Глава 22. Черепа

Вид: Paranthropus sp.

Время: около 2,9 миллиона лет назад, поздний плиоцен

Место: Восточная Африка, территория современной западной Кении, Ньяянга, полуостров Хома

К утру я уже знал, где родился. Не по деревьям, не по запаху воды и даже не по тяжёлому тёмному силуэту горы, который проступил на востоке, когда небо начало светлеть. Я узнал место раньше, ещё ночью, по звёздам. За последние сотни тысяч лет мне случалось рождаться здесь столько раз, что некоторые изгибы берегов и сухие русла помнились лучше улиц города, в котором я когда-то прожил одну короткую человеческую жизнь.

Это была западная Кения, окрестности Хомы, мир озёрных заливов, невысоких холмов, сезонных ручьёв, влажных низин и открытых участков, где трава местами поднималась выше моей головы. По соседству жили разные гоминины. Я встречал здесь таких, как моя нынешняя родня, видел более лёгких соседей и несколько раз рождался среди тех, кто уже постоянно колол камень и лучше остальных сохранял новые навыки. Принадлежность к одному типу не делала группы союзниками. Чужая группа таких же, как ты, могла быть опаснее соседей другого типа, если вы одновременно пришли к одной воде или одному богатому кормовому участку.

В этой жизни мне досталось тяжёлое тело одного из широколицых местных гоминин. Широкое лицо, мощные челюсти и огромные коренные зубы определяли даже то, как приходилось жевать и как лежал язык во рту. Растительная пища, от которой человек XXI века через день стал бы искать что-нибудь посытнее, моему телу подходила прекрасно. Я ел мясо, когда оно было, и не испытывал перед ним никакого отвращения, но большинство моих сородичей относились к нему гораздо спокойнее. Пока вокруг хватало привычной еды, возня с тушей казалась им лишней.

Камни интересовали их примерно так же. Острый обломок мог пригодиться, чтобы вскрыть плотную оболочку, рассечь кожу или расколоть что-нибудь твёрдое. После окончания работы его почти всегда бросали. Я делал отщепы лучше, быстрее и предсказуемее, но почти никто не видел причины носить их с собой после окончания работы.

У меня были причины поступать иначе. К подростковому возрасту за плечом уже висела небольшая кожаная сумка, а вместе с ней я носил каменные отщепы, нож, несколько дротиков и деревянное копьё с обожжённым остриём. Для родни я тоже делал простые копья. Они терялись постоянно, поэтому сложных наконечников я на них не тратил: выбрать прямую палку, заострить конец и аккуратно подсушить его у огня было проще, чем потом искать дорогое составное оружие в траве.

Мне самому тоже пришлось вернуться к камню и дереву. Это раздражало только первые жизни в этом регионе. Потом я перестал воспринимать доступный материал как показатель собственного развития. Все прежние знания у меня сохранялись. Обсидиана рядом не было, меди, которую можно было бы добывать примитивными средствами и в разумном количестве, тоже. Без подходящей руды, топлива и нескольких последовательных операций я не мог изготовить металлический нож, сколько бы ни помнил о металлургии. Приходилось работать тем, что давала местность.

Первую пирамидку я нашёл ещё полуподростком. В тот день группа кормилась на склоне, где земля после дождей оставалась мягкой дольше, чем на открытых местах. Я ушёл выше обычного, проверяя сухие выступы скалы. В одной прежней жизни здесь был хороший навес, и мне хотелось убедиться, что он существовал уже сейчас. Знакомый каменный навес всё ещё существовал. Под ним было сухо, ветер почти не забрасывал внутрь листья, а у дальней стены лежали три камня, поставленные один на другой.

Я остановился так резко, что ремень сумки съехал с плеча. Сама кладка выглядела предельно простой. Любой зверь мог сдвинуть один камень, вода могла принести другой, но три подобранных размера, устойчиво сложенные в сухом месте, я уже слишком хорошо знал. Мы со Счастьем придумали этот знак не для красоты. Он должен был переживать нас и сообщать друг другу: я была здесь, я искала тебя, продолжай искать.

Никакого черепа рядом с кладкой не оказалось. Я долго осматривал пол, щели между камнями и сухую землю снаружи, хотя понимал, что за десятки лет небольшие кости могли унести звери, вода или другие гоминины. Потом достал из сумки заранее подготовленный небольшой череп, который таскал с собой именно ради такого случая. Мягких тканей на нём давно не осталось, внутренняя поверхность была очищена насколько возможно, а огонь высушил то, что ещё могло привлечь насекомых.

Рядом с её тремя камнями я сложил свои и положил череп между двумя пирамидками. Несколько минут сидел под навесом, перебирая общие жесты, которые повторял в каждой жизни: я, ты, раньше, потом, здесь, далеко, искать, ждать, знать, не знать. Язык без речи требовал постоянной тренировки. Стоило перестать им пользоваться, и тонкие различия начинали стираться даже у меня.

К группе я вернулся до темноты. Никто не заметил, что на сумке стало немного легче. К тому времени старый самец уже начал обращать на меня внимание, хотя угрозы во мне ещё не видел. Он был крупнее, тяжелее и пока без труда разгонял молодых самцов одним движением. Его поддерживали старые самки, много лет державшиеся возле него. Молодые относились к нему иначе. Они не бунтовали и не выбирали нового самца сознательно, но всё чаще оказывались рядом со мной.

Первой причиной перемены отношения стала будущая Хромая. Тогда она ещё не хромала и только выходила из подросткового возраста. Мы кормились у тихой заводи. Вода казалась почти неподвижной, лишь мелкая рябь расходилась от насекомых. Молодая самка зашла по щиколотки, потянулась к растениям у самой кромки и вдруг исчезла вниз так быстро, что я сначала увидел только всплеск и её руку, ударившую по воде.

Крокодил развернул её боком и потащил глубже. Самки вокруг заорали и отпрянули. Старый самец рванулся к воде, но остановился на самом краю, когда из мути показалась широкая спина хищника. Я успел снять копьё и войти в воду раньше, чем успел испугаться по-настоящему.

Одного удара для спасения самки оказалось недостаточно. Первый укол пришёлся в основание шеи, но крокодил только дёрнулся и сильнее закрутил самку. Второй удар я нанёс сбоку, стараясь не попасть в неё. Когда пасть разжалась, я схватил девушку за запястье и потянул назад, одновременно упираясь копьём в морду хищника. Несколько самок наконец подскочили и ухватились за её ноги. Мы вытащили её на грязь, а крокодил остался у берега, тяжело двигая хвостом и постепенно затихая.

Нога у самки была изуродована. На бедре и голени зияли глубокие проколы, один палец на стопе держался на лоскуте кожи. Первые дни она почти не вставала и кусала меня каждый раз, когда я промывал раны или вытаскивал забившуюся грязь. Иногда от боли она визжала так, что остальные самки прибегали и оттаскивали меня, решив, что я её мучаю. Приходилось снова подбираться, показывать ей воду, чистую ткань, собственные руки и отрицание опасности.

Несмотря на тяжёлые раны, молодая самка выжила. Через несколько недель стала передвигаться вместе со всеми, сильно припадая на повреждённую ногу. С тех пор, когда кто-нибудь из взрослых самцов пытался теснить меня возле пищи или самок, Хромая оказывалась рядом раньше остальных. Она уже не могла драться так же быстро, как прежде, но кусалась с редким упорством.

Через сезон крупный орёл едва не унёс детёныша другой молодой самки. Птица ударила сверху почти бесшумно, подняла ребёнка над травой и только тогда мать закричала. Дротик я бросил почти без подготовки. Он попал в бок, орёл дёрнулся и разжал лапы. Детёныш упал с небольшой высоты, сильно ушибся, но остался жив. Мать после этого несколько дней не выпускала его из рук, а когда он снова начал бегать, стала кормиться рядом со мной даже тогда, когда её прежние подруги оставались возле старого самца.

Следующим важным эпизодом стала плодовая лощина. Я помнил её по другой жизни и по другому руслу ручья, но форма холмов почти не изменилась. Когда обычные кормовые места начали пустеть, я повёл группу в сторону, которую старый самец явно считал неправильной. Сначала за мной пошли Хромая и две молодые матери. Старик остался со своими самками, но спустя некоторое время всё же двинулся следом. В лощине деревья и кусты были покрыты зрелыми плодами, а следов других гоминин почти не было. Несколько дней группа ела там без борьбы и дальних переходов.

Последним толчком перед расколом стало половодье. После сильных дождей привычный брод превратился в широкую полосу бурой воды. Старые самки всё равно тянулись к нему, потому что переходили здесь много раз. Я увёл молодых вверх по течению к месту, где в прошлой жизни лежал огромный ствол. Огромный поваленный ствол всё ещё лежал поперёк воды. Перебираться по мокрой коре было неприятно, детёнышей приходилось переносить, но никто не оказался в воде. Когда старый самец увидел нас уже на другом берегу, ему пришлось развернуть своих и повторить наш путь.

К моменту раскола я не сомневался, что он приближается. Молодые самки всё чаще кормились вокруг меня, старые держались возле прежнего самца, а пятеро взрослых одиночек, обычно следовавших за группой на расстоянии, перестали скрывать возбуждение.

Началось всё из-за места у плодов. Одна старая самка вытеснила молодую от дерева, та вернулась и ударила её. Через несколько секунд сцепились уже четверо. На визг за несколько секунд сбежалась почти вся группа. Молодые налетали на старых, старые отвечали укусами, матери одновременно дрались и утаскивали детёнышей из-под ног. Хромая вцепилась зубами в плечо крупной старой самке и повисла на ней, пока та не свалила её ударом.

Старый самец сидел в стороне и смотрел. В первые минуты он даже продолжал жевать и почти не реагировал на происходящее. Потом одна из старых самок подбежала к нему, несколько раз коснулась груди и вернулась в драку. Он медленно поднялся, рявкнул на молодых и сделал два шага вперёд, но настоящей ярости в нём не было. По его движениям было видно, насколько сильно он устал.

Периферийные самцы, наоборот, обезумели от возможности. Двое сцепились между собой, третий начал демонстративно бить ладонями по земле, четвёртый гонял самого слабого вокруг дерева. На сам выбор самок они не лезли. Каждый пытался доказать, что именно его стоит выбрать следующим.

Один всё же прыгнул на меня. Я встретил его древком копья по виску, затем ударил по кисти, когда он попытался схватить оружие. Он отскочил, зашатался и больше не полез. Второй оказался настойчивее и получил древком в переносицу. Кровь пошла сразу, он сел на землю, зажав морду обеими руками, и на этом его участие закончилось.

К вечеру группа уже существовала в двух частях. Старый самец ушёл со старыми самками, частью подростков и несколькими детьми. Со мной остались восемь самок, двое подростков и молодняк. Пять взрослых одиночных самцов продолжили держаться поблизости, но ни одна из моих самок не позволяла им приблизиться настолько, чтобы перепутать их положение с моим.

Несколько месяцев я пытался расширить наши возможности. Каменная запруда на мелком рукаве реки удерживала рыбу прекрасно, простая ловушка тоже работала. Проблема была не в устройстве. Самки могли вытащить рыбу, могли разорвать её острым камнем и даже съесть. Но при наличии корней, трав, осок и другой привычной пищи они быстро теряли интерес. Через несколько дней запруда начала разрушаться, а чинить её без меня никто не стал.

Тогда же я вернулся к растению, которое встречал в прежних жизнях и всегда обходил осторожно. Я знал, что оно способно убивать через кровь. Точного, раз и навсегда готового рецепта у меня не было: сила менялась от растения к растению, от сезона к сезону, и в разных жизнях я пользовался им по-разному. Поэтому пришлось снова проверять всё на месте.

Я сделал плотные кожаные рукавицы, отделил работу с ядом от пищи и инструментов, которые постоянно трогали дети, и несколько дней проверял на пойманных грызунах разные варианты состава, известного мне по прежним жизням. Некоторые пробы давали слишком слабый результат, другие действовали заметно быстрее. Я наблюдал за животными и постепенно выбрал наиболее надёжный вариант для следующего испытания на крупной добыче.

Молодого бегемота я выбрал не потому, что хотел есть его целиком. Мне нужна была масса, на которой мышиная смерть переставала что-либо доказывать. Стадо выходило на кормёжку по одному и тому же маршруту. Я дождался, когда подросший детёныш окажется сбоку от матери, метнул обработанный дротик и немедленно ушёл за деревья.

Мать рванулась за мной, ломая кусты. Пришлось бежать дольше, чем я рассчитывал. Когда она вернулась к стаду, молодой уже двигался вместе со всеми. Я пошёл следом на расстоянии. Сначала молодой бегемот лишь начал отставать от взрослых. Потом несколько раз останавливался, тяжело переставляя ноги, снова догонял взрослых и опять отставал. Наконец лёг и уже не поднялся.

Разделывать тушу пришлось быстро, пока взрослые бегемоты не вернулись. Я вырезал и отбросил ткани вокруг раны, наконечник спрятал отдельно, а затем вскрыл брюхо. Мои сородичи подошли из любопытства. Несколько самок попробовали сырое мясо, одна оторвала небольшой кусок и съела полностью, но оживления, которое такая туша вызвала бы у прежней умелой группы, не было. Остальные вскоре вернулись к растительности у воды.

Я вырезал себе хороший кусок и поджарил его над огнём. Запах был знакомым и приятным только мне. Самки, которые ещё недавно пробовали сырое мясо, остановились в нескольких шагах. Хромая подошла ближе, втянула воздух, отдёрнула голову и раздражённо фыркнула. Я протянул ей небольшой кусок. Она посмотрела на него, снова понюхала и отошла. Остальные даже не попытались взять.

Результат опыта с ядом был полезнее результата с жареным мясом. Контейнер с густым составом я убрал глубоко в сумку и никому не показывал, как им пользоваться. Через несколько недель приготовленный яд действительно понадобился: чужую группу мы увидели на хорошем кормовом участке раньше, чем они нас. Чужаков было заметно больше, чем нас. Самцов тоже хватало, и несколько шли в центре вместе с самками, а не болтались по краям. При обычном соотношении сил нам следовало уйти, но я не захотел. Пока чужие приближались, я обработал собственные дротики и копьё, стараясь не касаться рабочей части даже через рукавицы. Остальным достались обычные обожжённые копья. Бета-самцы сначала держались сзади, но когда чужие начали теснить наших самок, выбора у них не осталось.

Первые минуты боя складывались для нас плохо. Один из чужих самцов сбил подростка, две самки сцепились и покатились по земле, Хромая получила удар в повреждённую ногу и упала. Я успел ранить одного противника дротиком, второго копьём и едва не лишился оружия, когда третий схватил древко обеими руками.

Яд не останавливал их сразу. Раненые продолжали драться, и какое-то время казалось, что я только зря потратил драгоценный состав. Потом первый самец неожиданно сел прямо посреди схватки. Попытался подняться, сделал несколько шагов и снова упал. Второй ещё преследовал одну из наших самок, когда у него начали подкашиваться ноги. Остальные не понимали, что происходит. Я понимал и продолжал ранить тех, кто подходил достаточно близко.

Численное преимущество чужой группы стало исчезать постепенно. Часть чужих погибла в самой драке, часть уже не смогла продолжать её после ран. Несколько оставшихся боеспособных самцов в конце концов убежали. Самки, оставшиеся без своих основных защитников, сначала держались отдельно, а через несколько дней часть из них начала кормиться рядом с нами. Мой гарем вырос почти вдвое.

Тела чужих самцов лежали на кормовом участке до вечера. Мои сородичи к мясу не притронулись. Даже те, кто ел молодого бегемота, обходили мёртвых сородичей с явным отвращением. Когда я начал отделять головы, несколько самок возбуждённо закричали, а одна из новых попыталась оттащить меня за плечо. Я отогнал её и продолжил.

Мне нужны были черепа, поэтому я выбрал девять. Очищал их не один день, оставлял там, где до остатков мягких тканей могли добраться насекомые, затем доводил работу огнём. Сородичи всё это время следили за мной настороженно. Ни один не пытался повторять. Когда черепа были готовы, я продел длинный кожаный ремень через глазницы и получил тяжёлую связку. Девять голов неприятно били по спине и бокам, зато обе руки оставались свободными.

Группу я оставил на богатом участке. Корма хватало, вода была рядом, бета-самцы не уходили. За два-три дня без меня ничего обязательного случиться не должно было. Я пошёл к каменным навесам и гротам, которые знал по прежним жизням. В первом подходящем месте сложил пирамидку и оставил череп. Во втором подходящем месте я повторил ту же последовательность. Потом нашёл ещё один сухой выступ, где дождь почти не доставал до дальней стены. К концу второго дня на ремне осталось четыре черепа, к середине следующего — два.

Последний грот сначала показался пустым. Я уже собирался уходить, когда увидел знакомую кладку у боковой стены. Каменная пирамидка сохранилась неожиданно хорошо. Рядом с ней лежали черепа. Их было столько, что сначала я допустил случайное скопление костей, принесённых зверями или водой. Подойдя ближе, увидел, что черепа складывали намеренно. Некоторые лежали аккуратно, другие были втиснуты сверху, несколько раскололись под весом последующих.

Я снял свою связку и начал разбирать кучу. До этого мне не приходилось держать рядом столько голов разных гоминин. В живых лицах различия сглаживались шерстью, кожей, движением губ и глаз. Здесь передо мной оставалась только кость. Один череп был тяжёлым, с массивной челюстью и огромными коренными зубами, почти такими же, как мои. Другой череп выглядел заметно легче и тоньше. Третий отличался формой лица и размером зубов настолько, что после нескольких сравнений я уже почти не ошибался.

Я раскладывал их перед собой по знакомым типам. Свои узнавались по огромным задним зубам и массивному жевательному аппарату. Черепа более лёгких соседей были менее специализированы. У третьей линии лицо и зубной ряд выглядели иначе, а черепная коробка относительно лица казалась несколько иной по пропорциям. Научных измерений у меня не было, да они и не требовались. Я годами видел живых обладателей этих голов.

Чем глубже я разбирал кучу, тем старше выглядели кости. В самом низу лежал сильно изменённый огнём череп из третьей линии — той самой, которая лучше остальных работала камнем. Следы старой обработки огнём были мне хорошо знакомы. Он находился там до того, как сверху начали складывать остальные.

Я сидел перед ним, держа кость обеими руками, когда услышал движение снаружи. Незнакомцы появились уже вооружёнными для возможного столкновения. У каждого была заострённая палка, принесённая с собой; у нескольких в руках были каменные орудия. Они увидели меня возле своей кучи и сразу начали угрожать. Передние самцы приблизились, выставив палки. Я медленно положил старый череп на землю и показал отрицание драки, затем открытые руки и согласие остановиться.

Мои простейшие жесты они поняли без заметных затруднений. Система отличалась в деталях, но основа была настолько близкой, что простые намерения передавались без труда. Агрессия не исчезла, однако они перестали приближаться сразу все.

Самый старый из них первым заметил два черепа на моём ремне. Он показал на них, потом на кучу и повторил движение требовательно, почти раздражённо. Я снял один череп и протянул ему. Старик принял его двумя руками. Вместо того чтобы бросить сверху, подошёл к куче, нашёл свободное место и аккуратно уложил туда. Затем отступил и посмотрел на меня.

Второй череп я снял сам. Повторил его действия насколько мог точно и положил к остальным. После этого общее возбуждение группы заметно изменилось. Палки не исчезли, но их перестали направлять прямо в меня. Я снова посмотрел на обожжённый череп внизу и на старика. Счастье действительно когда-то жила в этих местах. Возможно, среди этой самой группы или её непосредственных предшественников, только несколькими десятилетиями раньше. Точно определить время по костям я не мог, но это не выглядело следом, которому сотни или тысячи лет.

Когда группа собралась уходить, я пошёл рядом. Первое время мне не позволяли приближаться к самкам и детям. Кормиться приходилось на краю, спал я отдельно и любое быстрое движение рядом с взрослыми самцами вызывало поднятую палку. Поэтому я не пытался ускорять сближение с группой. Мне были нужны их маршруты.

Очень скоро я заметил отличие, которое важнее размера зубов. Хороший отщеп здесь после работы не бросали. Он осматривал кромку, мог ещё раз использовать её, уносил с собой ядрище. Если рабочий край становился неудобным, некоторые пытались снять новый скол. Не все делали это хорошо, но сама мысль о сохранении вещи уже существовала.

Через несколько месяцев я увидел ещё больше: группа целенаправленно отклонилась от обычного маршрута к руслу, где среди гальки было много подходящего камня. Они перебирали булыжники, били некоторые друг о друга, отбрасывали плохие и уносили лучшие. Прямо сейчас камни им не требовались. Они брали их потому, что потребуются потом.

Я долго наблюдал за стариками. Такое отношение к сырью могла когда-то усилить Счастье. Но с тем же успехом они могли додуматься до этого самостоятельно. Проверить происхождение этой привычки уже было невозможно. В их технологию я вмешивался постепенно и осторожно. Показывал, под каким углом удобнее ударить, как придержать ядрище, как получить более предсказуемый отщеп. Потом построил небольшую запруду на подходящем рукаве, позже показал ловушку для мелкой дичи. В этой группе меня копировали охотно. Через несколько дней один молодой самец попытался сделать запруду без меня. Получилось хуже, но он хотя бы пытался повторить последовательность.

Всё это время я продолжал искать Счастье. На старых местах стоянок попадались круги камней, изменённых огнём. Угля давно не было, земля перемешалась, но несколько таких мест выглядели слишком похожими друг на друга. Я не считал их доказательством. Потом в сухом углублении под скалой нашёл сломанный каменный наконечник.

Камень сам по себе ничего не значил. Значила обработка и форма основания. Он когда-то был частью составного копья, причём сделанного способом, которого среди нынешней группы я не видел. Я очистил его от земли, долго держал на ладони и убрал глубоко в сумку. Использовать этот обломок я не собирался.

Год среди них изменил моё положение. Первое время мне казалось, что пары образуются почти случайно, но постепенно стала видна закономерность. Самцы выясняли отношения между собой, самки — между собой, и обе лестницы существовали одновременно. Одна крупная самка могла без сопротивления отнять пищу у двух молодых, но уступала старой самке с порванным ухом; при этом её постоянный партнёр среди самцов занимал примерно такое же промежуточное положение.

Однажды молодой самец с белым шрамом на плече дважды проиграл более тяжёлому сопернику. После первого поражения его самка ещё ночевала рядом с ним. После второго она несколько раз подходила к победителю, садилась неподалёку и ждала, пока тот закончит есть. Через несколько дней прежняя пара практически исчезла. Белошрамый пытался вернуть самку угрозами, но она отвечала сама, а новый партнёр вмешивался только тогда, когда соперник подходил слишком близко. Никакого единственного вожака, распределяющего пары, не существовало.

Среди самок происходило то же самое. Молодая мать, потерявшая часть статуса после травмы кисти, всё чаще уступала пищу и место отдыха тем, кого раньше отгоняла. Её партнёр вскоре начал держаться возле другой самки, а она сама сблизилась с самцом, который прежде стоял ниже. Я наблюдал за этими перемещениями достаточно долго, чтобы перестать считать их случайными. Моё собственное положение среди самцов тоже росло за счёт вещей, которые я умел делать, но окончательно меня перестали считать просто терпимым чужаком только после взрослого бегемота.

Я ранил его отравленным копьём у воды и едва успел отойти. Взрослое животное не сравнивалось с молодым. Оно долго сохраняло силу, уходило далеко, несколько раз разворачивалось на преследователей. Группа шла за мной, сначала не понимая, зачем я продолжаю след. Потом бегемот начал останавливаться, тяжело дышать и наконец лёг.

Туша изменила отношение ко мне за один день. Мяса было столько, что ели все. Высокоранговая самка, которая прежде держалась от меня на расстоянии, вечером села рядом и позволила мне взять часть пищи из её куска. Два взрослых самца наблюдали за этим так напряжённо, что мне пришлось держать копьё под рукой. Я был полезен и опасен, но всё равно оставался существом другой линии.

Вскоре мы встретили чужую группу таких же широколицых гоминин, как я. Это была не моя старая семья, а совершенно чужая группа. Чужие сами начали угрожать у воды, и драка стала неизбежной. На этот раз я сражался рядом с теми, с кем прожил больше года. Они действовали иначе, чем мои первые сородичи. Не идеально и не как человеческий строй, но несколько самцов держались вместе, заострённые палки уже были в руках, камни не приходилось искать под ногами. Я ранил одного противника, сбил второго, вытащил молодого товарища из-под более тяжёлого противника и едва не получил камнем в висок.

В конце концов наша сторона одержала победу. После боя мои новые спутники разделали тела. То, что моя первая группа считала неприемлемым, здесь никого не остановило: мясо убитых ели. Головы отделяли и не бросали. Через некоторое время черепа поместили в муравейники, и я впервые увидел, что очищение костей у них стало частью устойчивого порядка действий.

Когда насекомые сделали основную работу, я развёл огонь, чтобы обработать черепа по-своему. Молодые особи сразу отпрянули от появившегося огня. Один подросток закричал и потянул за собой младшего. Несколько взрослых тоже держались на расстоянии. Старики повели себя иначе: самый старый из тех, кто когда-то потребовал у меня череп, подошёл первым. Взял длинную палку, насадил кусок мяса убитого и поднёс к огню. Ещё двое повторили за ним. Они поворачивали мясо, отодвигали его, когда пламя становилось слишком сильным, и снова приближали к жару.

Потом один старик нашёл прямую палку, взял каменный отщеп и начал заострять конец. Закончив, подержал древесину у огня и несколько раз повернул. Я не показывал ему ни одного движения, и после этого сомнений почти не осталось. Эти старики действительно могли застать Счастье живой. Когда-то они видели огонь рядом с ней и учились пользоваться им. Молодые уже боялись того, с чем старики обращались уверенно. Полезное знание сохранилось в нескольких головах и почти не перешло дальше.

Черепа после обработки понесли к знакомой пирамидке. За прошедший год я успел увидеть, насколько строго вся группа относилась к этому месту. Если череп сдвигался, его возвращали. Молодых отгоняли, когда те пытались играть камнями. Новые головы приносили именно сюда. Старик несколько раз поправлял кладку, хотя её устойчивость от этого почти не менялась.

Я всё равно решил вмешаться. По дороге нашёл другой сухой навес, не хуже первого. Сложил новую пирамидку и положил возле неё один из свежих черепов. Старый самец заметил моё новое сооружение первым. Он заорал, показал отрицание и старое место. Я ответил: другое, ещё, здесь, потом. Для простой драки нашего языка хватало, но объяснить, что пирамидок должно быть много и стоять они должны в разных местах, я не мог.

Он несколькими движениями руки разрушил мою кладку. Я схватил его за запястье, и этого оказалось достаточно. Через секунды на меня налетели сразу несколько бывших товарищей. Я оттолкнул одного, получил удар палкой по плечу, выронил копьё и увидел, как его подхватил другой. Дротики рассыпались, нож вылетел из руки. За оружием я уже не вернулся. Сумка оставалась перевешена через тело, и только её удалось сохранить.

Бежать по суше от группы, знающей местность не хуже меня, было бессмысленно. Единственным разумным путём отхода для меня оставалась река. Плавать к этому времени я умел очень хорошо. За множество жизней приходилось переправляться через реки, спасаться от паводков и добывать пищу в воде. Но течение оказалось сильнее, чем выглядело с берега. Оно унесло меня вниз настолько далеко, что через некоторое время я перестал узнавать ориентиры.

Крокодила заметил по глазам и едва успел изменить направление. Второй появился у самой отмели. Мне пришлось уйти обратно в глубину и проплыть ещё несколько сотен шагов по берегу, прежде чем нашлось место, где можно было выбраться.

На суше тело перестало слушаться. Я дополз до сухого песка и больше ничего не помнил. Очнулся от боли в боку: кто-то ткнул меня длинной палкой. Через несколько мгновений последовал ещё один тычок. Вокруг стояли более лёгкие гоминины, возбуждённо переговариваясь криками и жестами. Палки они явно подобрали здесь же: одна была кривой, другая покрыта свежими листьями, третья сломана на конце. Они не приближались вплотную и проверяли, насколько я опасен.

Судя по состоянию группы, сезон сейчас был хороший. Животы у детей не были втянуты, рядом валялись остатки плодов, взрослые не выглядели голодными. Ради мяса рисковать никто не хотел. Но чужой взрослый самец другого типа на их берегу оставался проблемой.

Крокодил появился прежде, чем они решили, что делать со мной. Он вышел из воды почти там же, где лежал я. Молодой самец стоял боком и заметил движение слишком поздно. Я увидел тяжёлый камень возле руки, схватил его обеими ладонями и поднялся навстречу хищнику. Первый удар пришёлся по верхней части головы, когда пасть уже раскрылась. Крокодил резко дёрнулся всем телом от удара. Вторым ударом я добил его, прежде чем он успел развернуться к воде.

Несколько секунд вокруг стоял такой шум, что я не различал отдельных криков. После гибели хищника незнакомцы наконец решились приблизиться. Один потянул тушу за хвост, другой схватил за заднюю лапу, ещё трое присоединились. Вместе мы оттащили крокодила от воды.

Сразу начались поиски острых камней. Они хватали любые обломки, пробовали провести краем по шкуре, бросали и брали другие. Толстая кожа крокодила почти не поддавалась случайным обломкам. Я нашёл подходящую гальку, несколькими ударами снял хорошие отщепы и раздал их тем, кто уже пытался резать.

С хорошими отщепами разделка сразу пошла значительно быстрее. Они быстро поняли пользу тонкой кромки, передавали отщепы друг другу, рассекали кожу и отделяли мясо. Но когда наелись, никто не забрал инструмент. Один отщеп остался в крови возле туши, другой бросили в песок, третий ребёнок подобрал, поиграл и швырнул в воду.

После года с прежней группой это было особенно заметно. После случившегося возвращаться мне фактически было некуда. Я не знал, насколько далеко меня унесло. К прежней группе идти не хотел, а моя старая родня находилась ещё дальше и прожила без меня больше года. У них почти наверняка давно был другой самец.

Я остался рядом с ними, и уже в первые недели увидел устройство группы, не похожее ни на мою первую семью, ни на прежних спутников. Здесь рядом двигались несколько небольших семей. Возле каждого взрослого самца обычно держались две-три самки с детьми. Они вместе переходили к новому корму, вместе устраивались на отдых и сообща реагировали, если соседний самец слишком настойчиво приближался к одной из самок.

Однажды две семьи одновременно пришли к дереву, на котором оставалось мало зрелых плодов. Самцы начали толкать друг друга, но почти сразу в драку вмешались их самки. Каждая группа действовала вокруг своего самца: одна самка кусала противника за руку, другая оттаскивала детёныша, третья не подпускала чужих к нижним ветвям. Победившая семья кормилась первой. Остальные члены большой группы наблюдали и не вмешивались, хотя спустя несколько часов все снова двигались одной массой к воде.

Через несколько недель молодая самка из проигравшей семьи стала всё чаще кормиться возле соседнего самца. Сначала её прогоняли его самки. Потом она начала чистить шерсть одной из них, стала ночевать ближе и постепенно перестала возвращаться к прежней семье. Её старый самец несколько раз угрожал новому, однако остальная группа не относилась к переходу как к нарушению общего порядка. Для меня этого хватило, чтобы понять: большая группа была союзом семей, а не единым гаремом.

Мне понадобились месяцы, чтобы перестать быть общим чужаком на краю. Я не лез к чужим самкам и не спорил за пищу, зато снова строил запруды, делал ловушки, показывал, как получать хорошие отщепы и выбирать прямые палки. Один подросток начал ходить за мной к камням и через несколько недель уже сам получал грубые сколы. Другой научился выбирать палку для копья, но бросал её после первой же удачной охоты. Некоторые показанные приёмы они запоминали, другие исчезали сразу после того, как пропадала непосредственная потребность.

Первая самка стала держаться возле меня после сезона, когда я несколько раз приводил её семью к воде безопасным маршрутом. Её прежний самец пытался отгонять меня, но самка возвращалась, а вскоре к ней присоединилась вторая. Мне пришлось один раз отбить нападение прежнего партнёра, после чего он ограничился угрозами. Так у меня появилась собственная маленькая семья внутри большой группы. Позже у обеих самок появились дети. Они знали меня с рождения, тянулись к сумке, пытались украсть камни и засыпали рядом с матерями. После этого я уже не воспринимал эту группу как временное убежище.

И всё же сравнение с прежней группой никуда не исчезало. Здесь хороший отщеп могли бросить, а в прежней группе его носили с собой. Здесь перед угрозой искали палку, а там приходили уже вооружёнными. Отдельный член нынешней группы мог быть сообразительнее отдельного представителя прежней, но в прежней группе больше полезных приёмов сохранялось и повторялось после первого удачного применения.

Через два года после моего бегства из старой группы мы встретились снова. Старых знакомых я узнал ещё издалека. Узнал старика, нескольких самок, шрам на плече молодого самца. Потом увидел оружие и остановился.

У одного самца было моё старое копьё. Другой нёс два моих дротика. Дерево потемнело, на одном древке появилась новая перевязка, но это были те самые вещи, которые я бросил, спасаясь от них два года назад.

Все взрослые уже держали заострённые палки. У части были камни и отщепы. Мои нынешние сородичи в этот момент только начали вооружаться: кто-то сорвал ветку, кто-то искал камень в траве.

Драка началась раньше, чем я решил, что делать. Убивать бывших товарищей я не хотел. Я слишком хорошо видел, что именно у них полезные навыки чаще сохраняются между поколениями. Но встать рядом с ними не мог. Здесь были мои самки и дети, а там меня могли убить просто потому, что я снова появился среди врагов. Я держался в стороне, оттаскивал молодняк и один раз сбил палкой бывшего товарища, который почти настиг одну из моих самок, но смертельных ударов не наносил.

Бывшие товарищи довольно быстро начали одерживать верх не потому, что каждый из них был сильнее, а потому, что они пришли подготовленными и действовали с оружием, которое не пришлось искать под ногами. Моя нынешняя группа вскоре начала беспорядочно разбегаться.

В суматохе троих их детей утащили с собой. Когда остатки нашей группы снова собрались, живы были только двое. Третьего уже убили и начали есть. Я смотрел на маленькое тело и вспоминал сына из прежней жизни. Того самого, которого у меня отняли и который мог бы стать самым способным существом своей группы, если бы прожил достаточно долго. Воспоминание было слишком точным, чтобы смотреть на двух оставшихся детей спокойно.

Тогда я окончательно решил вернуть двух оставшихся детей. Просто взять обоих и уйти не получилось бы. Они орали каждый раз, когда я пытался отвести их от остальных. Двое детей способны поднять на ноги всю группу, а взрослые легко догнали бы меня, пока я тащил сопротивляющихся пленников.

Тогда я вспомнил плодоносящую лиану, которую видел перед боем. Она росла недалеко от прежнего маршрута. На ветвях висели рыхлые гроздья небольших съедобных плодов. Я срывал кисти целиком и за короткое время собрал большую кучу, после чего использовал на них оставшийся у меня ядовитый состав. Хранить его после этого дня я не собирался.

Грозди я сложил вместе и позвал группу. После драки, бегства и нескольких часов без нормальной еды мои нынешние сородичи набросились на плоды сразу. Взрослые хватали кисти, дети лезли между ними и выдёргивали ягоды руками.

К куче одновременно побежали четверо детей: двое моих и двое похищенных. Я успел схватить похищенных — одного левой рукой, второго правой. Оба орали, кусались, выворачивались и тянулись к еде. Мои дети уже протискивались между взрослыми. Я дёрнулся к ним и остановился: чтобы схватить хотя бы одного, пришлось бы отпустить ребёнка, ради спасения которого я всё это устроил.

Один из моих сыновей обернулся на шум и посмотрел прямо на меня, сжимая в руке гроздь. Я рванулся ещё раз, но ребёнок под правой рукой почти выскользнул и побежал бы обратно к куче. Пришлось перехватить его обеими пальцами за предплечье и снова прижать к боку. Мой сын тем временем засунул в рот сразу несколько плодов.

Первые взрослые начали слабеть через несколько минут. Один сел, перестав жевать, затем лёг на бок. Самка рядом попыталась подняться и не смогла. Мои дети потерялись среди ног и тел, и я уже не видел, сколько они успели съесть. Через несколько минут крики сменились беспорядочным движением ослабевших взрослых. Никто больше не следил за мной, а два похищенных ребёнка всё ещё пытались вырваться.

Я ушёл с ними, не имея возможности вернуться к своим детям, пока группа оставалась возле отравленной еды. Оба сопротивлялись почти всю дорогу. Я менял хват, тащил одного на боку, второго за руку, потом снова обоих прижимал к себе, когда они пытались разбежаться. Их крики наверняка слышали далеко, но моя прежняя группа за нами не появилась.

Стоянку прежней группы я нашёл ближе к вечеру. Они заметили нас почти одновременно. Дети закричали ещё громче и рванулись вперёд. Я втащил обоих на открытое место, пытаясь не выпустить раньше времени. Первый камень я даже не увидел: удар пришёлся в лицо. Челюсть хрустнула, рот сразу наполнился кровью и обломками зубов. Я упал на колени, но ещё видел, как оба ребёнка вырвались и побежали к своим.

Второй камень ударил в голову. За столько смертей я научился отличать потерю сознания от конца жизни. Здесь ошибки не было: я умер.

Научный комментарий

Ньяянга находится на полуострове Хома в западной Кении, у современного залива Винам озера Виктория. Археологическая последовательность памятника охватывает приблизительно 3,04–2,58 млн лет назад; один из наиболее известных горизонтов относится примерно к 2,9 млн лет. Исследования показывают, что местная среда представляла собой сочетание травянистых и более древесных участков в мезической саванне, связанное с древним водотоком и источником пресной воды. На памятнике найдены останки бегемотов и других животных, а на костях зафиксированы следы обработки каменными орудиями. В общей фауне Ньяянги и полуострова Хома представлены бегемоты, полорогие, древние лошади, обезьяны, хоботные и крупные крокодилы; такое сочетание соответствует водоёмам, пойменным участкам, кустарникам и открытой растительности.

Позднеплиоценовая летопись гоминин Восточной Африки между 3 и 2,5 млн лет назад остаётся фрагментарной. В Ньяянге непосредственно подтверждён Paranthropus sp. Самые ранние общепринятые остатки Homo из Леди-Герару в Эфиопии датируются примерно 2,80–2,75 млн лет назад. Самые поздние хорошо датированные остатки Australopithecus afarensis относятся примерно к 3,0 млн лет назад. Эти даты показывают, насколько близко во времени существовали разные линии, хотя одновременное присутствие всех трёх непосредственно в Ньяянге ископаемыми остатками не доказано.

Каменный комплекс Ньяянги относится к раннему Олдуваю. В нём присутствуют ядрища, отщепы, изделия со следами ударного использования и свидетельства обработки как животных, так и растительных ресурсов. Особенно важны новые исследования сырья: значительная часть прочных камней, использованных для орудий, не встречалась непосредственно возле памятника. Кварцит, риолит и некоторые другие подходящие породы приносили с расстояний свыше десяти километров; для части кварцита ближайшие известные источники находятся примерно в тринадцати километрах. Это означает, что изготовители орудий знали распределение качественного сырья на большой территории, выбирали его и переносили туда, где собирались использовать. Сам таксон изготовителей пока установить невозможно.

В Ньяянге обнаружены два коренных зуба Paranthropus. Один найден на поверхности слоя, второй — непосредственно в раскопе рядом с олдувайскими орудиями и костями бегемота со следами разделки. Находка не доказывает, что Paranthropus изготовлял эти орудия, но и не позволяет исключить такую возможность. Она показывает, что представители этой линии присутствовали в непосредственном археологическом контексте раннего Олдувая. Почему два зуба оказались на памятнике и принадлежат ли связанные с ними действия Homo, Paranthropus или нескольким видам, неизвестно. Если после финала главы захочется объяснить и второго парантропа, остаётся только надеяться, что гибель первого не создала ещё одну местную традицию.

Череп и зубы Paranthropus заметно отличаются от более грацильных ранних гоминин. Для восточноафриканского Paranthropus характерны очень крупные премоляры и моляры с толстой эмалью, массивная нижняя челюсть, широкое лицо и развитые места прикрепления мощной жевательной мускулатуры. У разных австралопитеков и ранних Homo сочетание размеров зубов, массивности лица и пропорций черепной коробки иное. Большая серия черепов действительно позволила бы опытному наблюдателю, много лет видевшему живых представителей разных групп, уверенно замечать такие различия, хотя точное определение вида по отдельному повреждённому черепу потребовало бы гораздо большей осторожности.

Изотопные исследования более поздних представителей Paranthropus boisei показывают очень высокую долю ресурсов C4 в питании — вероятно, трав, осок или их подземных и стеблевых частей. Огромные жевательные зубы не означают, что этот гоминин обязательно специализировался на орехах или другой исключительно твёрдой пище. Сочетание изотопных данных и микроследов на зубах указывает на более сложную картину. Возможность эпизодического употребления животной пищи сама по себе не противоречит известной экологической пластичности ранних гоминин, но прямых данных о том, как конкретно Paranthropus Ньяянги относился к мясу или жареной пище, нет.

Надёжных свидетельств регулярного контролируемого использования огня в Ньяянге около 2,9 млн лет назад нет. При этом сильный нагрев способен изменять цвет, структуру и минералогические свойства камня и кости. Если локальный очаг существовал и камни подвергались повторному нагреву, часть таких изменений могла сохраняться значительно дольше золы и древесного угля. Одного визуального кольца камней, однако, недостаточно для археологического доказательства древнего очага: в реальных исследованиях требуются контекст и физико-химические признаки нагрева.

Acokanthera schimperi — восточноафриканское ядовитое растение, исторически использовавшееся в Кении для стрелочных ядов. В традиционных составах обнаружены карденолиды, включая аколонгифлорозид K, уабаин и родственные соединения. Они нарушают работу сердца и особенно опасны при попадании через рану в ткани и кровоток. Этнографические данные Восточной Африки подтверждают использование таких ядов при охоте на животных различного размера. Добычу после охоты с отравленным оружием употребляли в пищу; поражение связано прежде всего с попаданием токсина в организм через рану, а не с равномерным распределением по всей туше. Современный ареал A. schimperi охватывает Восточную Африку, в том числе Кению, но её присутствие непосредственно у Ньяянги 2,9 млн лет назад палеоботаническими находками не подтверждено.

Cissus rotundifolia относится к семейству виноградовых и встречается в Восточной Африке, включая Кению. Это лиана с небольшими съедобными плодами, собранными в рыхлые кисти, поэтому их можно срывать целыми гроздьями. Для художественной сцены она подходит как местный родственник винограда. Наличие современного вида в регионе не доказывает присутствие именно той же популяции у Ньяянги 2,9 млн лет назад, однако семейство и соответствующая жизненная форма экологически согласуются с восточноафриканской растительностью.

Геология полуострова Хома хорошо объясняет, почему каменное сырьё в главе имеет такое значение. Местные породы нередко уступали по качеству более прочному кварциту, риолиту, кварцу и кремнистым материалам, которые приходилось приносить из других районов. Обсидиан не был обычным доступным сырьём Ньяянги, а наличие знаний о металлах само по себе не решает проблему добычи и обработки руды. Для производства металлического оружия нужны подходящее месторождение, руда достаточной концентрации, топливо, контролируемый нагрев и последовательность операций. Поэтому использование дерева и качественного камня в данном регионе объясняется доступностью сырья, а не утратой технических знаний.