Глава 24. «Крылья»

Вид: Australopithecus africanus

Время: рубеж позднего плиоцена и раннего плейстоцена; точный возраст таунгского комплекса остаётся спорным

Место: Южная Африка, район Таунга, Гаапский уступ

1

С матерью в этой жизни мне повезло, и понял я это задолго до того, как научился нормально ходить. Для этого не понадобилось какого-то одного случая: пока я почти полностью зависел от неё, её отношение было видно в обычных ежедневных действиях. Быстрая почти никогда не оставляла меня на земле, если рядом начиналась ссора взрослых, отталкивала чужих детей, слишком настойчиво лезших трогать моё лицо, и дважды возвращалась за мной после того, как сама уже перебралась через неудобный участок склона. При этом терпением она не отличалась. Если я цеплялся за шерсть не там, где ей было удобно, получал короткий сердитый звук и сильную руку под спину; если мешал кормиться, меня без церемоний пересаживали на бедро или передавали одной из знакомых самок. Кличка появилась именно из-за того, что любое решение она принимала быстро и редко меняла его после первого движения.

Мы жили большой группой, но внутри неё хорошо различались меньшие семьи. Возле одного взрослого самца обычно держались две или три самки с детьми. Они спали рядом, чаще делились находками друг с другом, чем с соседями, и при перемещении старались не растягиваться слишком далеко. Таких семей набиралось около десятка. Общая группа могла разойтись по кормовому участку так широко, что крайних почти не было видно, а через несколько часов снова собраться у воды или возле удобных деревьев. Взрослые самцы терпели соседей, пока еды хватало и никто слишком настойчиво не лез к их самкам. Если интересы сталкивались, начинались демонстрации, толчки и короткие драки, после которых проигравший обычно просто уходил дальше. Никакого единственного хозяина над всеми не было.

У Быстрой кроме меня имелась старшая дочь, а рядом с ней чаще всего держался тяжёлый взрослый самец с широким лицом и старым шрамом на плече, поэтому я называл его Шрамом. Две другие его самки были настолько разными, что путать их не получалось даже в первые месяцы. Светлая спокойно терпела возле себя чужих детей и регулярно вычёсывала Быструю. Косая, у которой один глаз смотрел чуть наружу после старой травмы, могла ударить ребёнка за попытку приблизиться к найденному плоду и через десять минут сама полезть разбирать у него шерсть на спине. Их дети росли вокруг меня, старшие таскали малышей с места на место, вмешивались в игры и иногда получали от матерей за чрезмерное усердие.

Камни вокруг использовали без моего участия. Первый раз я увидел это с живота Быстрой, когда группа нашла остатки крупного животного. Один взрослый взял округлую гальку, несколько раз ударил ею по другому камню, выбрал один из отлетевших кусков и начал резать кожу. Работал грубо, несколько раз менял хват, но острый край получил намеренно и прекрасно понимал, зачем потратил на это время. Рядом другая самка повторила почти то же самое. Через полчаса оба отщепа лежали в грязи возле костей, а их владельцы уже ушли за остальными.

Так происходило постоянно: острый камень делали, когда он был нужен, пользовались им и почти сразу переставали им интересоваться. Хороший отщеп мог остаться возле разрезанной туши, у вскрытого толстого стебля или в нескольких шагах от места, где им скоблили кору. Иногда кто-нибудь подбирал вчерашний, если тот случайно попадался под руку, но специально возвращаться за ним почти никто не собирался. Мне такое отношение было знакомо. Чтобы после работы не бросить удачный отщеп, нужно было помнить о нём при переходе, не менять на первую попавшуюся еду и возвращаться за потерянным. Эти привычки у моей родни встречались значительно реже, чем само умение расколоть камень.

Пока моё участие сводилось к тому, что я смотрел и запоминал. Пальцы уже тянулись к хорошим камням, но тело ещё не позволяло сделать с ними ничего интересного, и вынужденная пауза меня вполне устраивала. В прошлой жизни я дошёл до яда и сложного оружия, а закончил её сам, затянув петлю на шее. После этого несколько месяцев полной зависимости от матери не казались потерей времени. У меня не было ни возможности, ни необходимости что-либо менять. Я просто рос внутри семьи, которая существовала без моих подсказок задолго до моего рождения.

2

К реке мы пришли после нескольких дней дождей. Вода здесь была всегда, и группа знала переправу: широкий каменистый участок, где в обычное время взрослому хватало нескольких шагов по дну и пары коротких переходов через более глубокие струи. Сейчас мутная вода закрывала почти все камни, а течение тащило ветки и обрывки растений. Взрослые долго ходили вдоль берега, заходили по колено, возвращались и только потом начали переправляться. Шрам прошёл одним из первых. За ним двинулись самки без маленьких детей, а затем те, кто нёс младенцев.

Быстрая посадила меня выше на живот и дважды проверила рукой мой хват. Старшая дочь шла рядом до самой воды, потом осталась на берегу со Светлой. Мать вошла в поток боком, ставя стопу между камнями и каждый раз переносив вес только после того, как находила опору. Я чувствовал, как напрягается её живот под моими ногами, и держался обеими руками. Несколько метров всё шло нормально. Потом справа раздался плеск, слишком тяжёлый для обычной воды.

Тёмная спина появилась почти у самого бедра Быстрой. Она дёрнулась назад раньше, чем я увидел голову, и длинные челюсти закрылись там, где секунду назад находилась её нога. Вода ударила мне в лицо. Мать вскрикнула, попыталась развернуться к берегу и потеряла опору. При втором броске челюсти сомкнулись на её голени, и нас обоих потащило в сторону глубокой струи.

Быстрая била свободной ногой и обеими руками хваталась за выступавшие камни. Один раз ей удалось выдернуть ногу настолько, что голова хищника показалась над водой целиком. Потом тело снова дёрнуло вниз. Я уже почти не держался. Пальцы скользили по мокрой шерсти, рот набирал воду, а мать одной рукой всё ещё прижимала меня к животу.

Она могла продолжать тянуть меня вместе с собой. Вместо этого Быстрая схватила меня под мышки, оторвала от груди и резко выбросила в сторону берега, куда течение шло по более мелкому руслу. Я пролетел совсем немного, ударился боком о воду и ушёл под поверхность. Когда снова показалась голова, мать была в нескольких шагах позади. Она смотрела в мою сторону и уже не пыталась двигаться следом.

Когда хищник развернулся, Быстрая ударила его обеими руками по морде, закричала и сама подалась к нему, хотя могла воспользоваться мгновением и попытаться выбраться на соседний камень. Челюсти снова сомкнулись, а вокруг её тела в мутной воде быстро разошлось тёмное пятно. На берегу кричали Шрам, Светлая и ещё несколько взрослых, но никто не мог добраться до неё через глубокую струю быстрее хищника. Я увидел мать ещё один раз: её плечо показалось над водой, рука ударила по поверхности, затем всё исчезло, а меня уже несло за поворотом.

3

Мой опыт помогал мало, потому что распоряжаться приходилось телом младенца. Я понимал, куда тащит течение, но короткие руки не доставали до ветки, если до неё не хватало нескольких сантиметров. Умел задерживать дыхание, но маленькая грудная клетка быстро требовала воздуха. Несколько раз вода переворачивала меня, один раз я ударился затылком о скрытый камень и некоторое время вообще не различал, где берег.

Спасло то, что основная струя постепенно разошлась между кустами. Я зацепился рукой за ветви, сорвался, затем упёрся ногой в дно и прополз ещё немного, пока вода не стала достаточно мелкой. На берег я не выбрался. Сил хватило только перевернуться на бок среди мокрой травы и начать кричать. Получалось хрипло и с паузами, потому что каждый вдох отзывался болью в груди.

Сначала на мой крик ответили птицы, затем в кустах зашуршало, раздались короткие низкие звуки, и между стеблями показалась вытянутая морда. За первой обезьяной появилась вторая, затем молодой самец. Они держались на четырёх конечностях, длинные хвосты поднимались над травой, а у взрослого при открытом рте были хорошо видны клыки. Молодой подошёл ближе, потянулся ко мне рукой и отскочил, когда я заорал громче.

За миллионы лет я несколько раз рождался и в похожих телах, поэтому само появление такой стаи меня не удивило. Были крупные наземные обезьяны, были мартышки, были жизни в совсем мелких приматах, где большая часть дня уходила на еду, бегство и попытки не свалиться с ветки. Я помнил отдельные лица, драки, детей и собственные смерти, но почти ни одну из тех жизней не считал важной для своих попыток что-либо изменить. Прогрессорствовать среди них я даже не пробовал. Можно было научить конкретную обезьяну полезному действию, иногда его подхватывали другие, но последовательность из нескольких операций обычно исчезала раньше, чем я успевал добавить к ней следующую.

Опыт прошлых жизней помогал только в общем. Я знал, что скоро начну различать этих обезьян по походке ещё до того, как увижу лицо, но сейчас передо мной были незнакомцы. Я пах иначе, выглядел иначе и не мог уйти, если кто-нибудь решит проверить странного младенца зубами.

Первой решилась взрослая самка с тёмной полосой шерсти над глазами. Она подошла, обнюхала мокрую голову, потрогала пальцами живот, отступила и примерно через минуту вернулась. Её соски были увеличены, на шерсти под одним из них засохло немного молока. Когда другая самка протянула ко мне руку, тёмнобровая резко ударила её по кисти и встала между нами.

Она ещё дважды уходила на несколько шагов, но каждый раз мой крик возвращал её. Наконец самка присела, подцепила меня рукой под живот и прижала к груди так неуклюже, что я снова получил носом по мокрой шерсти. Запах был чужим, тело тоже, но молоко оказалось настоящим. Через несколько минут я уже держался за неё обеими руками, а к вечеру она унесла меня вместе со стаей.

4

Приёмную мать я назвал Бровью: в первые дни тёмная полоса шерсти над глазами позволяла узнавать её даже среди нескольких самок одинакового размера. Очень скоро я начал различать её и без этой приметы. Бровь терпела от старшей самки удары, отступала перед двумя высокоранговыми родственницами и почти никогда не спорила с крупными самцами, но возле меня сразу становилась значительно агрессивнее, если кто-то подходил слишком настойчиво. Молодую самку она однажды преследовала через половину кормового участка только за то, что та попыталась утащить меня во время игры.

Её собственный детёныш погиб незадолго до нашей встречи. Я понял это не из одного признака. Бровь несколько недель продолжала искать что-то возле себя после резкого движения, иногда просыпалась ночью и ощупывала живот, прежде чем находила меня, а молока было больше, чем я мог выпить. Старшую самку с седой шерстью на щеках, которая регулярно вычёсывала Бровь и почти сразу начала вычёсывать меня, я назвал Седой. Именно её присутствие, вероятно, помогло мне пережить первые недели: к Брови могли приставать молодые и низкоранговые самки, но рядом с Седой желающих становилось значительно меньше.

Стая была устроена совсем не так, как группа, в которой я родился. Здесь не существовало десятка заметных семей с постоянным взрослым самцом возле двух или трёх самок. Самки оставались в окружении матерей, сестёр и дочерей, а взрослые самцы жили в общей группе и боролись за положение между собой. Один самец мог несколько дней почти не отходить от определённой самки, а затем перейти к другой. Некоторые сохраняли более устойчивые отношения с самками, у которых были маленькие дети: сидели рядом, вмешивались в драки, иногда вычёсывали их. Молодые самцы по мере взросления исчезали, а спустя время появлялись чужие.

Среди взрослых я быстро выделил двоих. Косой Клык был крупным, но почти никогда не начинал драку первым. Один верхний клык у него рос немного в сторону, и при угрозе это выглядело неприятнее, чем было на самом деле. Он позволял молодым сидеть рядом, если те не лезли к еде, иногда терпел детей у себя на спине и однажды отогнал от Брови другого самца, после чего просто сел неподалёку и больше к ней не полез. Второго взрослого я назвал Рёвом: он был моложе, легче Косого Клыка и значительно чаще напоминал окружающим о своём существовании. Рёв отбирал еду у подростков, встревал между самками, демонстративно тряс ветви и мог преследовать проигравшего после того, как тот уже отступил.

Моим главным ровесником стал Вор. Он был немного старше, очень быстро понял, что у безхвостого младенца можно отнимать мягкие плоды, и первые месяцы относился ко мне как к удобному источнику мелких развлечений. Вор дёргал мои пальцы, пробовал на вкус ухо, пытался утащить найденную мною ветку и однажды сел на меня сверху, когда я ещё плохо держался на ногах. Бровь сбросила его одним ударом. Через минуту он вернулся с другой стороны.

Язык стаи не требовал изучения с нуля. Большую часть поз, угроз, приглашений к грумингу и тревожных сигналов я уже встречал в прежних обезьяньих жизнях. Местные варианты отличались, но смысл обычно выяснялся быстро. Если самка прижимала ребёнка и показывала зубы, различия местных сигналов можно было выяснить позднее. Если несколько особей одновременно смотрели вверх и давали короткий резкий крик, я сначала уходил под ветви и только потом искал глазами источник тревоги.

Через пару месяцев я перестал быть для стаи находкой с берега. Молодые толкали меня в играх так же, как остальных. Седая могла отобрать у меня плод без всякой осторожности, а Бровь после долгого кормового дня раздражённо стряхивала меня с живота, если я продолжал цепляться, когда уже мог идти сам. Это устраивало меня гораздо больше постоянного особого отношения.

5

Чем старше я становился, тем сильнее отличалось моё тело. Хвоста не было с рождения, но сначала это интересовало окружающих больше, чем меня. Позже разница появилась в движении. На земле я всё чаще выпрямлялся, особенно когда нужно было что-то нести или посмотреть поверх травы. Долго бежать на четырёх конечностях за Вором было неудобно, зато руки оставались свободнее, когда я переносил еду. На деревьях я чувствовал себя уверенно, но способы распределять вес отличались от тех, которыми пользовались мои ровесники.

Вор приспособился к этому быстрее всех. Если игра шла по земле, он старался заставить меня бежать за ним. Если мы лазили по низким ветвям, где мои длинные руки давали преимущество, правила внезапно менялись, и он начинал кусаться. Несколько раз мы дрались всерьёз, а позже в тот же день могли сидеть рядом и перебирать друг у друга шерсть.

Вор постоянно возился с предметами: перекатывал камни, стучал ими друг о друга, иногда подбрасывал. Палки таскал в играх и во время демонстраций, но редко сохранял дольше нескольких минут. Другие молодые делали то же самое. Я не видел причин превращать это в очередной проект. В прежних жизнях среди похожих стай я уже видел, чем обычно заканчиваются такие попытки. Можно было получить отдельного хорошего ученика и даже пару подражателей, а потом ученик погибал, группа меняла участок или окружающие просто переставали повторять действие, которое требовало слишком много усилий.

Сам я пользовался предметами только для собственных нужд. Сначала брал обычные камни, которыми было удобно разбивать твёрдую пищу. Потом нашёл острый осколок и несколько дней носил его между кормовыми участками, пока Бровь не выбила из руки во время перехода. Возвращаться за ним пришлось одному. Седая увидела, что я отстал, недовольно позвала, а когда я всё-таки принёс камень, обнюхала его и потеряла интерес. Моё возвращение беспокоило её значительно больше, чем предмет, ради которого я отстал.

К двум годам у меня появилась длинная палка. Я выбрал сухую прямую ветвь чуть выше собственного роста, обломал боковые побеги и несколько дней понемногу скоблил конец острым камнем. Маленькие кисти быстро уставали, поэтому работа продвигалась медленно. Палка была намного хуже копий прежних жизней, но её конец получился достаточно острым, чтобы проколоть кожу при сильном ударе.

Палку Вор украл почти сразу. Я нашёл его в двадцати шагах: он держал её за середину, бил по кусту и явно наслаждался количеством шума. Когда я попытался забрать своё имущество, Вор отскочил, потащил палку за собой, зацепился ею за камень и упал. После этого интерес резко уменьшился. Он бросил ветвь и ушёл за молодой самкой, у которой нашёлся плод.

Никто не сделал себе такую же, и другого результата я не ждал. Когда через несколько дней я снова увидел Вора с обычной веткой в руках, он погрыз конец, несколько раз ударил ею по земле и бросил ради еды.

6

Рёв начал обращать на меня больше внимания примерно в то же время. Пока я был маленьким и почти постоянно находился возле Брови, он воспринимал меня как очередного ребёнка. Теперь я ходил отдельно, иногда приносил еду матери, носил длинную палку и слишком часто не уступал молодым самцам дорогу сразу после первой угрозы. Для взрослого этого хватало, чтобы периодически напоминать мне о разнице в размерах.

Первый серьёзный конфликт закончился быстро. Я нашёл половину крупного плода, сел возле камней и только успел откусить, когда Рёв подошёл сзади. Когда он протянул руку, я отошёл на шаг, не выпуская еду. Рёв показал клыки и сделал ещё один шаг, поэтому плод пришлось бросить. Он съел мягкую середину, остальное оставил на земле и ушёл, даже не посмотрев, как я подбираю остаток. Спорить с двадцатью с лишним килограммами мышц и клыков из-за нескольких укусов было бы глупо.

Проблема состояла в том, что Рёву нравилось продолжать после победы. Через несколько дней он прогнал меня от Брови, хотя еды рядом не было. Потом ударил Вора, преследовал его до дерева и ещё некоторое время тряс ствол снизу. Косой Клык пару раз вмешивался, но постоянно следить за молодым конкурентом не собирался. Бровь научилась уходить, когда Рёв приближался слишком возбуждённым.

В тот день она кормила нового младенца. Маленький родился несколько недель назад, и Бровь снова стала почти всё время держать кого-то на животе. Я сначала раздражался, когда она отталкивала меня ради него, затем привык. Из-за малыша я снова часто сидел возле Брови: подростки пытались его потрогать, она отгоняла одних и терпела других, а я несколько раз перехватывал Вора, когда тот слишком сильно тянул ребёнка за ногу.

Рёв подошёл во время обычной кормёжки. Бровь сразу прижала младенца и отступила к Седой, а я сидел чуть дальше с палкой и жевал корень. Самец пошёл за ней; Косого Клыка рядом не было. Седая показала зубы, но Рёв ударил её по плечу и продолжил приближаться, пока Бровь отступала, а малыш всё громче визжал у неё на животе.

Я оказался между ними не из-за продуманного плана. Просто палка была в руках, расстояние маленькое, а Рёв уже несколько раз отступал, когда я выставлял древко в его сторону. На этот раз он не отступил. Самец остановился, шерсть на плечах поднялась, рот открылся так широко, что я увидел дёсны над клыками, а через секунду Рёв бросился на меня.

Удержать взрослого самца руками я не мог. Я опустил задний конец палки в щель между камнем и толстым корнем, прижал его стопой и направил остриё вверх. Рёв успел заметить движение, но на короткой дистанции уже набрал скорость. Он попытался уйти в сторону, зацепил палку рукой и всё равно налетел грудью на конец.

Удар выбил древко из моих рук. Самец по инерции сделал ещё шаг, развернулся и ударил меня предплечьем. Я упал, ожидая клыков, но Рёв остановился. Из груди торчала сломанная часть ветви. Он схватил её, дёрнул и вытащил, после чего кровь пошла заметно сильнее.

Рёв ещё пытался напасть: сделал два быстрых шага, споткнулся, сел и снова поднялся, но крик уже становился хриплым. Бровь с младенцем была далеко, Седая держалась возле неё, а вокруг нас собирались остальные. Косой Клык подошёл сбоку, но не стал приближаться к раненому.

Через несколько минут Рёв лёг на живот. Он несколько раз поднимал голову, потом перестал. Молодые долго не подходили к телу. Вор сделал круг, протянул руку к крови и сразу отдёрнул её, когда Косой Клык рявкнул. Когда Рёв перестал двигаться, я подобрал оставшуюся половину палки; в этот раз Вор даже не попытался её отнять.

7

Смерть Рёва изменила стаю сильнее, чем моё положение. Один из самцов, раньше державшийся на краю группы, начал чаще подходить к самкам. Косой Клык несколько раз прогонял его, но новый соперник возвращался. Самки, которые обычно уступали Рёву первыми, перестали заранее отходить от хороших кормовых мест. Вор через несколько дней уже сидел на камне, где Рёв любил отдыхать, и никто его оттуда не сбрасывал.

Ко мне взрослые стали относиться осторожнее. Они не превратились в учеников и не признали во мне особого вожака. Просто несколько особей видели, как взрослый самец бросился на меня, наткнулся на длинную ветвь и умер. Косой Клык один раз подошёл, когда я делал новое древко, внимательно проследил за движением камня по древесине и сел в стороне. Он не взял ни палку, ни отщеп. Другая самка вообще обошла оставленное древко по дуге.

Вор восстановил смелость быстрее. Через неделю он утащил мою новую палку, но теперь не размахивал ею. Сначала держал конец перед собой и несколько раз ткнул куст. Потом попытался упереть другой конец в землю. Получилось плохо: ветвь съехала, Вор потерял равновесие и бросил её. Я наблюдал со стороны и не вмешивался. На следующий день он занимался совсем другим.

К этому времени я уже хорошо знал, какие навыки стая сохраняет без моей помощи, а какие исчезают через несколько дней. При этом в собственных отношениях они разбирались лучше, чем я успевал замечать со стороны. Седая помнила отношения между десятками особей и вмешивалась в драки так, чтобы поддержать собственных родственниц. Косой Клык раньше многих замечал, что два самца готовы перейти от угроз к драке, и иногда садился между ними ещё до первого удара. Бровь различала тревожные сигналы настолько быстро, что успевала схватить младенца раньше, чем я находил источник опасности. Вор мог за несколько секунд понять, чего от него хочет партнёр по игре, если происходящее его интересовало.

На опасность сверху стая реагировала быстрее, чем я успевал разглядеть саму птицу. Крупные птицы появлялись часто, и на большинство стая почти не реагировала, но один характерный силуэт сразу менял поведение всей группы. Короткий резкий крик подхватывали в разных частях группы, самки прижимали маленьких, молодые бросались под кусты или к взрослым, несколько самцов вставали и смотрели вверх. Иногда птица была уже далеко и никакой атаки не происходило. Иногда она проходила низко, исчезала за уступом и появлялась с другой стороны.

Одну взрослую птицу я начал узнавать. У неё не хватало крайнего пера на левом крыле, поэтому на просвет край выглядел неровным. Я назвал её Рваным Крылом. Несколько раз она наблюдала за стаей с высокого дерева. Если взрослые собирали детей плотнее, птица не тратила силы и уходила. Если молодняк растягивался, она спускалась ниже, проходила вдоль края группы и иногда возвращалась на второй заход.

Вор боялся её сильнее меня. При первом тревожном крике он бросал всё и прятался. Потом выглядывал из-под ветвей и ругался вслед уже удаляющейся птице. Один раз поднял палку и метнул её вверх слишком поздно, когда Рваное Крыло было далеко. Палка упала ему же рядом с ногой. После этого Вор ещё долго орал вслед птице, хотя сам только что едва не получил собственной палкой по ногам.

8

Настоящая атака произошла утром возле каменистого склона. Стая кормилась на открытом участке между кустами. Взрослые были рядом, поэтому молодые разошлись шире обычного. Один маленький самец, сын молодой родственницы Седой, возился с сухим стеблем в нескольких шагах от матери. Я находился выше по склону вместе с Вором.

Тревожный крик прозвучал одновременно с шумом крыльев. Рваное Крыло прошло настолько низко, что я увидел расправленные пальцы на лапах. Детёныш успел пригнуться, но это ничего не изменило. Когти сомкнулись на плечах и голове, птица ударила крыльями и потащила его по земле.

Мать бросилась первой, Косой Клык рванул следом, остальные кричали и двигались к птице, но расстояние уже росло. Я схватил первый попавшийся камень и бросил сверху вниз; он прошёл позади крыла. Второй камень оказался тяжелее, и после двух шагов я вложил в бросок корпус и попал птице в бок или в основание крыла.

Рваное Крыло дёрнулось и потеряло высоту. Вор рядом уже поднимал камень. Он швырнул обеими руками, без нормального замаха, и промахнулся на несколько метров. Снизу ещё одна самка бросила ветку. Косой Клык прыгал под птицей, стараясь достать её рукой. Мать детёныша визжала так, что её голос перекрывал остальных.

После попадания птица отпустила добычу. Малыш упал с небольшой высоты, перевернулся и остался лежать. Мать оказалась возле него почти сразу. Она схватила ребёнка, прижала к животу и ударила первую приблизившуюся самку. Одна рука детёныша ещё двигалась, рот открывался, из повреждённой области возле глаза шла кровь.

Хотя птица выпустила детёныша, полученные раны уже были слишком тяжёлыми. Через некоторое время движения стали слабее. Мать продолжала облизывать лицо и тянуть ребёнка к себе, когда он перестал держаться. Седая подошла, села рядом и начала перебирать шерсть у неё на спине. Молодая самка дважды пыталась поднять тело, переносила на несколько шагов и снова садилась.

В тот день Рваное Крыло больше не вернулось, но через несколько недель птица появилась снова. Тревожный сигнал пришёл с края группы, я ещё только искал её взглядом, когда Вор схватил камень и бросил вверх. До птицы было слишком далеко, камень ушёл почти вертикально и упал рядом. Ещё один подросток повторил движение Вора, но тоже промахнулся. Никто не выбирал снаряды заранее, не носил их и не тренировался. Но связь между большой птицей и летящим камнем у двух молодых сохранилась без моего участия.

9

В следующем году не произошло ничего сравнимого со смертью Рёва или нападением птицы, и запомнились главным образом обычные дни. Бровь растила своего нового малыша, которого я называл Писком за голос, не соответствовавший размеру. Он цеплялся за мать значительно увереннее, чем я когда-то, и очень быстро начал использовать меня как дополнительную опору. Если Бровь садилась рядом, Писк перебирался ко мне, хватался за шерсть на спине и пытался залезть выше. Первые несколько раз я его снимал. Потом перестал тратить силы.

Вор относился к Писку как к новой игрушке и регулярно получал от Брови. Однажды он дождался, когда она отвернётся, схватил малыша за хвост и потянул. Я ударил Вора по руке раньше матери. Он укусил меня в плечо, я ответил, через несколько секунд мы уже катались по земле. Бровь разняла нас двумя ударами, после чего прижала Писка и сердито посмотрела на обоих. Вечером Вор сидел рядом и вычёсывал мне то место, куда укусил.

Седая с возрастом стала двигаться медленнее. Ей всё ещё хватало показать зубы, чтобы молодая самка отступила, но после отдыха Седая поднималась дольше и реже уходила далеко от центральной части группы. Я приносил ей мягкие плоды, когда находил лишние. Первый раз она съела и сразу оттолкнула меня от следующего. Второй раз просто протянула руку, не вставая. Бровь видела это и не вмешивалась.

Косой Клык потерял часть прежнего положения после прихода нового крупного самца. Драки между ними случались редко, но по тому, кто первым уступал место и кому доставалась самка в нужный период, изменения было видно. Косой Клык не исчез и не превратился в изгоя. Он просто стал чаще сидеть на краю и меньше вмешивался в чужие конфликты. С маленькими детьми при этом оставался таким же терпеливым.

Я продолжал носить палку, хотя использовать её почти не приходилось. Заострённый конец время от времени ломался, и я делал новый. Несколько раз находил удобные камни и хранил их по несколько дней. Один потерял при переходе, второй Вор утащил и бросил, третий я сам оставил после того, как край окончательно затупился. Если я переставал следить за своими вещами, они быстро оказывались брошены, утащены молодыми или потеряны при переходе.

Родную группу я вспоминал время от времени, а лицо Быстрой сохранялось особенно ясно в последние секунды у воды. Я не пытался искать её родственников. В младенчестве меня унесло недалеко, но за несколько лет обе группы могли перемещаться на большой территории, а найти конкретные несколько десятков существ без следов, дорог и постоянных стоянок было почти невозможно. К этому времени Бровь спала рядом, Писк лез ко мне на спину, Седая отбирала лучшие куски, а Вор мог появиться из любого куста с намерением испортить полезное занятие. Искать прежнюю группу вместо них я не собирался.

10

Рваное Крыло продолжало появляться, хотя иногда я не видел его месяцами. Потом знакомый неровный край крыла снова возникал над уступом. Птица далеко не каждый раз пыталась напасть. Она могла сидеть на высоком дереве почти час, следя за движением стаи, а затем уйти. В другой день делала быстрый низкий проход, заставляла всех собрать молодняк и исчезала.

Однажды её прогнала другая крупная хищная птица. Птицы сцепились далеко над склоном, разошлись и ещё несколько минут кружили, не приближаясь к стае. Рваное Крыло снова стало кружить над склоном только после того, как соперник ушёл. Вор всё это время сидел под кустом с камнем в руке. Бросать на такую высоту даже он не стал.

К трём годам я весил уже слишком много, чтобы Бровь могла носить меня, и давно перемещался самостоятельно. В стае это никого не удивляло. Я родился для них чужим, но большинство молодых вообще не помнило времени, когда меня не было. Для Писка я существовал с первого дня его жизни. Он копировал часть моих движений чаще, чем движения Вора, потому что проводил рядом больше времени. Иногда подбирал короткую ветку и ходил с ней несколько минут, но ни разу не попытался заострить конец.

В ясные дни мы часто кормились на склонах, где вода когда-то оставила ступени и выступы в светлой породе. Кусты росли отдельными пятнами, между ними были открытые участки и деревья. С некоторых площадок можно было видеть нижнюю часть долины. Для стаи это были обычные места: здесь находились плоды, корни, насекомые и хорошие точки для отдыха. Я знал несколько безопасных путей между уступами и пользовался ими без особого внимания.

В тот день Писк остался с Бровью ниже. Я поднялся вместе с Вором и ещё тремя молодыми на площадку над широким склоном. Палку пришлось оставить под деревом: она мешала лазить по камням, а опасных взрослых рядом не было. Мы искали мягкие побеги между трещинами. Вор первым нашёл участок с личинками и немедленно попытался закрыть его собой. В этот момент снизу пришёл тревожный крик.

Мы прижались ближе к кустам. Я увидел крупную птицу над долиной, но край левого крыла уже выглядел ровнее: потерянное перо сменилось, и узнавать Рваное Крыло приходилось по размеру, окраске и знакомой манере проходить вдоль уступа. Она сделала один круг и исчезла за склоном. Несколько минут ничего не происходило. Взрослые внизу постепенно вернулись к кормёжке. Вор первым вышел из-под ветвей, а я подождал ещё немного и тоже двинулся к открытому месту.

11

Птица пришла сзади и сверху, поэтому первого удара я не увидел. Тяжёлый удар пришёлся по голове, перед лицом мелькнули перья, и правым глазом я сразу перестал видеть. Один коготь вошёл в правую глазницу, другой распорол кожу головы, а следующие уже сжимали плечо и бок. Я попытался пригнуться, но птица уже тащила меня к краю площадки.

Вор закричал совсем рядом. Я услышал удары камней по породе, потом один камень прошёл мимо птицы. Птица ударила крыльями и потянула меня к краю площадки. Я схватился левой рукой за куст, ветви выдержали один рывок и выскользнули из пальцев на втором.

Ниже по склону двигалась вся стая. Бровь бежала впереди нескольких самок, Писк держался у неё на животе. Косой Клык тоже шёл следом. Вор остался на верхней площадке и продолжал бросать то, что находил. Один камень ударил птицу по хвостовым перьям, но она уже ушла за край.

Она не пыталась поднять меня высоко. После короткого тяжёлого взмаха птица понесла меня вниз вдоль склона. От движения воздуха раны на лице болели сильнее, кровь попадала в рот. Левой рукой удалось один раз схватить лапу, но пальцы плохо слушались, а давление когтей сразу усилилось.

Я ещё различал Бровь внизу. Она двигалась вдоль склона, пока рельеф позволял идти в том же направлении. Потом между нами оказался крутой участок, кусты и светлая стенка породы. Последний раз я увидел её возле края: Писк прижимался к животу, а сама она смотрела вверх и кричала.

Мне приходилось следить только за дыханием. Один вдох получался нормально, следующий обрывался из-за боли в боку. Кровь из головы шла слишком быстро. Плечо под когтями постепенно немело. Пальцы свободной руки всё ещё сжались, когда я попробовал, поэтому пользоваться ею пока было можно.

Гнездо оказалось ближе, чем я ожидал. Птица пролетела вдоль уступа, опустилась к большому дереву, росшему ниже на защищённой площадке, и тяжело села на массивное гнездо в развилке. Удар о ветви отозвался во всём теле. Когти разжались, и я упал на сухие ветки так тяжело, что несколько секунд не мог вдохнуть.

12

В гнезде сидели два птенца, ещё покрытые светлым пухом. Один был заметно крупнее и уже увереннее держал голову. Он первым двинулся ко мне, раскрывая клюв и издавая короткие требовательные звуки. Второй остался чуть дальше и тоже тянулся вперёд.

После тяжёлой посадки Рваное Крыло отпустило меня и переступило на противоположный край гнезда, складывая крылья и освобождая лапы от зацепившихся веток. Между прутьями были втоптаны старые остатки добычи: несколько небольших черепов, длинные кости конечностей, высохшая кожа, шерсть, перья и обломки скорлупы.

При попытке подняться левая нога отозвалась болью, а правое плечо почти не работало. Один глаз оставался залит кровью, второй видел достаточно. Крупный птенец оказался почти возле моей головы, а справа среди старых остатков добычи лежала длинная кость. Я дотянулся до неё левой рукой, перехватил ближе к концу и ударил птенца сбоку по голове.

Птенец завизжал и отшатнулся, а взрослая птица резко подняла голову. Я ударил снова, уже сверху. Кость попала почти туда же. Птенец повалился между ветками, дёрнул лапой и после второго удара больше не шевельнулся. Второй в это время попытался отползти к краю гнезда. Я подтянулся на локте, чувствуя, как из раны на боку снова пошла кровь, и достал его концом кости. Удар пришёлся по спине и сбил птенца, который закричал громче первого.

Когда крупный птенец упал, а второй закричал под костью, Рваное Крыло развернулось ко мне, широко раскрыло крылья и шагнуло через мёртвого птенца.

Я поднял кость обеими руками и начал опускать её на голову второго птенца. Когти взрослой птицы вошли мне в шею и затылок раньше, чем кость дошла до цели, и на этом эта жизнь закончилась.

Научная часть

Australopithecus africanus известен из нескольких местонахождений Южной Африки и жил в позднем плиоцене и раннем плейстоцене. Вид сочетал устойчивую наземную двуногость с сохранявшимися возможностями для лазания. Строение таза, бедренной кости и стопы подтверждает регулярное двуногое передвижение, тогда как плечевой пояс, верхние конечности и кисть сохраняют признаки, совместимые с существенной древесной активностью. Поэтому ребёнок A. africanus мог ежедневно перемещаться и по земле, и по деревьям, не являясь ни специализированным четвероногим древесным приматом, ни человеком с современной локомоцией.

Таунгский ребёнок является голотипом Australopithecus africanus. Череп и нижняя челюсть принадлежали очень молодой особи. По развитию зубов возраст смерти оценивается примерно в 3,3 года; в популярной и обзорной литературе обычно используется диапазон около трёх-четырёх лет. Пол ребёнка по имеющемуся материалу надёжно не определяется. Taung Child остаётся единственным известным гоминином из соответствующего таунгского комплекса, что резко отличает его от многих других южноафриканских местонахождений, где найдены останки нескольких особей.

Абсолютный возраст находки остаётся предметом спора. Палеомагнитная модель для таунгских отложений давала интервал примерно 3,03-2,61 млн лет. Биохронологические сопоставления в разных работах приводили более молодые оценки около 2,6-2,8 млн лет; в 2025 году была также опубликована оценка около 2,58 млн лет, основанная на биохронологических соотношениях. Прямое US-ESR датирование зубов из Pink Claystone, опубликованное в Quaternary Geochronology в 2025 году, дало для отложений, считающихся современными Taung Child, минимальный возраст примерно 2,4 млн лет, но авторы подчёркивают большие трудности метода в туфовой среде и значительные неопределённости. Другая работа по U-Pb геохронологии предложила для перекрывающего карбоната возраст около 2,96 млн лет как минимальную границу. Поэтому точную дату жизни Taung Child сейчас нельзя считать окончательно установленной.

Район Таунга расположен у Гаапского уступа. Местные плиоценовые отложения связаны не только с карстом, но и с мощными туфовыми образованиями, формировавшимися при выходах богатых карбонатом подземных вод. Исследования Buxton-Norlim Limeworks описывают древнюю систему водотоков и отложения, связанные с питаемой грунтовыми водами рекой Thabaseek. В обзоре геологии Таунга Pink Claystone рассматривается как материал, связанный с речной системой, пересекавшей уступ. Такой рельеф сочетал водотоки, участки с заметным перепадом высот, туфовые стенки, склоны и растительность, поэтому близкое соседство воды, возвышенных кормовых участков и мест, удобных для крупных хищных птиц, соответствует известной геологической обстановке.

Прямых данных о социальной организации Australopithecus africanus нет. Ископаемые кости не позволяют восстановить конкретное число взрослых самцов и самок в одной группе или длительность половых связей. У приматов существует широкий диапазон систем: от многосамцовых групп до одно-самцовых репродуктивных единиц, объединённых в более крупные многоуровневые сообщества. Поэтому сама возможность большой группы, внутри которой сохраняются устойчивые связи одного взрослого самца с несколькими самками и детьми, не противоречит известному разнообразию приматских социальных систем, хотя именно для A. africanus такая структура не доказана.

Каменная технология в Африке к этому времени уже существовала. Ломеквийские орудия значительно древнее Таунга, а олдувайские комплексы известны начиная примерно с 2,6 млн лет назад. Кто именно изготовлял самые ранние индустрии, в каждом случае установить трудно: ранние Homo, австралопитеки и парантропы перекрывались во времени, а каменное орудие обычно не сохраняется рядом с телом конкретного изготовителя. Для самого Taung Child археологического комплекса каменных орудий нет. При этом кисть Australopithecus africanus сохраняла мощные хватательные возможности и сочетание признаков, допускающих точные манипуляции, поэтому намеренная работа с камнем не требует современной человеческой руки.

Таунг особенно важен богатой фауной ископаемых обезьян. Большая часть определимых церкопитековых остатков относится к двум папионинам: Papio izodi и Procercocebus antiquus. Исследование плечевых костей также подтверждает присутствие в Таунге двух разных папиониновых линий. Современные саванные павианы живут многосамцовыми-многосамочными группами, в которых самки обычно остаются в родной группе и образуют устойчивые матрилинии, а самцы чаще покидают её после взросления. У ископаемых таунгских папионинов социальная система напрямую неизвестна, но сложные многоособные группы, женские родственные связи, мужская конкуренция, груминг, коалиции и развитые реакции на хищников входят в обычный поведенческий диапазон современных папионинов.

Приматы способны принимать чужих детёнышей, хотя такое поведение встречается редко. В полевых наблюдениях описаны усыновления сирот у нескольких видов обезьян. Известен и межвидовой случай: дикие капуцины приняли младенца обыкновенной игрунки, который длительное время был социально интегрирован в их группу и получал заботу от двух приёмных самок. У других приматов зарегистрировано кормление неродственных детёнышей молоком. Эти наблюдения показывают, что материнское поведение способно распространяться на младенца, который не является собственным потомком самки и даже принадлежит к другому виду.

Бросание предметов также не ограничено человеком и человекообразными обезьянами. Для диких чакма-павианов в Южной Африке опубликованы наблюдения, в которых возбуждённые животные сбрасывали и бросали камни с уступов в сторону людей, воспринимаемых как угроза. Позднейшие обзоры отмечают, что степень прицельности и намеренности таких бросков обсуждается, однако само поведение зафиксировано профессиональными наблюдателями. У японских макак известны групповые традиции обращения с камнями, включающие броски, причём распространённость поведения различается между группами. Поэтому единичное копирование броска возбуждёнными членами приматской стаи укладывается в известный диапазон поведения обезьян.

Главная тафономическая особенность Taung Child связана с крупной хищной птицей. В 1995 году Ли Бергер и Рон Кларк показали, что состав таунгского скопления мелких животных напоминает остатки добычи крупных орлов. Позднее изучение современных приматов, убитых венценосными орлами, выявило характерные повреждения глазничной области. Повторное исследование Taung Child обнаружило повреждения дна глазниц, почти идентичные следам когтей на черепах обезьян, добытых современными орлами. Дополнительные царапины и повреждения черепа усилили аргументы в пользу того, что крупный раптор не только участвовал в накоплении таунгской фауны, но и убил самого ребёнка.

Современный обзор таунгской тафономии 2025 года подчёркивает, что определить конкретный вид древней птицы по этим следам невозможно. В качестве функциональных аналогов рассматриваются венценосный орёл, орёл Верро и боевой орёл; у разных крупных рапторов повреждения добычи частично перекрываются. Современные венценосные орлы регулярно охотятся на обезьян и способны убивать млекопитающих значительно тяжелее собственной массы. Большую добычу они могут разделывать и переносить частями, однако исследования рапторных скоплений подтверждают способность крупных орлов транспортировать останки приматов размерного диапазона молодых гоминин.

У некоторых крупных африканских орлов кладка состоит из одного-двух яиц. У венценосного орла при вылуплении двух птенцов младший обычно погибает вскоре после появления на свет из-за конкуренции или прямой агрессии старшего; сходный обязательный сиблицид известен у орлов Верро. Поэтому два одновременно живых птенца возможны в короткий период после вылупления второго, хотя до вылета из гнезда обычно доживает только один.

Крокодиловые существовали в плиоценовой Африке и занимали речные и озёрные местообитания. Для конкретного слоя Taung Child находка крокодила, позволяющая уверенно определить местный вид, в используемых публикациях не указана. При этом геология Гаапского уступа подтверждает существование постоянных водотоков и эпизодов сильного стока, необходимых для самой ситуации опасной переправы.