Фэрроу боль.

А теперь – Ремингтона Сильвера.

Взгляд Реми потеплел, когда она подняла глаза и проворковала, нарочито усилив мягкий южный акцент:

– Может, выберешь идеальное местечко для нашего маленького представления, а потом вернешься за мной?

– А может, сперва порепетируем прямо здесь? – предложил он, склонив голову и приблизив губы к ее губам – так, что между ними осталось лишь дыхание.

Женевьева знала: это приманка. Она отступила.

– Что меня выдало? – Реми склонил голову набок, и в уголках его губ заиграла легкая улыбка.

Она старательно избегала смотреть на кольцо.

– Ты действительно проколол губу, чтобы меня обмануть?

Он пожал плечами и, наконец, вытащил из голенища Охотничий Клинок.

– Не обязательно тебя. Но мне повезло, что сначала я наткнулся именно на тебя.

И он бросился в атаку.

Женевьева попыталась увернуться, но недостаточно быстро – лезвие рассекло корсет и впилось в кожу. Она зашипела от боли. Прежде чем Ремингтон успел нанести новый удар, Женевьева протянула руку, схватила золотое кольцо в его губе и с силой вырвала из плоти.

Он закричал, и клинок со звоном полетел на пол – Реми ошеломила ее жестокость. Она не стала терять ни секунды: наклонилась, чтобы схватить оружие, но, едва ее пальцы коснулись рукояти, все тело пронзила жгучая боль. Черт. Значит, красть нож – против правил. Женевьева резко отдернула руку, выругалась и пнула клинок, отправляя его подальше. Реми бросился за оружием, а Женевьева распахнула дверь и выскочила из комнаты.