Мы часами едем в тишине. Сабина приказала не разговаривать с ней, и это меня вполне устраивает. Потому что я не знаю, с чего начать. Я разбил ей сердце в пещере у водопада; я должен был. Я должен был заставить ее поверить в то, что я – ублюдок, и разжигать ее ненависть до тех пор, пока она не потеряет надежду на совместное будущее. Учитывая содержание письма ее отца, есть только один способ уберечь ее, и это точно не наша совместная жизнь в уютных приморских гостиницах, а частная армия Риана, состоящая из пяти тысяч «Золотых стражей».

Сова слетает с сосны, садится на правое бедро Сабины, и я вздрагиваю. Это началось, как только мы вышли из пещеры, – нервирующий парад крылатых существ, слетающихся к ней. Сначала крошечный белый мотылек приземлился на ее грудь с левой стороны. К нему присоединилось еще полдюжина мотыльков: коричневые, как кора, они сели на ее живот. Когда водопад уже скрылся из виду, к ней на плечо прилетел ворон. А затем белый как снег гусь уселся на холку Мист между ног Сабины и расправил крылья, словно набедренную повязку.

Каждые несколько минут к стае присоединяется новое крылатое создание.

Поползень разместился на ее колене. Мотыльки на ее груди образовали нежное кружево. Разноцветные бабочки укрыли изгиб ее бедер.

Она сама это делает? Призывает животных? Если да, то ее послание вполне ясно: если ее лишают достоинства, оставляя без одежды, то она готова одеться в лесных тварей.

Но что-то подсказывает мне, что она никого не призывает намеренно. Насекомые и птицы слетаются сами, привлеченные ее болью, как мотыльки, реагирующие на пламя.

Эта постоянно растущая мантилья из крылатых созданий, которые ее окружают, пугает. Еще один ворон садится на второе плечо, расправив крылья навстречу солнечному свету, проникающему сквозь полог леса, что придало ей жуткое подобие ангела. Но это не нежная дева, сошедшая с облаков, – о нет. Одетая в птиц и мотыльков в тон лесу, Сабина словно сошла со страниц «Книги Бессмертных». В разделе о Бессмертной Фракии есть рассказ о том, как звезды гаснут от магических фонарей, установленных другими фейри, чтобы их веселье продолжалось темной ночью. Богиню это оскорбило. В гневе она превратилась в гигантскую цаплю, чьи мощные хлопающие крылья погасили фонари.

Не знаю, была ли у древних фейри способность превращаться в зверей – похоже, это было не под силу даже их магии. Но глядя, как Сабина защищает свое разбитое сердце доспехами из крыльев, я начинаю верить в силу древних богов.

Мои собственные доспехи – кожаный нагрудник с гербом Вальвери – ничуть не защищают мое растоптанное сердце. Винить я должен только себя. Я уничтожил то хорошее, что было в моей жалкой жизни. Единственный шанс на счастье, который у меня появился. Чувство вины тяготит меня, словно мешок, набитый валунами. Сабина ненавидит меня, но это ничто по сравнению с тем, как сильно я ненавижу себя за то, как поступил с ней.

И все же я не жалею о своем выборе. Сабина нуждается в защите Риана.

Но я очень жалею, что затащил ее в постель и пообещал, что сбегу с ней. В тот момент я был готов переплыть ради нее через все море Панопис. Если бы я только прочитал письмо ее отца раньше, я бы никогда не позволил нашей связи зайти так далеко.

И теперь я потерял ее навсегда. Я был глупцом, когда думал, что у меня вообще есть шанс на совместную жизнь с ней – все равно ничего бы не вышло. Я совершал грехи и теперь остаюсь ни с чем.

В первый раз я убил человека, чтобы избавить Риана от необходимости делать это. Нам было по восемнадцать лет, мы тренировались во дворе Сорша-Холла, когда лорд Берольт притащил какого-то подонка, забившего до смерти проститутку в одном из их борделей. Он приказал Риану привести в исполнение смертный приговор этому негодяю. Риан колебался, не желая лишать жизни человека, пусть даже злодея, поэтому я взялся за дело, чтобы выполнить это распоряжение при помощи кулаков. В какой-то момент Риан все-таки присоединился. То первое убийство скрепило нас, у нас обоих на руках осталась кровь.

После первого убийства стало намного легче. Меня не мучала совесть, когда я убивал плохих людей, а поначалу это были только разного рода преступники вроде насильников, которые тем или иным образом пересекались с империей Вальвери. Я мог легко оправдать их смерть. Так я делал Дюрен безопаснее, причем не только для Вальвери, но и для такого сброда, как я в детстве или моя шлюха-мать. И я делал эту работу хорошо. Настолько хорошо, что, когда Риан занял место своего отца на посту верховного лорда, я был первым, кого он нанимал, если у него была потребность. Перерезать глотки стало такой же привычкой, как чесать зудящее место.

Мой желудок сжимается, как если бы я съел что-то не то, и меня едва не тошнит при воспоминаниях о прошлом. Не все задачи, которые ставил передо мной Риан, были так же оправданы, как те, первые.

Так много грехов.

Столько невинных людей я убил. Столько женщин, которым я причинил боль. Семей, которые я разрушил шантажом и угрозами.

Но я смог выбраться из этого порочного круга. Это было адски трудно, но я выкарабкался. Я сказал себе, что никогда не вернусь к этой работе. Жертв моих убийств теперь подают на обеденный стол, а не сбрасывают в общую могилу для нищих. Но я боюсь того, что мне придется сделать, чтобы уберечь Сабину от ее же секретов.

В ту ночь – последнюю ночь пути до Дюрена – я снова связываю запястья и лодыжки Сабины. Как бы мне ни хотелось бодрствовать и следить за безопасностью, мне нужен сон. Я не думаю, что она настолько глупа, чтобы сбежать, но отчаявшиеся люди совершают отчаянные поступки. Конечно, есть немаленький шанс, что она попытается задушить меня во сне.

Это была бы лучшая смерть, чем та, которую я заслуживаю.

Пока Сабина укутана в одеяло, птицы и насекомые укрываются в ветвях деревьев над ее головой, ожидая, что утром они снова будут нужны. Их черные глазки смотрят на меня сверху вниз, и кажется, что мне вот-вот вынесут смертный приговор.

Как только Сабина засыпает, я достаю скомканный конверт с письмом ее отца, но не открываю его. Что, если проклятый гусак наверху умеет читать и расскажет ей, что там написано? Впрочем, мне и не нужно читать эти строки. Каждое слово выжжено у меня в голове, как заклейменный кошмар.

Я пытаюсь решить, стоит ли отдавать его Риану. Конечно, из-за надломанной печати Риан сразу поймет, что я вскрыл письмо и прочитал его личную переписку, а это проступок, наказуемый темницей. Но темница меня волнует меньше, чем то, что сделает Риан с информацией, содержащейся на жалком листе бумаги.

Есть шанс, что он увидит угрозу и окружит Сорша-Холл своими часовыми, даже если для этого придется отозвать целые батальоны из Старого Короса и южной границы, где он сдает их в аренду короне. Так бы поступил я. Так поступил бы любой заботливый муж.

Но Вальвери – другая порода. Есть шанс, что Риан увидит в этом возможность. В условиях ухудшающегося здоровья короля Йорууна и зыбкого будущего короны в Астаньоне правда может стать топливом, которое ему нужно для борьбы за трон, если то, что Фольк сказал о его амбициях, правда.

Это было бы безрассудно, даже глупо. Почти смертный приговор. Но риск пьянит Вальвери, как вино.

Я засовываю письмо обратно в мешок, решив, что показывать его Риану слишком рискованно. Вместо этого я расскажу ему о записке в кармане шпиона, из которой следует, что волканские налетчики охотятся на девушек вроде Сабины. Я расскажу ему и о старлеоне, и о том, что в пограничной стене должна быть брешь. Я смогу убедить его, что Сабине нужна дополнительная защита, не раскрывая истинной причины.

Я тоже буду находиться рядом с ней. В качестве ее стража. Как тень. Как призрак. Я буду охранять ее дверь, пока она спит. Она будет ненавидеть меня за это, но у нее не останется другого выбора, кроме как смириться.

Засыпая и размышляя о древних опасных существах, просачивающихся через волканскую границу, я вспоминаю случай, произошедший около года назад, когда отшельник с астаньонской стороны Сумрачного леса забрел на один из маскарадных балов в Сорша-Холле. Он был обессилен и обезвожен, бредил о том, как едва избежал смерти от моноцероса – злобного коня с черной чешуей и заостренным рогом, способного обрушить огненный столб на все, что попадется ему на пути. Моноцеросы уснули тысячу лет назад вместе с остальными мифическими зверями и фейри. Даже в эпоху Бессмертных было известно всего об одной или двух тварях.

Отшельника со смехом выгнали из замка. Его рассказ как будто сошел со страниц «Книги Бессмертных»: однажды Бессмертный Артэйн нашел моноцероса со сломанной ногой, тот увяз в яме с густой грязью. Естественно, все решили, что отшельник сошел с ума. Теперь, когда я об этом думаю, мне кажется, что из-за спутанного сознания он смешал историю Бессмертного Артэйна со своей собственной, но это не значит, что он не видел моноцероса на самом деле.

Если это правда, что «золотой коготь», старлеоны и моноцеросы пробудились, то кто следующий? Сами фейри?

Вот черт.

Всю ночь меня мучают кошмары. Пограничная стена рушится, сотрясая землю с огромной силой, и падающие валуны катятся с гор к Сумрачному лесу, прокладывая путь для всей древней темной магии, которая была похоронена в Волкании, но возрождается снова, распространяясь по нашему королевству, как ядовитый плющ, – но тут солнечный свет начинает слепить мне глаза.

Первое, что я вижу утром, – это глупая сова, которая смотрит на меня желтыми глазами. Надеюсь, она еще не успела нагадить.

Я бужу Сабину, и спросонья она улыбается мне, забыв о своей ненависти, пока та не обрушивается на нее снова, как ведро ледяной воды.

Сабина резко отворачивается, не желая смотреть на меня.

Моя грудь вздымается.

Я могу принять ее ненависть. Но та вспышка любви, которую я увидел на мгновение, прежде чем она погасла, – вот что чуть не убило меня.