Глава 23. Сухой мир

Вид: Homo sp.

Время: около 2,6 миллиона лет назад, конец плиоцена

Место: Восточная Африка, Афарская впадина, территория современной северо-восточной Эфиопии

Щёлк испортил третий кусок обсидиана подряд. Камень разлетелся у него в руках на несколько длинных пластин и мелкую крошку; один осколок чиркнул по пальцу. Щёлк прижал порез ко рту, посмотрел на остаток заготовки и швырнул его в пыль. Потом перевёл взгляд на меня. По выражению его лица выходило, что в том, как раскалывается обсидиан, виноват лично я.

Я подобрал самый крупный осколок и протянул обратно. Щёлк втянул воздух через зубы, но всё-таки сел и положил обломок на плоский камень. Рядом лежали два отщепа, сделанных им утром без моей помощи. Оба получились толще, чем нужно, площадки были грубыми, края местами уходили не туда, куда он рассчитывал, но резали исправно. Несколько сотен тысяч лет назад двух таких отщепов хватило бы, чтобы я до вечера следил за их владельцем. Теперь рядом с ними лежал испорченный обсидиан, и взгляд всё время возвращался к нему.

Щёлк отложил чёрный осколок, взял обычную гальку и сразу перестал стискивать челюсти. Здесь каждый удар был ему понятнее. Он выбрал край, примерился и получил широкий отщеп с острым боком, не дожидаясь ни моего жеста, ни поправки руки. Кисть, сидевшая у меня за спиной, протянула ладонь, провела свежей кромкой по сухому стеблю и цокнула. Щёлк расправил плечи, забрал отщеп и только после этого снова посмотрел на обсидиан.

С обычным камнем я уже мог уйти за холм и не возвращаться: на следующий день Щёлк всё равно расколол бы новое ядрище, Кисть выбрала бы острый отщеп, а Длинный подправил тяжёлой галькой своё простое рубящее орудие. С ножом и составным копьём разница оставалась огромной. Готовую вещь они использовали охотно, но повторить всю последовательность изготовления пока не могли.

Накануне я снова пробовал провести Щёлка через сборку составного копья. Он сам выбрал древко, вырезал посадочное место и правильно уложил каменный элемент, пока я показывал порядок, но затем перегрел смолу, намотал волокно так, что наконечник повело в сторону, а при попытке исправить крепление сдвинул камень ещё сильнее. Я распустил обмотку, вернул наконечник на место и помог собрать всё заново. Копьё после этого работало, однако без моих рук в середине процесса такого результата у Щёлка пока не получалось. Поэтому сложные наконечники я не раздавал всей группе: готовое оружие получали только те, кто уже пытался повторять хотя бы часть изготовления и не бросал вещь после первой удачной охоты.

Сумка лежала рядом на сухой траве. В ней были запасные волокна, кусок смолы, несколько заготовок, трут, два хороших отщепа и небольшой сосуд с ядом. Деревянная пробка входила плотно, сверху её удерживала кожа, а стык я промазал липкой растительной массой; носить такое рядом с едой мне всё равно не нравилось. Обсидиановый нож висел отдельно в ножнах. Составное копьё лежало справа от колена, а три лёгких дротика с обсидиановыми наконечниками я воткнул в землю подальше от Языка.

Язык получил кличку ещё подростком. Любую новую вещь он сначала крутил перед носом, потом нюхал, а если никто не успевал помешать, касался языком. Камень не причинял ему вреда, после некоторых растений его выворачивало, но выводов хватало ненадолго. Когда я впервые показал яд, он проследил за каждым движением так внимательно, что мне почти захотелось поверить в успех обучения.

Я дал Щёлку пустую палочку и показал, как наносить густую тёмную смесь на рабочую часть дротика, не пачкая пальцы и древко. Язык сидел рядом и повторял движение своей палочкой. Стоило мне отвернуться к Щёлку, за спиной раздалось тихое причмокивание. Я успел выбить сосуд из рук Языка раньше, чем палец коснулся губ. После удара по кисти он зашипел, отошёл к Кисти и до вечера смотрел на меня исподлобья. Через день снова полез к пробке. На этом совместное обучение работе с ядом закончилось.

С простыми копьями родня справлялась лучше. Почти у каждого взрослого самца и у нескольких крупных самок было длинное деревянное древко. Они сами выбирали прямой стволик, снимали сучки, обрабатывали конец камнем и, если рядом горел мой огонь, держали остриё возле жара, медленно поворачивая. Сложнее было получить сам огонь. Готовый костёр использовали все, но без меня очаг часто исчезал через одну ночь или один переход.

Дальше остальных продвинулся Щёлк: он мог долго работать с подготовленным сухим материалом и несколько раз получал тлеющую точку, но затем всё портил. Однажды дунул слишком сильно и рассыпал уголь, в другой раз растёр трут по земле, пока от жара ничего не осталось. Когда маленький язычок пламени всё-таки поднялся над сухими волокнами, Щёлк вскочил и позвал ближайших родственников, а следующим движением наступил на огонь пяткой. Почти минуту он смотрел на тёмное пятно под ногой, затем сел и снова взялся за дерево.

Длинный с добыванием огня расставался после нескольких неудачных попыток и уходил за более понятной работой, зато готовый очаг сохранял лучше Щёлка. Он подкладывал толстые ветки, не душил пламя охапкой сырого дерева и перед сном сгребал угли ближе друг к другу. Утром всё могло закончиться одинаково: Серая с детьми уходила вслед за другой семьёй, Длинный замечал их движение и сразу шёл следом, оставляя живые угли за спиной. Я несколько раз возвращал его жестом к очагу. Он смотрел на удаляющихся родных, на меня, снова на родных и выбирал их.

На стоянках родство было видно без всяких объяснений. Кисть и Острая жили со мной; у обеих были дети, за которых я отвечал как за своих, хотя определить отцовство всех младших не мог. Длинный держался с Серой и Круглой, Щёлк — с двумя молодыми самками, пока ещё без детей. Ещё две семьи чаще кормились отдельно и подходили ближе, когда появлялась крупная добыча или рядом замечали чужаков. Ни один самец не собирал вокруг себя большинство взрослых самок, а при переходе несколько семей могли разойтись и снова соединиться позже.

Старый Хриплый уже ни к одной семье толком не относился. Когда-то возле него держались три самки. Одна умерла, вторая ушла за взрослым сыном, третья несколько сезонов назад стала ночевать рядом с семьёй Длинного. Хриплый ещё пытался прогонять Длинного от пищи: поднимал шерсть на плечах, щёлкал зубами, делал два тяжёлых шага вперёд, однако теперь Длинный редко уступал место. Старик останавливался первым и через минуту устраивался там, откуда было удобнее следить за чужими кусками.

Хриплый почти всегда первым замечал большую птицу в небе и помнил несколько старых водных мест, которые остальные проходили мимо. В драку он не лез, если рядом находился кто-то моложе, кого можно было вытолкнуть вперёд криком или толчком. Детей старик отгонял от себя даже тогда, когда еды поблизости не было. Это только подзадоривало малышей: самые смелые подползали сзади, дёргали редкую шерсть на его плечах и убегали. Хриплый разворачивался, хватал воздух руками и ещё долго щёлкал зубами им вслед.

Клички за много жизней стали удобнее имён, которых у родни всё равно не было. Кисть получила свою за длинные тонкие пальцы и привычку перебирать ими всё, что попадало в руки. Острая — за узкое выступающее лицо; характер только помог кличке закрепиться. Длинный был выше большинства самцов и делал широкие шаги. Щёлк цокал языком, когда сосредоточивался. Язык пока ежедневно подтверждал, что менять его кличку рано.

Местность вокруг тоже была знакомой, хотя с каждым большим промежутком между жизнями узнавать её становилось труднее. Некоторые низкие каменистые гряды сохранялись достаточно долго, чтобы я узнавал их через десятки тысяч лет. С реками и озёрами было хуже: русла смещались, мелкие водоёмы появлялись и исчезали, влажная низина могла превратиться в сухую впадину, а спустя много поколений снова наполниться после очередного изменения стока. Я давно перестал пытаться хранить старую карту целиком и вместо этого заново определял воду по рельефу, растительности и следам животных.

Общее изменение, однако, нельзя было объяснить только смещением русел. В нескольких прежних жизнях мне приходилось проходить здесь по длинным полосам кустарника, почти не выходя на открытое место; теперь те же возвышенности разделяли большие участки сухой травы. Деревья сохранялись по берегам и в низинах, местами образуя плотные заросли, а после дождей некоторые участки быстро зеленели, но расстояния между ними увеличились. Всё больше животных проводило большую часть дня на открытом грунте.

На открытых участках особенно часто попадались крупные стада. Утром на дальнем склоне могли появиться сотни светлых спин, медленно двигающихся в одном направлении. Более тяжёлые животные с широкими мордами держались плотнее и при тревоге сначала сбивались вместе, а уже потом уходили; лёгкие длинноногие формы быстрее разбегались и легче меняли направление. Небольшие рогатые животные кормились низко к земле и постоянно поднимали головы, пока другие щипали траву. Рядом проходили стада стройных трёхпалых животных с узкими мордами: при опасности они почти одновременно разворачивались в одну сторону и быстро уходили на расстояние.

Разницу я иногда видел уже после охоты, когда снимал мясо с челюсти. У животных, постоянно срезавших низкую траву вместе с пылью и песком, всё чаще попадались высокие коронки; даже сильно стёртый зуб ещё долго оставался пригодным для жевания. Другие держались ближе к кустарнику, тянулись к листьям и побегам, и их зубы были устроены иначе. За одну жизнь такую перемену не заметишь, зато я мог сравнивать нынешних животных с теми, которых видел здесь десятки тысяч лет назад. На открытых участках всё чаще встречались формы, способные долго кормиться низкой травой и много ходить между кормом и водой.

Хищники тоже не оставались прежними. Крупная пятнистая самка несколько сезонов держалась возле одного водоёма и почти никогда не тратила силы на долгую погоню. Она могла час лежать в редком кустарнике, прижавшись к земле, а потом сорваться на короткий бросок. После промаха останавливалась через несколько десятков метров, возвращалась к тени и била хвостом по сухой земле, не сводя глаз с ушедшего стада. Я назвал её Терпеливой за долгие засады, хотя после неудачного броска она ещё долго не могла улечься спокойно.

Другой высокий хищник с длинными ногами и узкой мордой действовал иначе. Один самец несколько раз сопровождал нашу группу, оставаясь на таком расстоянии, чтобы не получить копьём. Он проверял отставших, останавливался, когда мы разворачивались, а через полчаса снова появлялся в траве. Острая обычно замечала его первой и прижимала копьё к боку. Самец отвечал коротким лающим звуком и отходил на несколько шагов. За морду я назвал его Узким. Он следовал за нами до тех пор, пока не убеждался, что никто не остаётся один.

Возле туш чаще всех появлялись крупные падальщики с мощными челюстями. Старая самка с порванным ухом запомнила нас, а мы — её. Рваное Ухо приходила на край видимости и садилась. Если мы кричали, отходила; если пытались прогнать, убегала ровно настолько, чтобы преследователь сбавил шаг, и возвращалась. Молодые родственники то и дело делали несколько нетерпеливых шагов к мясу. Рваное Ухо разворачивалась, кусала ближайшего в бок и снова садилась ждать. К туше она подходила только после того, как мы действительно начинали уходить.

Рядом с добычей и хищниками продолжали жить несколько заметно разных типов двуногой родни. Один из них я узнавал особенно хорошо: в таких телах мне доводилось рождаться много раз. В конце сухого дня мы встретили их у небольшого водоёма.

Они были сравнительно невысокими, длиннорукими, с хорошо знакомыми мне пропорциями лица и корпуса. По одной походке взрослой самки я уже мог отличить уход от обычной смены места кормления. Изменилось другое: всё чаще направление всей группы определяли не самцы.

У воды находилось около двух десятков особей. Крупный самец стоял ближе остальных к открытому берегу и первым увидел нас. Он поднялся, расправил плечи и издал низкий предупреждающий крик. Я остановил своих; Длинный встал рядом, Кисть подтянула детей, Острая перехватила копьё двумя руками. Чужого самца я назвал Громким: даже до драки он успел несколько раз ударить ладонями по земле и перекричать всех вокруг.

За его спиной взрослая самка с белёсым пятном над правым глазом выдёргивала мягкие стебли у самой воды. Молодая попыталась протиснуться к тому же месту. Белобровая толкнула её плечом, молодая ударила в ответ, и к ней сразу подошли ещё две взрослые. Белобровая отступила на шаг, позвала своих союзниц и снова полезла вперёд. Через несколько мгновений у воды уже толкались пять самок, а детёныши шарахались между ног. Громкий вмешался, схватил молодую за плечо и отбросил в сторону. Три самки развернулись на него одновременно. Одна вцепилась в предплечье, вторая ударила сбоку, третья полезла к лицу. Громкий вырвался, отступил и больше к их спору не приближался.

После этого он снова занялся нами. Громкий подошёл ближе, поднял сухую ветку и швырнул её в сторону Острой. Ветка упала перед ногами, но Острая ответила выпадом и остановила остриё в воздухе между ними. С края чужой группы прилетел камень и ударил Длинного по голени. Он вскинул своё копьё, Щёлк шагнул рядом, и обе стороны ещё несколько мгновений сокращали расстояние, пока Белобровая не подала резкий зов за спиной Громкого.

Белобровая уже уходила вдоль берега. С ней двигались две взрослые самки с детьми, за ними поднялась четвёртая, а молодняк начал собираться вокруг. Громкий оглянулся, ударил веткой по земле и остался перед нами ещё на несколько секунд, после чего бросил ветку и пошёл за ними вместе с остальными самцами. В прежних жизнях среди этой родни женские связи тоже решали многое, однако теперь несколько связанных самок всё чаще могли заставить крупного самца отступить и без него определяли, куда двинется большая часть группы.

Мы напились и ушли в другую сторону. Язык подобрал ветку, которой размахивал Громкий, и немедленно попытался повторить его демонстрацию перед Острой. Она вырвала ветку и толкнула молодого в грудь. Язык посмотрел на исчезнувших за кустами самок, на Острую и решил больше ничего не показывать.

В тот же сезон я снова занялся старой проблемой переноски воды. Раньше удавалось обходиться выбором маршрута по источникам, движением в прохладные часы, сочными растениями и неглубокими колодцами там, где вода оставалась близко к поверхности. Эти способы годились, пока нужно было просто добраться из одного подходящего места в другое, но охота на больших открытых пространствах всё чаще уводила нас дальше, чем позволяла безопасная дорога обратно.

После полудня мы почти догнали стадо крупных рогатых животных, которое долго кормилось против ветра и подпустило нас ближе обычного. Я уже выбрал молодого самца с повреждённой задней ногой и назвал его Хромым, Длинный заходил сбоку, а Щёлк держал копьё правильно, не поднимая его над плечом. В этот момент Кисть коротко позвала меня.

Младшая дочь сидела у неё на бедре и тяжело дышала. Острая тоже выглядела хуже обычного: рот приоткрыт, движения стали экономнее, на губах быстро высыхала слюна. До ближайшей надёжной воды оставалось несколько часов обратного пути. Продолжив охоту, мы могли получить мясо, но возвращаться пришлось бы в темноте с детьми, которые уже сейчас хотели пить.

Я ещё некоторое время смотрел на удаляющееся стадо. Хромой действительно отставал, и при других обстоятельствах мы имели хороший шанс его догнать. На этот раз охоту пришлось прекратить не из-за плохого подхода, недостатка оружия или скорости животного. Через несколько часов детям понадобилась бы вода, а вся наша вода оставалась у источника за спиной.

Через несколько дней я начал с того, что росло прямо у воды. Высокие жёсткие растения образовывали плотные заросли вдоль мелкого протока. Стебли были разделены узлами, а длинные участки между ними оставались полыми. До настоящего бамбука из человеческой памяти им было далеко, но для моей задачи сходства хватало.

Первую трубку я отрезал так, чтобы нижний узел остался целым, а верхний конец закрыл пробкой из мягкого дерева, обмотал волокнами и промазал липкой массой. Налитая внутрь вода не вытекла даже после нескольких километров ходьбы, если не считать нескольких капель возле пробки. К вечеру я счёл результат достаточно удачным и сделал ещё четыре трубки.

Вода в трубках держалась, но уже на следующем переходе выяснилось, насколько неудобно их носить. Длинные стебли цеплялись за кусты, у одного после удара о камень треснул бок, а второй начал медленно течь возле узла. Чтобы унести приличный запас, приходилось связывать несколько стеблей вместе, и тогда они мешали ещё сильнее. Язык снял пробку с одной из неудачных трубок, выпил остаток и начал дуть в неё, получая громкий низкий звук; вскоре к нему присоединился ребёнок Кисти, и вместо переноски воды два моих сосуда до вечера использовали для шумной игры.

Две наиболее удачные трубки я всё-таки продолжал носить, потому что даже небольшой запас воды иногда позволял не возвращаться к источнику раньше времени. Через несколько недель нашёлся гораздо более удобный сосуд, но сначала его пришлось отобрать у очень опасных хозяев.

Кисть первой заметила кладку и остановилась на открытом участке, вытянув руку в сторону светлых овальных предметов между редкими пучками травы. Каждый был размером с небольшую голову, всего их лежало больше десятка, а взрослых хозяев поблизости в первые секунды не было видно.

Я сразу вспомнил вкус содержимого и почти одновременно прикинул объём скорлупы. Такое яйцо вмещало намного больше воды, чем одна моя трубка, при этом не торчало за спиной длинной палкой и имело готовые прочные стенки. Оставалось проверить, переживёт ли скорлупа переноску и удастся ли нам вообще уйти с ней от кладки.

Острая уже пошла к яйцам. Я поймал её за предплечье и показал ждать. Она выдернула руку, оскалилась на меня, но осталась рядом. Длинный присел и стал осматривать траву, Щёлк поднял копьё, а Язык сделал шаг к кладке и облизнул губы. В его случае большой незнакомый предмет прежде всего требовал проверки на съедобность.

Самец появился из-за низкой складки местности, где до этого над травой изредка мелькала только длинная шея. Выпрямившись, он оказался выше любого из нас: массивное округлое тело было покрыто чёрными перьями, по краям больших рыхлых крыльев шли белые, а маленькая голова на почти голой шее выглядела безобидно только до тех пор, пока взгляд не опускался к ногам. Толстые голени заканчивались двумя сильными пальцами, на внутреннем был крупный коготь.

Самец остановился примерно в тридцати метрах и вытянул шею. Через несколько секунд расправил крылья, пригнул голову и пошёл вперёд, быстро переходя на бег. Я встречал таких птиц достаточно часто и не собирался проверять силу ног на себе, поэтому поднял копьё и позвал своих назад.

Острая не отступила вместе с остальными. Она выставила простое копьё, согнула колени и дождалась птицу. Самец замедлился только перед столкновением, развернул корпус и ударил ногой. Острая успела убрать бедро не полностью; коготь оставил длинный разрез сбоку. Она закричала и ткнула копьём почти вслепую. Остриё прошло по перьям на груди. Самец отскочил, расправил крылья и после этого следил прежде всего за ней.

Вторая взрослая птица появилась с другой стороны кладки. Серо-бурая самка была менее заметна на фоне сухой земли и сначала держалась иначе: отбегала от яиц, приседала, широко расправляла крылья и снова отходила в сторону, постоянно проверяя, следим ли мы за ней. Язык сделал несколько шагов следом, и Кисть сразу схватила его за плечо, не позволив удалиться от остальных.

Как только Кисть дёрнула Языка назад, самка резко развернулась и помчалась прямо к ним. Кисть отпустила Языка, подхватила ребёнка и отступила за меня. Я выставил составное копьё, не пытаясь колоть: самка затормозила так резко, что вокруг ног поднялась пыль, шарахнулась в сторону и тут же пошла на второй заход. Она снова и снова возвращалась между нами и кладкой, а при каждом движении к яйцам ускорялась и старалась перехватить именно того, кто отходил от общей группы.

Самца я назвал Чёрным, самку — Пыльной. После первых атак стало ясно, что кладку они не отдадут после одного крика. Чёрный снова пошёл на Острую. На этот раз она отскочила раньше и ударила древком по шее, не вкладываясь в укол. Птица подпрыгнула, взмахнула крыльями и ударила ногой. Острая потеряла равновесие и упала на бок. Поднимаясь, она уже не смотрела на яйца и держала копьё между собой и Чёрным.

Пока Чёрный теснил Острую, Длинный рванул к кладке. Пыльная заметила его мгновенно и метнулась поперёк, но Щёлк вышел ей навстречу с копьём. Он не атаковал, только держал остриё между собой и птицей, как я учил. Пыльная остановилась, несколько раз ударила ногами по земле и с шипением начала смещаться в сторону; Щёлк двигался вместе с ней, не позволяя обойти себя. Он крепко сжал челюсти, но руки сохраняли правильное положение на древке.

Длинный успел схватить два яйца и прижал их к груди. Язык, увидев успех, бросился за ещё одним, Кисть взяла четвёртое, а Острая поднялась с земли, оставляя на бедре полосы крови, и потянулась за пятым. Я уже собирался дать сигнал к отходу, когда Чёрный снова сорвался к ней.

Острая бросилась к нам, но яйцо удержала только несколько шагов: оно выскользнуло, ударилось о землю и раскололось, а она продолжила бежать, не тратя времени на добычу. Чёрный настигал её так быстро, что длинная шея и тяжёлое туловище уже не казались неуклюжими. Я швырнул тяжёлый камень перед его ногами; он ударился о сухую землю и поднял пыль. Птица резко ушла в сторону, потеряла несколько метров и позволила Острой добежать до остальных.

Отступали мы без порядка: Длинный каким-то образом сохранил оба яйца, Кисть несла одно вместе с ребёнком и двигалась медленнее остальных, однако Пыльная выбрала целью Языка. Он бежал, прижав яйцо к животу и постоянно оглядываясь, пока не зацепил ногой камень и не растянулся на земле. Удар Пыльной пришёлся рядом; Язык успел перекатиться, но яйцо оказалось под локтем и треснуло. Он не сразу вскочил и несколько мгновений смотрел на растекающееся содержимое. Пыльная подняла ногу для нового удара, после чего Язык оставил разбитое яйцо и побежал уже не оглядываясь.

Самка преследовала Языка ещё несколько десятков метров, затем остановилась; Чёрный тоже остался позади. Обе птицы долго стояли на открытом месте, тяжело дышали и следили за нами. Пыльная первой вернулась к кладке, обошла яйца и несколько раз наклонила голову к разбитой скорлупе, а Чёрный ещё несколько раз расправил крылья в нашу сторону и только после этого пошёл за ней.

Мы унесли три целых яйца. На бедре Острой тянулась неглубокая кровавая полоса, Язык содрал ладони и колени, а Щёлк ещё долго шёл с копьём перед собой, хотя птицы остались позади. Круглая заметила его руки и несколько раз фыркнула тем смехом, которым встречала чужие промахи. Щёлк быстро опустил оружие, отвернулся и цокнул. Когда через неделю мы снова увидели Чёрного издалека, именно Щёлк первым поднял копьё.

Содержимое одного яйца мы съели сразу. Второе я открыл небольшим отверстием, вылил пищу в сложенный кусок кожи и сохранил скорлупу. Третье оставил целым до вечера, потому что после драки никому уже не хотелось возвращаться за добавкой. Промыть внутреннюю поверхность оказалось сложнее, чем я рассчитывал: пришлось несколько раз заливать воду с мелким песком, встряхивать скорлупу и снова ополаскивать, пока запах и остатки содержимого почти не исчезли. Пробку вырезал из мягкого дерева, обмотал волокном и посадил на липкую массу. Кисть сплела вокруг скорлупы простую сетку, которая распределяла нагрузку и не позволяла гладкому сосуду выскальзывать из рук.

Первый заполненный сосуд я несколько дней носил сам. Он вмещал значительно больше воды, чем полая трубка, не протекал через стенки и почти не мешал шагу, если обвязка была затянута правильно. Через неделю мы снова подошли к кладке, и Чёрный с Пыльной узнали нас раньше, чем удалось приблизиться: самец сразу пошёл навстречу, а самка держалась сбоку и следила, кто попытается обойти. На этот раз мы забрали только два яйца и ушли без серьёзной драки, хотя Чёрный ещё долго провожал нас, расправляя крылья и не позволяя повернуть обратно.

В следующие месяцы добывать целую скорлупу приходилось регулярно. Иногда попадались пустые яйца после вылупления, но пригодные сосуды встречались редко; иногда удавалось стащить яйцо, пока взрослые птицы находились далеко. Дважды Чёрный догонял нас, и один раз Длинный получил удар по спине, после которого два дня ходил скрючившись и шипел на любого, кто пытался потрогать синяк. Пыльная чаще заходила сбоку и несколько раз едва не направила наш отход прямо на Чёрного. После нескольких таких встреч я уже не считал её менее опасной: она просто реже шла в прямое столкновение.

Кисть лучше остальных обращалась с сосудами: снимала сумку перед тем, как садиться, проверяла пробку после каждого перехода и не позволяла детям играть с полной скорлупой. Длинный тоже быстро освоился, а Щёлк однажды разбил сосуд на каменистом склоне и после этого несколько дней носил следующий двумя руками, прижимая к груди. Язык установил рекорд и за один сезон уничтожил четыре: один уронил, второй положил рядом с местом, где взрослые толкались за мясо, третий попытался открыть камнем из-за застрявшей пробки, а четвёртый забыл снять с плеча перед тем, как лечь на бок.

После четвёртого разбитого сосуда я перестал давать Языку отдельный запас воды. Он полдня ходил за мной, показывал на чужие обвязки и подставлял пустые руки. Кисть наконец вручила ему свой пустой сосуд и жестом заставила носить до вечера; скорлупа уцелела. На следующий день Язык получил немного воды, ещё через два дня снова уронил яйцо, но оно ударилось в мягкую землю и осталось целым. Он поднял сосуд обеими руками, прижал к груди и несколько раз провёл пальцами по стенкам, проверяя, не появилась ли трещина.

С несколькими наполненными скорлупами мы стали уходить дальше от источников. Раньше семьи расходились от воды в разные стороны и к жарким часам постепенно возвращались; теперь несколько взрослых могли провести большую часть дня на далёком кормовом участке, а часть запаса оставалась с самками и детьми. Мы чаще выбирали ночлег там, где было безопаснее, а не обязательно ближе всего к берегу, и реже зависели от того, позволит ли чужая группа подойти к конкретной луже. Несколько дополнительных часов пути уже заметно меняли выбор маршрута.

Первая серьёзная стычка с другой группой таких же тел произошла из-за воды. К мелкому источнику мы пришли ближе к вечеру и увидели чужаков на берегу. Их было немного меньше, однако взрослые самцы выглядели крепкими. Один, особенно широкий в плечах, сразу вышел вперёд. За ним самки подтянули детей. Семьи внутри общей группы располагались почти так же, как у нас. Широкоплечего я назвал Плечом ещё до того, как он успел ударить кого-нибудь.

Чужаки тоже обрабатывали камень: у двоих я заметил острые отщепы, у Плеча — тяжёлую гальку с оббитыми краями; несколько взрослых держали палки, одну даже заострили. В другой день я бы подошёл к их камням внимательнее. Сейчас заострённый конец чужой палки был направлен в сторону Кисти, и рассматривать чужие приёмы обработки было не время.

Я остановил своих и поставил на землю два яйца с водой. Плечо сразу заметил круглые сосуды. Он посмотрел на них, потом на мелкую воду в нескольких шагах и снова на сосуды. Одна из его самок подошла ближе, услышала плеск и протянула руку. Плечо не остановил её; наоборот, придвинулся следом и потянул шею, стараясь заглянуть внутрь.

Кисть схватила оба яйца раньше чужой самки и отступила. Та вскрикнула, Плечо сделал шаг вслед за ней, Острая выставила копьё. Чужая самка толкнула древко в сторону и сразу получила толчок плечом в ответ. Через несколько секунд у воды уже сталкивались взрослые с обеих сторон.

Плечо бросился к Длинному первым. Его палка была короче копья, а заострённый конец уже расслаивался. Длинный не замахнулся сверху, как сделал бы ещё несколько лет назад, а коротко подал копьё вперёд и задел чужака остриём по плечу. Плечо отскочил, посмотрел на кровь и тут же попытался зайти сбоку. Щёлк встал рядом с Длинным, Острая прикрыла Кисть, а я поднял дротик для броска; второй самец заметил наконечник и сразу сбавил шаг.

Никакого строя у нас не было, да я его и не требовал. Пользу давали несколько более простых привычек. Лучшие ученики кололи длинным копьём вместо широкого удара, не бросали древко после первого движения и держали остриё между собой и противником. За годы повторений эти действия перестали зависеть от каждого моего жеста.

Плечо снова полез к Длинному и получил обожжённым остриём в бедро. Второй самец сцепился со Щёлком, но тот отступил, сохранил копьё в руках и снова выставил конец вперёд. Чужая самка метнула камень в Острую и попала ей в плечо. Острая ответила таким криком, что дети с обеих сторон спрятались за взрослыми, затем рванулась вперёд. Чужаки начали увеличивать расстояние и уже не пытались хватать древки голыми руками.

Один молодой чужой самец всё же погиб. Он попытался проскочить между мной и Длинным, получил дротик под рёбра и пробежал ещё несколько шагов, прежде чем упал. Плечо сразу оглянулся на тело, дважды выкрикнул что-то своим и начал пятиться. Остальные отходили вместе с ним. Мы не преследовали: за водой пришли все семьи, а ещё одна драка могла оставить у берега больше мяса, чем нам требовалось.

Молодой самец остался у воды. Я вытащил дротик и проверил наконечник. Кисть тем временем открывала одно яйцо, Длинный промывал бедро, Щёлк сидел рядом и всё ещё часто дышал. Язык первым подошёл к телу, коснулся крови на боку и понюхал пальцы. Затем посмотрел на меня и вытер руку о траву. До рта она на этот раз не дошла.

Вечером мы съели часть мяса. Крупные куски я срезал ножом, остальные работали обычными отщепами. Тело было почти таким же, как наши, но принадлежало чужой группе, а его родственники ушли. Хриплый добрался до разделки раньше детей и успел схватить свой кусок. Острая отняла половину и отдала младшей дочери Кисти. Старик оскалился, прижал остаток к груди и отполз подальше.

Щёлка больше заинтересовал чужой отщеп, найденный возле тела. Он положил его рядом со своим ядрищем, несколько раз провёл пальцем по краю, сравнил углы и убрал находку в сумку. Другая группа раскалывала камень немного иначе, и Щёлк решил разобраться сам. Несколько миллионов лет назад я бы после такого случая ещё неделю ходил за ним и проверял, не потерял ли он чужой камень.

К ловчим ямам я вернулся позже. При долгой работе без немедленной добычи родня по-прежнему быстро переставала заниматься общей задачей. Пока я показывал место и копал первым, взрослые помогали, а дети охотно выбрасывали землю наружу. Стоило мне уйти, как один начинал искать корни в отвале, другой затевал возню с ребёнком, третий ложился в тень. Приходилось оставаться рядом до тех пор, пока углубление не становилось достаточно большим, чтобы сородичи узнавали уже знакомую охотничью ловушку и понимали, зачем её заканчивать.

Первую яму мы выкопали на подходе к воде, где следы крупных стад проходили между двумя каменистыми выступами, но глубины не хватило: животное наступило краем, обрушило стенку и выбралось раньше, чем мы приблизились. Вторую я сделал глубже, однако сухая земля осыпалась внутрь за ночь. Третью стадо обнаружило заранее; несколько взрослых долго нюхали замаскированное место и обошли его по краю. Язык после этого решил, что проблема в маскировке, и принёс столько свежей зелени, что ловушку стало видно ещё лучше.

Рабочее место нашлось на другой тропе, которая спускалась к воде по плотному грунту между корнями и камнями. Мы расширили естественную выемку, углубили её и закрыли тонкими ветками с сухой травой. Ночью туда провалилось молодое рогатое животное с одним чуть загнутым в сторону рогом; я назвал его Косым Рогом, когда оно в очередной раз попыталось достать нас снизу. Ногу оно не сломало, но передняя конечность явно болела, а осыпающийся склон не позволял быстро выбраться.

Косой Рог не дал нам спокойно подойти. Он бился о стенки, опускал голову на любой силуэт сверху и снова пытался выбраться, хотя повреждённая передняя нога подламывалась. Щёлк однажды наклонился слишком близко, и животное неожиданно подпрыгнуло, едва не зацепив его по лицу. Щёлк отлетел назад, сел на землю и после этого держался от края на расстоянии. Длинный с Острой оставались сверху с копьями, пока я спустился с более пологой стороны и закончил охоту.

Рваное Ухо появилась раньше, чем мы закончили разделку, и села далеко от туши. Потом подошли ещё двое её родственников. Молодой самец несколько раз не выдерживал запаха и делал шаги к мясу. Старая самка каждый раз перехватывала его, кусала в бок и отгоняла назад. Он огрызался, садился, через некоторое время снова начинал красться. Рваное Ухо не двигалась с места, пока мы действительно не отошли.

Ямы приносили добычу только на маршрутах, где животные проходили достаточно регулярно, поэтому использовать их повсюду не получалось. Вода в скорлупе была полезна почти каждый день, а возможность дольше находиться вдали от источника заставила меня ещё раз проверить оружие для выстрела с дистанции.

С луком я экспериментировал в прежних жизнях и знал, чего можно добиться при хорошем дереве и подходящей тетиве. Нынешнее тело позволяло работать руками значительно лучше, чем тела моих далёких предков, но сильный лук требовал долго удерживать натяжение во время прицеливания, а затем отпускать тетиву без лишнего движения. У арбалета натянутая тетива удерживалась зацепом, поэтому нагрузку на руки можно было снять до самого выстрела.

Первый вариант получился тяжёлым и неудобным. Я закрепил короткую деревянную дугу поперёк ложа, сделал направляющую и примитивный спуск из твёрдого дерева и кости. Оружие стреляло, но каждый выстрел требовал слишком много возни: тетива тёрлась, крепление дуги приходилось поправлять, короткие болты летели хуже, чем мне хотелось, а сама конструкция занимала обе руки и мешала при быстрой ходьбе.

Около недели я таскал арбалет на обычные выходы и сравнивал его с копьём и дротиками. На мелкой добыче он только мешал, а по крупной обычный болт не давал достаточного преимущества. После промаха по небольшому рогатому самцу с расстояния, на котором дротиком я попал бы не хуже, уже собирался разобрать оружие и использовать дерево для других вещей.

Перед разборкой я решил проверить ещё один вариант и на следующий день смазал наконечник болта ядом. После этого оружию уже не требовалось глубоко пробивать крупное тело или сразу останавливать животное: если болт входил под кожу и оставлял состав в ране, дальнейший результат зависел прежде всего от дозы и времени. Я давно знал действие этого яда на крупной добыче; теперь нужно было проверить, способен ли тяжёлый короткий болт достаточно надёжно доставить его в рану с удобной дистанции.

Длинный нашёл большое стадо на открытой равнине с редкими низкими кустами. Среди взрослых выделялась крупная самка с белёсым пятном на левой стороне морды и сломанным концом одного рога. Я назвал её Белой Щекой. Она держалась возле середины стада, отгоняла молодых от выбранных пучков травы и при каждом подозрительном звуке поднимала голову раньше ближайших соседей.

Мы долго обходили стадо против ветра. Кисть и Круглая остались дальше с детьми, а каждый взрослый, отправившийся со мной, нёс немного воды в скорлупе; Язык получил свой сосуд только после того, как Кисть сама проверила обвязку и пробку. Острая шла впереди, Длинный читал следы, Щёлк нёс два простых копья, а я тащил арбалет и всё ещё сомневался, стоит ли он лишнего веса.

Подойти удалось ближе, чем ожидал. Стадо несколько раз поднимало головы, но ветер оставался в нашу сторону, а кусты скрывали движение. Белая Щека вышла немного вбок, оттолкнула плечом молодую самку и принялась кормиться отдельно. Я положил ложе на низкую развилку куста, дождался, пока она повернётся боком, и нажал спуск.

Болт вошёл высоко в заднюю часть корпуса. Белая Щека резко подпрыгнула, развернулась и несколько секунд смотрела прямо в нашу сторону, после чего вместе со стадом сорвалась с места. Сотни копыт подняли пыль, белёсая морда несколько раз мелькнула среди остальных и исчезла. Острая уже собиралась бежать вперёд, но я удержал её: сейчас выгоднее было не пугать раненое животное ещё сильнее и дать стаду уйти обычным темпом.

Мы двинулись по следу после небольшой паузы. Первые километры стадо держало хороший темп, отпечатки оставались хорошо различимыми, а Белая Щека никак не выделялась среди остальных. Через плечо давил ремень арбалета, ложе било по боку, и через несколько километров я снова начал прикидывать, на что можно будет использовать его дерево, если яд не сработает.

На четвёртом или пятом километре Длинный показал следы у сухого русла: одна особь сбилась с прямого движения, несколько шагов прошла боком и глубже продавила грунт правой задней ногой, после чего снова выровняла шаг. Мы продолжили идти тем же темпом, не пытаясь сокращать расстояние слишком быстро.

Через некоторое время стадо показалось на дальнем склоне, и Белая Щека уже шла в его хвосте. Между ней и основной массой появилось небольшое расстояние. Молодая особь несколько раз останавливалась рядом, потом убежала вперёд; Белая Щека тряхнула головой, ускорилась и снова сократила расстояние до остальных.

На первой длинной остановке все потянулись к воде. Кисть уже несколько недель заставляла взрослых пить понемногу, но Язык запрокинул сосуд слишком высоко, поперхнулся и пролил воду себе на грудь. Острая вырвала яйцо, сделала два небольших глотка и сунула обратно. Язык посмотрел на мокрую шерсть, на уходящий след стада и до следующей остановки держал сосуд обеими руками.

На седьмом или восьмом километре обвязка Языка зацепилась за сухую ветку. Он дёрнул плечом вместо того, чтобы остановиться, и скорлупа ударилась о камень. По стенке пошла длинная трещина, и вода сразу потекла наружу. Язык зажал повреждение ладонью, прижал яйцо к животу и замер, глядя на струйку между пальцами. Мы по очереди выпили то, что ещё можно было спасти. Остальное ушло в сухую землю.

С одним сосудом на всю группу пришлось бы сразу поворачивать назад, но остальные фляги сохранились. Язык больше ничего хрупкого не нёс, а Длинный молча передал ему одно из копий, чтобы освободившиеся руки хотя бы приносили пользу.

Белая Щека держалась дольше, чем я рассчитывал. На следующей остановке стадо уже ушло вперёд, а она стояла отдельно, широко расставив ноги и тяжело двигая боками. Увидев нас, самка сразу подняла голову, перешла на быстрый шаг, через несколько сотен метров побежала и снова приблизилась к стаду. Так повторялось несколько раз: после каждой остановки Белая Щека трогалась с места, как только мы появлялись позади.

Около десятого километра мы поднялись на небольшую гряду и увидели Белую Щеку ниже, уже без стада. На этот раз она не стала уходить. Самка опустила голову и пошла прямо на нас, быстро набирая скорость. Щёлк замешкался, Длинный отступил вбок, Острая выставила копьё и коротко выдохнула через зубы. Я оттянул её за плечо: ослабевшая добыча всё ещё весила намного больше любого из нас и могла закончить охоту одним ударом рогов.

До нас Белая Щека не дошла. Через несколько десятков шагов передние ноги сбились, она почти упала, выправилась и остановилась. Некоторое время самка стояла, тяжело дыша и глядя в нашу сторону, затем отвернулась и медленно пошла прочь. После этого случая я перестал считать арбалет бесполезным грузом.

Примерно после двенадцати километров стада уже не было видно. Белая Щека лежала в редкой траве. При нашем приближении она ещё попыталась подняться: передние ноги выпрямились, задние не удержали вес. Самка снова легла, мотнула головой и ударила рогом по земле. Когда Длинный обошёл её сбоку, я приблизился с другой стороны и закончил охоту копьём.

Пока остальные готовились к разделке, я проверил оставшуюся воду и прикинул дорогу до ближайшего знакомого источника. Запаса хватало на разделку и обратный путь. В прежние годы такой след пришлось бы бросить за несколько часов до того, как Белая Щека начала серьёзно отставать, а обычный болт с этой раной лишь потерялся бы вместе со стадом. Теперь нам хватило и воды, и времени дождаться действия яда.

Длинный поставил свою флягу в тень, прежде чем заняться тушей. Щёлк снял обвязку с плеча обеими руками и положил сосуд в траву, предварительно проверив место ладонью. Острая после возвращения отдала пустое яйцо Кисти, а через несколько дней сама ушла искать новую кладку. Даже Язык какое-то время снимал сосуд перед каждым привалом.

После этой охоты я укоротил ложе арбалета, поправил спуск, сделал новую тетиву и несколько одинаковых болтов. Обычными наконечниками почти не пользовался: с ядом мне была важнее надёжность попадания, чем большая глубина раны. Оружие всё ещё оставалось тяжёлым и медленным, но теперь за лишний вес я получал возможность довести до конца охоту после попадания, которое обычным болтом почти ничего бы не решило.

Успешная охота дала группе несколько спокойных дней и позволила мне заняться вещами, которые не помогали дожить до вечера. На каменистом склоне, где после редкого дождя вода промыла узкие борозды, я заметил небольшой красноватый кристалл. Он был полупрозрачным, с несколькими хорошо заметными ровными гранями, поэтому я остановился и поднял его. В человеческой жизни я, вероятно, назвал бы несколько возможных минералов и всё равно оказался бы неправ. За семнадцать миллионов лет точности не прибавилось. Я неплохо узнавал рабочие породы, руды и хорошие материалы для орудий, но геммологом так и не стал.

Красноватый кристалл отправился в сумку не из-за блеска: ярких камней вокруг хватало, а я собирал прежде всего то, что могло когда-нибудь оказаться драгоценным, редким или достаточно ценным для будущих обществ. До времён, когда такие камни станут менять на пищу, одежду или металл, оставались миллионы лет. Сейчас рядом со мной ходили родственники, один из которых недавно раздавил водяной сосуд собственным боком, поэтому практической пользы от находки в этой жизни я не ожидал.

Тайник находился примерно в половине дня пути от склона. Я заложил его не в этой жизни и уже не мог уверенно вспомнить, в какой именно жизни это произошло. Узкий выступ базальта закрывал неглубокую сухую щель, а три маленьких камня возле основания служили только моей подсказкой и со стороны выглядели случайно. Пришлось убрать наносы и несколько минут выковыривать плотную землю пальцами, прежде чем показалась плоская каменная крышка.

Внутри лежало около двух десятков небольших камней, и часть я уже не узнавал. Один зелёный кристалл когда-то показался достаточно перспективным, чтобы спрятать его, а сейчас я не помнил почему. Несколько красных гранёных обломков по-прежнему выглядели многообещающе. Один прозрачный кусок теперь оказался для меня обычным кварцем; я повертел его в пальцах и выбросил из тайника. Ошибки там тоже копились, просто сохранять уже распознанную не имело смысла.

Я добавил новую находку, закрыл нишу и восстановил камни. В Восточной Африке оставались сотни тайников, которые я ещё помнил; сколько успел забыть за тысячи местных жизней, определить уже не мог. Одни исчезли после смещения русел, другой накрыл оползень, несколько ниш раскопали животные. Где-то старый ориентир разрушало землетрясение, где-то поверхность перекрывали новые осадки или вулканический материал, а часть мест я находил снова через десятки тысяч лет и продолжал пополнять.

Пирамидки я искал упорнее тайников, особенно возле сухих навесов, гротов и устойчивых каменных ориентиров. За триста тысяч лет после жизни у далёкого озера мне попадалось много знакомых кладок. Почти всегда черепа уже не было или сохранившиеся кости были настолько старыми, что оставивший знак давно прожил и умер ещё множество раз.

Дважды за это время я снова рождался возле того озера, среди земель, где когда-то жил в широколицем теле. Там некоторые старые пирамидки сохранились лучше. Возле одной вместо привычного одиночного черепа лежало больше двадцати. Под другим навесом кости занимали целый участок: старые и свежие, расколотые и целые, обглоданные, крупные и маленькие. Кто-то продолжал приносить их туда поколение за поколением.

Что означали эти кучи для местных, выяснить было невозможно. Первоначальное значение могло исчезнуть уже у первых подражателей. Черепа могли приносить после смерти родича, после охоты, ради принадлежности к группе или просто потому, что так делали взрослые. Как бы они ни объясняли это сами, повторение не прекращалось: мы со Счастьем оставили знак друг для друга, а через сотни тысяч лет возле тех же камней продолжали появляться новые черепа.

В нынешней жизни свежего знака Счастья я не находил. Одна старая пирамидка стояла под сухим выступом в нескольких километрах от нашего обычного маршрута; череп рядом давно исчез. Я поправил верхний камень, проверил щели и ушёл. Для собственного ответа требовался череп тела, похожего на моё нынешнее. Тяжёлый широколицый череп соседей заставил бы Счастье искать меня среди совсем других тел.

До нового посещения этой пирамидки мы ещё раз встретили широколицых соседей возле полосы влажной земли. Они выдёргивали растения и долго пережёвывали плотные подземные части. Самый крупный взрослый имел тяжёлую нижнюю часть лица и поседевшую шерсть на плечах, поэтому в памяти он остался Седым.

Возле Седого держались четыре взрослые самки с детьми. Он не сидел вплотную к ним и не отбирал пищу, но всякий раз поднимался, когда молодой самец с края группы подходил к одной из самок слишком близко. Молодой постоянно держался на периферии, поэтому я называл его Краем. Он двигался быстрее старика и, возможно, уже мало уступал ему в силе, однако после нескольких тяжёлых шагов Седого каждый раз отходил первым, садился на прежнем месте и продолжал смотреть.

Самки при этом выбирали место сами. Одна крупная взрослая всё чаще кормилась ближе к Краю. Седой следил за ней, но не возвращал силой; он вмешивался, только когда молодой самец сокращал расстояние. Тогда старик шёл к сопернику, Край отходил, а самка оставалась там, где сидела. В прежней жизни среди такой родни я уже видел, как это происходило: старый центральный самец ещё сохранял силу, когда самки начинали проводить всё больше времени возле другого.

Среди детей выделялась маленькая девочка с клочком светлой шерсти на левом плече, которую я про себя называл Светлой. Она была младше большинства уже самостоятельных детёнышей и постоянно лезла туда, откуда её только что прогнали. Подросток отнял у неё кусок корня и толкнул. Светлая перекатилась по земле, поднялась и тут же вцепилась в его запястье обеими руками. Мать, тёмная от кистей почти до локтей, подошла через несколько секунд, оттащила дочь за талию и стала для меня Чернорукой.

Когда Светлая заметила нас, Чернорукая сразу посадила дочь за своё бедро. Девочка высунулась сбоку и продолжила смотреть. Седой поднялся между нами и самками, развернув тяжёлый корпус так, чтобы путь к детям проходил мимо него. Он не кричал и не делал выпадов. Просто переставлял ноги вместе с нами, пока Острая не опустила копьё. Еды тогда хватало, поэтому я увёл своих. Светлая ещё некоторое время двигалась вдоль края группы и выглядывала между взрослыми.

Через несколько недель сухой сезон стал тяжелее. Стада уходили дальше между водой и кормом, плоды на привычных деревьях закончились, а несколько участков с корневищами пришлось делить с соседними группами. Арбалет приносил пользу только при удачном подходе к добыче, ловчая яма дважды оставалась пустой, а третью крупные животные разрушили копытами, не провалившись. Несколько дней подряд нам просто не удавалось получить достаточно мяса.

В первый голодный день поведение почти не изменилось. На второй дети начали чаще тянуться к матерям и отбирать друг у друга мелкие находки. На третий Длинный сцепился со Щёлком из-за куска жёсткого корня, хотя обычно оба прекращали внутригрупповые драки после первых толчков. Кисть отдала свою часть младшему ребёнку и долго жевала тонкую кору, которую в хорошие дни проходила мимо. Острая ушла одна искать мелкую добычу и вернулась с пустыми руками. Язык увидел её сжатые губы и больше не крутился рядом.

Хриплый в эти дни по-прежнему двигался медленнее всех, но возле любой еды появлялся сразу. Круглая выкопала несколько клубней и принесла их детям. Старик оттолкнул одного ребёнка, схватил половину крупного клубня и прижал к груди. Круглая ударила его по руке. Хриплый показал зубы, отполз к камню и съел всё сам, пока она поднимала ребёнка и вытирала ему лицо.

Я смотрел на него дольше обычного. Хриплый заметил это ещё во время еды. Он перестал жевать, повернулся ко мне боком и придвинул свободную руку ближе к животу. Когда я отвёл взгляд, старик снова откусил от клубня, но сел так, чтобы между нами оставался камень. Он не мог знать, что именно я собираюсь сделать, но моего внимания ему уже хватило, чтобы насторожиться.

На следующий день мы нашли небольшую тушу, уже почти полностью разобранную Рваным Ухом и её родственниками. Падальщики встретили нас хриплыми криками и щёлканьем челюстей, но после нескольких выпадов копья отошли, оставив совсем немного мяса. Хриплый проглотил свою долю раньше, чем Кисть успела закончить детскую. Ночью младший ребёнок Острой долго тянулся к её груди, хныкал и уснул только под утро, прижавшись к животу.

Утром Хриплый чесал бок о камень на краю стоянки, когда я направился к нему с копьём. Старик сразу прекратил движение, перевёл взгляд с моего лица на оружие и медленно выпрямился, хотя в последние месяцы старался лишний раз не вставать. Шерсть на плечах приподнялась, губы ушли назад, открывая зубы.

Хриплому хватило моего копья и того, как я обходил камень. Он сместился так, чтобы держать препятствие между нами, а затем внезапно рванулся вперёд и попытался схватить древко. Я подал копьё ему навстречу и попал под ключицу. Хриплый закричал, вцепился в древко обеими руками и потянул на себя; я отпустил оружие, обошёл его сбоку и ударил тяжёлым камнем по виску. Старик упал и после нескольких судорог затих.

Острая стояла в нескольких шагах. Когда копьё вошло Хриплому под ключицу, она подалась вперёд, но остановилась. Потом посмотрела на ребёнка, спавшего возле Кисти, и осталась на месте. Длинный приблизился, втянул запах крови и не сделал следующего шага. Щёлк смотрел на тело дольше всех. Затем ушёл к камням, принёс острый отщеп и положил возле моей руки. После этого никто из взрослых не попытался остановить разделку.

Разделывать Хриплого оказалось проще, чем крупную добычу. Я работал ножом, Щёлк помогал отщепом, Кисть уносила куски детям. Несколько взрослых сначала держались в стороне, но Острая первой взяла мясо, а вскоре рядом сел Длинный. Язык долго нюхал свой кусок, на этот раз не пытаясь пробовать кровь пальцем, и начал есть. Через час большая часть пригодного мяса уже была распределена.

Я ел вместе со всеми. На одном из кусков осталась редкая серая шерсть с плеча, которую дети ещё недавно дёргали, убегая от щёлкающих зубов Хриплого. Я срезал шерсть ножом, отдал чистое мясо ребёнку Кисти и взял следующий кусок. Возле головы уже сидел Щёлк и отделял нижнюю челюсть, стараясь не повредить череп.

После разделки я сохранил череп. Щёлк решил, что в нём осталось что-то съедобное, и потянулся рукой, но я остановил его и позже очистил кость от мягких тканей. Затем отнёс череп к старой пирамидке под выступом, сложил рядом новую небольшую кладку и закрепил его между верхними камнями. Череп Хриплого подходил для знака: моё нынешнее тело было таким же, как у взрослых самцов нашей группы. Если Счастье найдёт пирамидку достаточно свежей, она поймёт, среди каких тел меня искать.

Мяса Хриплого хватило ненадолго, и через два дня группа снова искала пищу почти без перерыва: след большого стада мы потеряли после смены ветра, небольшой источник оказался занят другой семьёй двуногих, а в одном из яиц треснула пробка и вода вытекла в сумку Кисти. Острая вернулась к старой кладке больших птиц и нашла только скорлупу и вытоптанное место. Чёрный с Пыльной уже увели подросших птенцов далеко от прежнего участка, и в нашем состоянии тратить силы на поиски было бессмысленно.

Широколицых соседей мы снова встретили у полосы зелёной растительности возле мелкой воды. Седого я узнал по светлым плечам, Край держался дальше обычного, а Светлая сразу заметила нас и запрыгала возле Чернорукой, пытаясь выглянуть из-за её бедра. В прошлую встречу я увёл своих, потому что еды хватало; теперь отступать не собирался.

У широколицых была пища: несколько самок выдёргивали толстые корневища из влажной почвы, подростки жевали стебли, один ребёнок держал крупный клубень; кроме того, после убийства любого взрослого оставалось достаточно мяса, чтобы нападение имело для голодной группы прямой смысл. Седой оставался опасным противником, но у нас были длинные копья, дротики и арбалет, а после нескольких голодных дней риск нападения уже не казался чрезмерным.

За низкой грядой я показал Длинному обходить справа, а Щёлку и двум другим самцам — держаться рядом со мной. Кисть, Круглая и несколько матерей остались дальше с детьми. Острая отказалась уходить назад и встала возле Длинного; спорить я не стал, потому что она дралась лучше большинства самцов и правильно держала длинное копьё.

Широколицые заметили движение почти сразу. Седой поднялся, тяжело переступил через влажную землю и вышел вперёд, самки подтянули детей ближе. Край сделал несколько шагов к центру группы, но остановился сбоку от старого самца. Одна взрослая самка закричала и ударила ладонями по земле. Чернорукая прижала Светлую к ноге, но девочка через мгновение снова выглянула из-за её бедра.

Я выбрал целью Седого: если крупный защитник ослабеет, остальным будет труднее удерживать нас на расстоянии. Прижав переднюю часть ложа стопой, я натянул тетиву обеими руками и закрепил её на зацепе; болт уже был смазан ядом. Пока я заряжал оружие, Седой двигался вдоль своей группы и разворачивался к каждому нашему самцу, который подходил ближе. Когда Длинный показался справа, старик рванулся к нему, заставил отступить и снова вернулся к самкам.

Я поднял арбалет и дождался, когда Седой остановится боком. Между нами оставалось открытое пространство; самки и дети двигались за его спиной, но в тот момент, когда палец начал давить на спуск, линия до взрослого самца была свободна.

Седой дёрнулся вперёд навстречу выпаду Острой в тот же миг, когда Светлая выскочила из-за Чернорукой. Тетива уже отпустила болт, и он шёл по той линии, где мгновение назад находился только взрослый самец.

Болт попал Светлой в бок. Девочка развернулась от удара, села на землю и несколько секунд смотрела на торчащее древко, затем осторожно поднесла к нему пальцы и сразу отдёрнула руку. Чернорукая с криком бросилась к дочери. Седой пошёл на нас, Край наконец приблизился к нему, и столкновение сразу стало общим.

Арбалет я бросил и перехватил копьё. Седой добрался почти до Щёлка, ударил его плечом и сбил с ног; Острая ткнула старика в бок, Длинный ударил древком по руке, ещё один самец зашёл сзади. Край прыгнул на Острую и получил наконечник в бедро. Самки широколицых тоже вступили в драку: одна вцепилась зубами в предплечье Длинного, другая бросала камни и одновременно оттесняла детей к зарослям.

Светлая сумела подняться с торчащим в боку болтом и сделала несколько быстрых шагов за Чернорукой, но почти сразу остановилась и покачнулась. Мать вернулась, схватила её за руку и потянула к отступающим. Девочка прошла ещё немного, затем ноги подогнулись. Чернорукая присела возле неё, оскалилась на приближающегося Языка и так резко ударила ладонью по земле, что он остановился без моей команды.

Седой тем временем продолжал драться. Его тяжёлое тело выдержало несколько уколов, и старик даже успел схватить копьё Щёлка и дёрнуть на себя; Щёлк отпустил древко вовремя. Острая воспользовалась открытым боком и вогнала обожжённое остриё под рёбра, Длинный ударил с другой стороны. Седой опустился на колено, попытался снова подняться и получил ещё один укол в грудь.

После падения Седого Край первым начал отходить, и за ним побежали две самки с детьми. Чернорукая осталась над Светлой, кричала и бросалась на каждого, кто приближался. Другая взрослая самка дважды возвращалась, хватала её за плечо и тянула к остальным; только на третьей попытке Чернорукая уступила, ещё несколько шагов отступала лицом к нам, затем развернулась и побежала следом за своей группой. Светлая осталась лежать там, где мать не смогла унести её.

Пока остальные сходились к телу Седого, я подошёл к Светлой. Она дышала часто и неглубоко. Болт вошёл не туда, куда я целился, но достаточно глубоко; когда я осторожно вытащил его, на наконечнике осталась кровь. Такая рана сама по себе могла оказаться не смертельной, однако яда на болте было достаточно для взрослого крупного животного.

Светлая следила за моими руками и копьём. Попыталась отползти, ладонь скользнула по земле, тело почти не сдвинулось. Некоторое время она искала глазами Чернорукую и отступавших родственников, затем перестала следить за ними. Губы оставались оттянутыми, грудь двигалась быстро, а взгляд остановился на моём лице.

Светлая подняла руку не сразу. Пальцы несколько раз согнулись, прежде чем один выпрямился. Этим пальцем она коснулась своего лба, задержала руку и потянулась ко мне; я остался на месте, и кончик пальца коснулся моего лба. После этого рука соскользнула на землю. Через несколько секунд Светлая перестала дышать.

А потом я пошел и повесился на ближайшем дереве. Я в первый раз убил себя, после того, как осознал - таким образом от череды перерождений не избавиться.

Научный комментарий

Афар около 2,6 миллиона лет назад

Афарская впадина на северо-востоке Эфиопии входит в систему Восточно-Африканского рифта и содержит одну из самых длинных палеоантропологических последовательностей мира. Леди-Герару расположен в нижней части долины Аваша, между хорошо известными районами Хадар–Дикика к югу и Ворэнсо-Милле–Милле-Логья к северу. Эти местонахождения принадлежат одной большой рифтовой области, но сохраняют разные участки древних бассейнов, русел, озёрных берегов и вулканогенно-осадочных последовательностей. Вулканические туфы и базальты позволяют связывать отдельные находки с хорошо датированными горизонтами.

Ископаемый материал Афара возрастом между 3,0 и 2,5 миллиона лет долго оставался особенно редким. Новые материалы Леди-Герару существенно заполнили этот пробел. В 2025 году были опубликованы находки, подтверждающие присутствие Homo в Леди-Герару примерно 2,78 и 2,59 миллиона лет назад и Australopithecus примерно 2,63 миллиона лет назад. Австралопитековый материал представлен главным образом зубами и пока не отнесён к определённому виду: по морфологии он отличается и от Australopithecus afarensis, и от известного материала Australopithecus garhi. Следовательно, около 2,6 миллиона лет назад в Афаре одновременно существовали по меньшей мере ранний Homo и поздний Australopithecus.

В 2026 году был описан Paranthropus из Милле-Логья. Частичная нижняя челюсть MLP-3000 происходит из озёрных отложений Серайту; её стратиграфическое положение даёт оценочный возраст около 2,6 миллиона лет, а более широкий диапазон датировки местонахождения составляет приблизительно 2,9–2,5 миллиона лет. Это первая надёжно описанная находка Paranthropus в Афаре и одна из древнейших находок рода вообще. Она показывает, что Paranthropus уже в ранний период был распространён шире, чем следовало из прежней географии находок, и существовал в Восточной Африке одновременно с другими линиями гоминин.

MLP-3000 сохраняет признаки, характерные для раннего Paranthropus: массивную нижнюю челюсть, крупные задние зубы и пропорции зубного ряда, отличающие его от Australopithecus и раннего Homo. У более поздних восточноафриканских представителей Paranthropus жевательный комплекс становится ещё выраженнее. При этом мощные челюсти и крупные коренные зубы не означают обязательного питания одной исключительно твёрдой пищей. Современные исследования изотопов и микроследов износа показывают, что пищевая экология Paranthropus была сложнее старой схемы узкого «специалиста по твёрдой пище».

Открытая, но не пустынная среда

Милле-Логья охватывает отложения приблизительно 2,914–2,443 миллиона лет назад. Геология района фиксирует перемещение и перестройку Хадарского озёрного бассейна: в Серайту существовали озёрные и приозёрные условия, включая глубоководные фазы, береговые участки и периоды изменения уровня воды. В фауне присутствуют бегемотовые, крокодилы, рыбы и водные птицы, поэтому позднеплиоценовый Афар этого времени нельзя представлять как сплошную сухую равнину без постоянной воды.

В ламинированных глинах озёрной толщи Серайту сохранились растительные фрагменты, а в более грубозернистых прибрежных фациях местами встречаются ризолиты — следы корней в древнем грунте. Это подтверждает растительность непосредственно по краям озёрной системы. Конкретный таксон высоких полых прибрежных растений для этих слоёв не установлен.

Одновременно более молодые комплексы Милле-Логья заметно отличаются от более древней фауны Хадара. Гафура, датируемая примерно 2,9–2,8 миллиона лет назад, ещё во многом напоминает хадарские комплексы. В Серайту, приблизительно 2,8–2,6 миллиона лет назад, и затем в Урайтеле, около 2,5–2,4 миллиона лет назад, возрастает доля полорогих, а лошади становятся многочисленнее свиней. Особенно много Alcelaphini — группы полорогих, обычно связанной с открытыми травянистыми местообитаниями. Авторы исследования Милле-Логья интерпретируют эту смену как локальную фаунистическую перестройку в сторону более открытых условий.

Изотопные и фаунистические данные по нижнему Авашу также показывают увеличение роли C4-растительности в позднем плиоцене. Это соответствует расширению травянистых участков и большей сезонности, но не означает непрерывного превращения всей территории в пустыню. Озёрные берега, русла, влажные низины, участки кустарника и древесной растительности сохранялись рядом с открытыми пространствами. На масштабе тысяч и десятков тысяч лет положение берегов и русел неоднократно менялось из-за сочетания климата, тектоники и перестройки рифтовых бассейнов.

Глобальный фон этих изменений связан с длительным похолоданием позднего плиоцена и усилением оледенения Северного полушария около 2,7 миллиона лет назад. Современные климатические модели связывают этот переход с совместным действием снижения атмосферного CO2, орбитальных циклов и долговременных изменений океанической и атмосферной циркуляции. Оледенение не возникло одновременно во всех северных районах, а африканские влажные и сухие фазы продолжали чередоваться. Для Восточной Африки важен общий результат: в ряде бассейнов усиливались сезонность и аридность, а вслед за растительностью менялись сообщества крупных млекопитающих.

Крупные травоядные

В Милле-Логья полорогие являются самой многочисленной группой среди определимых крупных млекопитающих; за ними по количеству следуют лошади и свиньи. Среди полорогих представлены Alcelaphini, Reduncini, Bovini, Aepycerotini, Antilopini и Tragelaphini. Такое разнообразие объединяет формы, предпочитавшие открытые травянистые пространства, животных влажных участков и виды, использовавшие более смешанный корм.

В Милле-Логья многочисленны остатки гиппарионов — трёхпалых лошадей позднего плиоцена, хорошо приспособленных к передвижению по открытому грунту. В той же фауне известны жирафовые, носороговые, хоботные, верблюдовые и бегемотовые. Среди носорогов определены Ceratotherium, связанный преимущественно с пастбищным питанием, и Diceros, использовавший больше листьев и смешанного корма. Такое сочетание соответствует мозаичной среде, где открытая травянистая местность соседствовала с водоёмами и участками древесной растительности.

Высококоронковые зубы у многих пастбищных млекопитающих повышают срок службы зубного ряда при постоянном употреблении абразивной пищи. Низкая трава несёт на себе пыль и минеральные частицы, а сама растительная ткань содержит фитолиты; при длительном кормлении это создаёт значительный износ. Поэтому различия в высоте коронок и строении зубов хорошо отражают разные способы использования одной и той же неоднородной среды.

Хищники и падальщики

Хищная фауна Милле-Логья представлена хуже травоядной, однако находки подтверждают присутствие нескольких разных форм. Часть посткраниальных костей относится к Hyaenidae. Два метаподиальных элемента и зуб принадлежат крупной кошке, предварительно определённой как cf. Dinofelis; отдельная лучевая кость принадлежала кошке примерно сервалового размера. Такой набор не позволяет восстановить всю хищную гильдию, но показывает присутствие как крупных кошачьих, так и гиеновых рядом с многочисленными стадами травоядных.

Открытая местность меняет условия охоты и поедания туш. Короткий бросок из укрытия, более длительное преследование, ожидание возможности отнять добычу и переработка остатков требуют разных сочетаний телосложения и поведения. В богатых позднеплиоценовых сообществах Восточной Африки одновременно существовали хищники с различными стратегиями, а концентрация крупных животных у воды создавала места особенно высокой конкуренции.

Крупные наземные птицы и яйца

В составе птиц Милле-Логья непосредственно определены крупный страус и представитель Anatidae. Крупного страуса исследователи предварительно связывают с Struthio asiaticus. Таким образом, очень крупная нелетающая птица непосредственно подтверждена в фаунистическом комплексе Милле-Логья.

Современный африканский страус Struthio camelus даёт представление о механических возможностях такого плана строения. Взрослые птицы могут превышать два метра высотой и весить около 90–130 килограммов; самцы обычно имеют контрастное чёрно-белое оперение, самки — серо-бурое. Длинные задние конечности способны наносить очень сильные удары. На каждой ступне два пальца, один из них значительно крупнее и несёт мощный коготь. Гнездо располагается на земле, а взрослые птицы участвуют в насиживании и защите кладки и молодняка.

Яйца современных страусов отличаются большой вместимостью и толстой скорлупой. Средний объём яйца составляет примерно 1,3 литра, а морфометрические исследования дают среднюю толщину скорлупы около 1,8 миллиметра. Целая скорлупа хорошо переносит распределённую нагрузку, но уязвима к сильному локальному удару и к трещинам. Такой набор свойств позволяет одновременно получить большой закрытый объём и объясняет, почему сосуд из целого яйца остаётся полезным только при достаточно аккуратном обращении.

Каменная технология около 2,6 миллиона лет назад

В Бокол-Дора 1, на территории исследовательского района Леди-Герару, найден крупный комплекс систематически расколотых каменных орудий, заключённый между датирующими горизонтами примерно 2,61 и 2,58 миллиона лет назад. В комплексе присутствуют ядрища, отщепы и продукты последовательного скалывания. По количественным и технологическим признакам комплекс ближе к Олдуваю, чем к более древней индустрии Ломекви 3.

Бокол-Дора 1 датируется непосредственно интервалом около 2,6 миллиона лет назад, когда в Афаре уже существовала регулярная технология намеренного получения острых отщепов. При этом установить единственного изготовителя по археологическому комплексу невозможно: в близком временном интервале в регионе присутствовали Homo и Australopithecus, а находка MLP-3000 показывает, что Paranthropus также достиг Афара примерно к этому времени.

Афар и обсидиан

Афарская впадина и Главный Эфиопский рифт относятся к областям интенсивного вулканизма. В Эфиопии известно много геологических источников обсидиана; значительная их часть связана именно с Афаром и Эфиопским рифтом. Обсидиан представляет собой вулканическое стекло, которое при контролируемом ударе даёт очень острые края, но одновременно остаётся хрупким и чувствительным к направлению и силе скалывания. Геоархеологические исследования показывают использование эфиопского обсидиана в каменных индустриях уже в раннем каменном веке, хотя особенно массовым сырьём он становится значительно позднее.

Палеогеография и сохранность ориентиров

Афар формируется в зоне активного растяжения земной коры. Разломы, вулканизм, проседание отдельных блоков и перемещение центров осадконакопления постоянно меняли местный рельеф и гидрографию. В Леди-Герару и Милле-Логья хорошо прослеживаются вулканические туфы, озёрные отложения, флювиальные толщи и поверхности размыва. Поэтому на больших промежутках времени устойчивые скальные выступы и базальтовые гряды могли сохраняться дольше отдельных русел и береговых линий, тогда как другие участки погребались осадками, размывались или смещались относительно водоёмов.

Такая геологическая обстановка одновременно благоприятна для датировки древних слоёв и плохо сохраняет мелкие поверхностные объекты на одном месте в течение сотен тысяч лет. Речные размывы, новые осадки, обвалы, тектонические смещения и вулканический материал неоднократно перекрывали или уничтожали древние поверхности. Сухие скальные навесы и защищённые ниши, напротив, относятся к тем местам, где кость и принесённые камни при удачном стечении условий способны сохраняться значительно дольше, чем на открытом грунте.