В прошлый раз, когда мир Женевьевы остановился, на ней было чудовищное зеленое платье.

Тот наряд был попыткой соответствовать наряду Фэрроу на балу Мистик Марди Гра – предполагалось, что там состоится знакомство с его родителями. Eго семейство носило особо отвратительный оттенок зеленого – возможно, они являлись самой богатой элитой города, но это определенно не покупало им чувство вкуса. И Женевьева скрепя сердце выбрала наряд точно такого же цвета, чтобы показать, как будет выглядеть, если станет одной из них.

В этом тяжелом, покрытом рюшами непотребстве она преодолела весь путь от особняка Гриммов до своего любимого места на набережной, чтобы с ним встретиться. Она не хотела тратить лишние деньги на экипаж, зная, насколько ее семья погрязла в долгах.

Именно поэтому они с Фэрроу были столь прекрасной парой – она любила его, и его семья была баснословно богата. Тогда это казалось судьбой. Но когда она пришла, то поняла: судьба ни при чем. Лишь детская наивность.

«Я не понимаю», – сказала она.

«Моя мать узнала о твоей семье. Она запретила мне сопровождать тебя сегодня. Здесь все пекутся только о приличиях. Но мы можем встретиться после – у Базиля. Люси тоже будет…»

«Если ты не способен постоять за меня перед матерью из-за бала, как ты постоишь за меня, когда мы обручимся?» – спросила она.

Он вздрогнул при слове «обручимся», но быстро надел маску насмешливого равнодушия.

«Ты одна из них, Женевьева. С тобой весело, но думать, что я или другой мужчина из хорошей семьи когда-либо женится на такой, как ты, – просто самообман. Ой, только не начинай плакать. Выглядишь жалко».

«Скажи, почему я не должна была в это верить? Ты давал мне обещания. О приключениях. О грандиозной свадьбе. О колыбелях. О любви».

«Разве ты никогда не сожалела о сказанном в пылу страсти? – возразил он. – Я знаю, возможностей у тебя было предостаточно».

Ее настолько потрясли эти слова, что слезы мгновенно высохли.

«Ты прекрасно знаешь, какая у тебя репутация. Люси и остальные могут закрывать глаза на нее и на твои семейные узы, но я из другого мира. У меня есть настоящее наследие, которое нужно хранить».

Наследие – это обман. Женевьева предпочла бы быть цельной личностью, а не частью наследия, где так обращаются с людьми.

«Ты ведь даже не любишь свою семью, – резко возразила она. – Разве не поэтому ты проводил с нами столько времени? Со своими низкими, внеклассовыми друзьями? Потому что ты страдал и скучал, сидя в своем роскошном особняке в полном одиночестве. Ты говорил, что никогда не чувствовал себя живым, пока не встретил меня…»

«Я все это перерос, – перебил он. – Я хотел сказать тебе после сегодняшнего вечера, но на следующей неделе я уезжаю в Лондон. Там есть девушка. Племянница коллеги моего отца. Осенью мы должны пожениться. Вечеринка у Базиля и завтрашний парад – последние разы, когда мы сможем увидеться. Хочешь – приходи, не хочешь – нет, но между нами все кончено».

И она почувствовала это, когда он ушел. Мир вокруг замедлился и остановился. Сердцебиение затихло.

По крайней мере, сейчас на ней был красивый наряд. Хотя тоже зеленый.

Возможно, мне стоит отказаться от этого цвета.

Грейв прочистил горло – этот звук прервал сцены, проносившиеся в ее голове, возвращая внимание к застывшему ножу.

– Возможно, тебя утешит, что манипуляции временем даются мне высокой ценой, – сказал он. – Но это идеальная контрмера твоему маленькому фокусу с исчезновением.

Время едва заметно продвинулось вперед. Сердце Женевьевы сделало один удар, парящий нож сместился на миллиметр ближе, а ее тело мерцало, исчезая и появляясь вновь. Она потянулась к магии у себя внутри, пытаясь ухватить, сколько получится, а Грейв взмахнул рукой и пропустил еще одну секунду. Она снова замерцала. Потом начали подниматься тени.

Когда Грейв протянул руку, чтобы вогнать застывшее лезвие в ее сердце, Женевьева выпустила все, что у нее было.

Нож пронзил ее, но боли не было. Ее тело оставалось абсолютно плотным, но все остальное в комнате, включая Грейва, на мгновение исчезло. И когда Грейв отпустил контроль над комнатой, она сделала то же самое.

Женевьева поняла, что нож снова появился где-то у нее за спиной, когда по комнате разнесся металлический лязг.

Лицо Грейва выражало полное потрясение.

– Какого черта?

Женевьева облегченно выдохнула, увидев на пороге библиотеки Роуина. Умбра сидела у его ног, держа фамильяра Грейва в зубах, за шкирку. Маленькая норка жалобно пискнула, и Умбра разжала пасть, выпуская зверька. Тот пулей метнулся к Грейву, вскарабкался по его телу и устроился на плече.

– Он пытался меня убить, – пожаловалась Женевьева, бросившись к Роуину.

– Я спросил, какого черта сделала ты? – уточнил он, призывно приподнимая руку.

Она бросила на Роуина возмущенный взгляд, но от приглашения отказываться не стала – прильнула к нему и сердито посмотрела на Грейва, который по-прежнему стоял с изумленным видом.

– Защитила себя, – ответила она таким тоном, словно это очевидно.

– Ты спроецировала магию, – раздраженно выплюнул Грейв. – Мне больше двух с половиной веков, и я никогда не слышал, чтобы спектр был на такое способен.

Она вздернула нос.

– Уверена, ты многого не слышал за эти два с половиной века. Например, что с тобой весело. Или звук оргазма твоей любовницы…

Женевьева почувствовала, как грудь Роуина беззвучно затряслась от смеха. Пока Грейв не шагнул вперед с угрожающим видом.

Роуин мгновенно толкнул Женевьеву себе за спину и оскалился на брата.

– Не приближайся.

– Иначе что? – рявкнул Грейв. – И все из-за девчонки, которую ты даже…

– Она моя, – прорычал Роуин, и вокруг заклубились тени. – Что бы ты ни думал, какие бы у тебя ни были возражения – если ты попытаешься дотронуться до нее еще хоть раз, я сделаю твою бесконечную жизнь еще более ничтожной, чем теперь.

Грейв прищурился, услышав в словах Роуина ярость.

– Какого черта, Роуингтон? Вы женаты всего несколько дней. Я буду твоей кровью вечность.

– Какая досада, – бросил Роуин.

Женевьева наблюдала за их перепалкой с максимально невозмутимым видом, но на самом деле, когда Роуин так уверенно произнес «она моя», у нее внутри все перевернулось.

«Это не по-настоящему», – напомнила она себе. Как бы реально оно ни звучало.

– Последние пятнадцать лет ты твердил, что не можешь вернуться в ад, потому что твои исследования занимают все время. Ты не можешь явиться и подарить нашей матери хоть каплю любви, но готов рискнуть всем ради нее? – покачал головой Грейв.

Женевьева прищурилась, но промолчала.

– Наши родители сами сделали выбор, – спокойно произнес Роуин. – А она здесь поневоле.

Грейв одарил брата леденящей улыбкой и обратился к Женевьеве:

– Тебе действительно стоило позволить мне сделать это быстро и легко.

В воздухе появился большой черный портал. Грейв шагнул в него и исчез.

– Что ж, было весело, – сказала Женевьева, стараясь сохранить беспечность.

Роуин повернулся к ней.

– Ты в порядке?

Женевьева пожала плечами.

– Куда ты уходил? Раньше?

– Умбра учуяла Лилит. Грейв отпускает ее бродить по дому, только когда что-нибудь замышляет. Иначе я бы не узнал, что ты в беде. Хотя ты вечно в беде, да?

Она уперла руку в бедро.

– Эй, я никого не трогала. Нокс и Грейв нашли меня сами.

Его взгляд потемнел.

– Нокс тоже?

Она потянулась к перстню, нервно покрутила его и кивнула.

– Похоже, я пользуюсь популярностью.

Казалось, он вот-вот рассмеется.

– Пойдем вниз, – предложил он, протянув ей руку. – Мне нужно переодеться. Сомневаюсь, что тебя стоит оставлять здесь одну – мало ли кто еще удумает устроить засаду.

Она сглотнула, посмотрев на его раскрытую ладонь, словно на готовую к атаке змею.

«Она моя».

Как долго она ждала, чтобы кто-то гордо сказал про нее такие слова? Ей хотелось наслаждаться разбуженными ими бабочками, но увы – она сомневалась, что эти бабочки способны отличить вымысел от реальности.

Она бросила взгляд на зеркало, висящее над камином, а потом протянула руку и переплела с ним пальцы. И позволила отвести себя обратно в комнату, не проронив ни слова.

Когда дверь закрылась и они по-настоящему остались одни, Женевьева выпустила ладонь Роуина и сказала:

– Больше никогда не называй меня своей.

На его лице мелькнуло загадочное выражение, но он ничего не ответил.

Женевьева глубоко вздохнула.

– Когда мне говорят такие слова, я хочу, чтобы они были искренними.

Он отвел взгляд, коротко кивнул и пообещал:

– Договорились.