Глава 21. «Лицо»

Вид: Australopithecus africanus

Время: около 3 миллионов лет назад, поздний плиоцен

Место: Южная Африка, район Макапансгата и прилегающие территории

1

Широкий бросил ядрище после третьего удара. Первые два были плохими, но ещё поправимыми. Он бил слишком близко к краю и не держал камень под нужным углом, поэтому вместо нормального отщепа получил две толстые короткие пластинки. На третьей попытке ударил сильнее, чем требовалось, расколол заготовку пополам, несколько мгновений посмотрел на обломки и без всякого сожаления потянулся к лежавшему рядом плоду.

Я подобрал обе половины. Одна годилась хотя бы на небольшой режущий край, вторая уже почти ни на что. Несколько лет назад я бы снова посадил Широкого рядом, показал площадку, поставил его кисть под правильным углом и заставил повторить движение. За нынешнюю жизнь мы проделывали это столько раз, что проблема была уже не в объяснении. Навык у него был: иногда он получал вполне приличные отщепы, пользовался ими, пока рядом находилась задача, а потом бросал камень там же, где закончил работу. Через несколько дней снова выбирал первый попавшийся булыжник и начинал почти с начала.

Меня это давно не удивляло. За слишком большое количество жизней я видел навыки, которые держались в одной группе несколько поколений, исчезали после плохого сезона и через десятки тысяч лет возникали где-нибудь ещё. Мозгу не обязательно было меняться, чтобы полезное действие пропало. Иногда достаточно было, чтобы польза встречалась реже, чем хлопоты.

Была и другая привычка, которую я теперь повторял почти в каждой жизни. После двух старых каменных пирамидок, найденных когда-то в Кении и севернее, в Эфиопии, я проверял сухие гроты, навесы и заметные каменные ниши. Ни в одной из пирамидок не было черепа или другого очевидного объяснения, и доказать, что их сложила Счастье, я не мог. Но если это действительно были её знаки, значит, она тоже пыталась оставить что-то, что сохранится после смерти нынешнего тела. По такой пирамидке можно было понять только одно: кто-то из нас когда-то был в этом месте. Я хотел передавать больше сведений, но подходящего способа ещё не придумал.

Сейчас хлопот вокруг хватало и без камня. Рядом с нами росли плодоносящие деревья, в рыхлой земле попадались съедобные корни, под корой старых стволов жили личинки, а вдоль воды можно было собрать столько мелкой пищи, что взрослый австралопитек редко оставался голодным надолго. Острый отщеп помогал мне там, где пальцы и зубы работали хуже, но большинство повседневных задач родня решала без него. Через несколько дней я получил особенно наглядное подтверждение.

Тушу мы нашли по птицам. Над редкими деревьями у дальнего берега долго кружили несколько крупных падальщиков, и я изменил направление раньше, чем почувствовал запах. Родня пошла следом не сразу. Темноглазая первой заметила, что я ушёл от привычного кормового маршрута, за ней потянулись двое подростков, потом остальные решили, что расходиться дальше не стоит.

Животное лежало в тени кустов на боку. Хищники ещё не успели его открыть, а живот только начал вздуваться. Я обошёл тушу, проверил глаза, мягкие ткани и запах возле разорванной кожи на задней ноге. Есть можно было, хотя долго задерживаться рядом не стоило.

Я достал из сумки отщеп, который носил уже несколько недель, надрезал кожу возле бедра и углубил разрез. Темноглазая подошла почти вплотную. Меткий, мой старший сын, сунул пальцы в кровь, понюхал и лизнул. Рыжебокая дождалась, пока я открою более мягкий участок, вырвала небольшой кусок и отошла жевать.

Несколько минут возле туши было тесно. Затем Нюхач нашёл под соседним деревом упавшие плоды, позвал остальных коротким пищевым сигналом, и интерес к мясу начал исчезать. Широкий ушёл одним из первых. Он успел выдрать кусок мягкой ткани, пожевал, бросил остаток и уже через минуту сидел у плодов. За ним потянулись самки и подростки. Меткий задержался дольше, потому что ему нравилось всё, что требовало тянуть, ломать или бить, но и он вскоре ушёл.

Я не собирался спорить с выбором целой группы. Вырезал из бедра хороший кусок без явных повреждений, завернул его в широкие листья и забрал с собой.

К вечеру мясо уже лежало над небольшим огнём на нескольких зелёных ветках. Я переворачивал его, не давая поверхности обуглиться раньше, чем прогреется середина. Запах привлёк родню быстрее, чем любые мои жесты. Рыжебокая уселась рядом и потянулась к куску ещё до того, как я решил, что он готов. Пришлось отвести её руку и показать обычное «нет». Она раздражённо цокнула, но дождалась.

Я нарезал мясо небольшими полосками. Первую съел сам, вторую отдал Темноглазой, третью — Меткому. Через несколько минут вокруг сидели почти все. Некоторые брали ещё, один подросток долго жевал, потом выплюнул слишком жёсткую часть, Широкий съел два куска и ушёл к оставшимся плодам. Никакого переворота в пищевых предпочтениях не произошло. Приготовленное мясо они сочли съедобным, местами удобным, но явно не достаточным основанием для того, чтобы завтра всем начать таскать отщепы и искать туши.

Я доел свою долю без разочарования. Если бы технологии закреплялись только потому, что их один раз хорошо показали, моя работа закончилась бы миллионы лет назад.

2

В группе нас было чуть больше двух десятков, но одновременно вместе находились не все. Несколько самок регулярно уходили с детьми к отдельным кормовым участкам, молодые самцы могли исчезнуть на день, а потом вернуться, взрослые иногда расходились после ссор и снова присоединялись, когда поблизости появлялось много еды или опасность заставляла держаться плотнее.

Я различал каждого настолько давно, что клички почти перестали ощущаться кличками. Темноглазая получила имя за тёмную кожу вокруг глаз. Рыжебокая — за буроватую шерсть на левом боку. Меткий однажды попал камнем в молодого павиана с расстояния, на котором я сам в его возрасте скорее рассчитывал бы на случайность. Шустрая, моя старшая дочь, не отличалась силой, зато удивительно хорошо чувствовала чужие отношения. Если две самки переставали сидеть рядом после утренней стычки, Шустрая замечала это раньше меня и выбирала место так, чтобы оказаться рядом с той, чья родня сейчас сильнее. Нюхач запоминал кормовые деревья и первым находил участки, где ещё оставалась пища после прохода других животных.

Они не были одинаковыми и никогда не были для меня одинаковыми. За миллионы лет детей у меня было столько, что считать их не имело смысла, но это не превращало нынешних в заменяемые тела. Я знал, кто терпеливее, кто быстрее пугается, кто первым полезет в драку, а кто попробует переждать её за спинами взрослых.

Младшего сына я долго называл Тихим. В раннем детстве он редко первым начинал возню и мог сидеть рядом со мной значительно дольше других, наблюдая за руками. Позже имя стало не совсем точным: если его что-то интересовало, он способен был часами мешать работе, таская предметы, трогая обмотки и повторяя движения. Но менять кличку я не стал.

Его мать, Темноглазая, прекрасно знала, что я выделяю ребёнка. Рыжебокая тоже знала и пользовалась этим при каждом удобном случае. Если Темноглазая садилась возле меня с Тихим, Рыжебокая через несколько минут появлялась с собственной маленькой дочерью и устраивалась с другой стороны. Иногда обе начинали груминг почти одновременно, и тогда мне приходилось выбирать, чьи пальцы терпеть на шее, а чью руку отвести. Один раз Рыжебокая слишком резко оттолкнула Тихого, Темноглазая вцепилась ей в плечо, и следующие полминуты мне пришлось разнимать двух взрослых самок, которые ещё утром спокойно кормились рядом.

Через несколько часов Рыжебокая сама подошла к Темноглазой, села чуть ниже и начала перебирать шерсть у неё на спине. Темноглазая сначала не реагировала, потом позволила продолжить, а к вечеру обе снова сидели на одном дереве. Социальные отношения группы редко требовали окончательного решения. Гораздо чаще спор заканчивался тем, что одна сторона уступала сейчас, получала что-то позже и постепенно возвращала прежнюю близость.

Моё положение тоже держалось не на одной силе. Широкий был тяжелее и в прямой борьбе мог создать мне серьёзные проблемы. Он несколько раз пытался оттеснить меня от самок и однажды заставил отойти от особенно хорошего кормового дерева. Спорить я не стал, и через час группа пошла за мной к мелкому рукаву, где я знал рыбные ловушки, а Широкий пришёл последним и встал рядом со всеми. Не нужно было постоянно побеждать его зубами, если большинство родственников регулярно оказывалось там, куда я их приводил. Рыба здесь была именно таким ресурсом.

Я строил ловушки задолго до этой жизни. В разных телах копал ямы на звериных тропах, плёл силки, устраивал простые загоны, перегораживал мелкие протоки и использовал отливы там, где до моря было недалеко. Нынешний участок просто позволял получать хороший результат с минимальными затратами.

В мелком рукаве я выложил две сходящиеся линии из камней. Между крупными кусками забил ветви, оставив воде достаточно прохода, а у узкого конца устроил небольшой карман с низким бортиком. Когда мы заходили выше по течению и шумно двигались вниз, часть рыбы уходила от ног в единственный свободный проход и оказывалась в мелкой воде, где её можно было хватать руками или прижимать палкой.

Родня быстро усвоила то, что повторялось каждый день. Камень нужно положить сюда. Ветку воткнуть между двумя другими. После сильной воды пролом закрыть. Рыбу гнать с широкой стороны. Никто не понимал гидравлику, и она им не требовалась. Достаточно было видеть, что после определённых действий в одном месте регулярно появляется еда.

Тихий таскал самые маленькие камни. Иногда приносил совершенно бесполезный кусок и сердился, когда я показывал, что тот слишком лёгкий. Иногда сам находил щель, откуда вода выбивала ветки, и долго пытался заткнуть её тем, что мог поднять.

После одного ночного подъёма воды он удивил меня всерьёз. Я пришёл к ловушке и сразу увидел, что течение подмыло край. Вода уходила сбоку, поэтому рыба получала новый выход. Пока я осматривал основание, Тихий добрался до пролома с другой стороны, принёс два небольших камня, один уронил не туда, второй прижал веткой к щели и начал натаскивать сверху мокрые листья и палки.

Именно такого ремонта я ему не показывал. Раньше ломались другие места, и мы укладывали там крупные камни. Сейчас он не мог поднять нужный вес и использовал то, что было доступно, но проблему выбрал правильно. Я посмотрел на Темноглазую. Она в это время вылавливала лягушку из другого кармана и никакой причины разделять моё удивление не видела.

Тихий заметил, что я смотрю, и сделал знакомый жест неуверенности: ладонь чуть повёрнута, пальцы расслаблены, короткий вопросительный звук. Этот сигнал давно использовали не только у нас. Согласие, отрицание и сомнение я встречал в разных вариантах у групп, разделённых огромными расстояниями и временем. Никакого моего великого изобретения здесь не было. Я ответил согласием и добавил знак «хорошо», который понимали в основном мои ближайшие. Тихий довольно заворчал и потащил следующий камень.

3

Змея поселилась в ловушке через несколько недель. Кривой Клык полез рукой между двумя крупными камнями, пытаясь вытащить застрявшую рыбу, и отдёрнул её так резко, что упал на спину в воду. Из щели показалась узкая голова, тело скользнуло между ветками и исчезло в траве прежде, чем кто-нибудь успел ударить.

На кисти Кривого Клыка быстро выступили две маленькие точки. Он вылизывал их, тряс рукой и становился всё тревожнее. Широкий попытался ударить веткой прямо по месту укуса, и мне пришлось оттолкнуть его.

Человеческая память немедленно предложила старый набор действий, который когда-то любили показывать в приключенческих фильмах: разрезать место укуса, высосать яд, затянуть конечность чем-нибудь потуже. Я слишком давно знал, почему делать этого не надо. Значительная часть яда уже находилась в тканях; ртом её оттуда не вынешь. Разрез добавит повреждение, кровотечение и грязь, а если во рту есть трещина или ранка, спасатель получит ещё один ненужный риск. Перетянуть руку до полной остановки кровотока тоже можно быстрее, чем помочь.

Я заставил Кривого Клыка перестать размахивать кистью, поддержал предплечье и отвёл его от воды. Через некоторое время отёк стал заметным и начал подниматься выше по предплечью.

Первые часы рядом сидели его родственники. Одна самка перебирала шерсть на плече, подросток несколько раз приносил ему плод, Широкий подходил, нюхал руку и отходил. К вечеру группа начала перемещаться к кормовым деревьям. Кривой Клык попытался пойти за всеми, сделал несколько шагов, сел и больше не поднялся. Я остался возле него, а Тихий, несмотря на зов матери, тоже не ушёл.

Темноглазая дважды звала сына с собой. Он подходил к ней, получал пищу, потом возвращался и садился рядом со мной. На второй раз она раздражённо дёрнула его за плечо, но Тихий вывернулся и снова прибежал к больному. Темноглазая сердито посмотрела на меня и ушла за остальными.

В сумке находилось несколько высушенных корней, листья, запас волокон, смола, трут и пара хороших отщепов. За предыдущие жизни я накопил достаточно опыта, чтобы отличать растения, которые действительно дают предсказуемый слабый эффект, от тех, которым хотелось приписать пользу после случайного выздоровления. Противоядия среди них не было. Я мог только уменьшить боль, помочь Кривому Клыку пить, не дать ему лишний раз двигаться и следить, чтобы ухудшение не застало нас ночью в неудобном месте.

Тихому я показал один из свежих листьев, который использовал для простых кожных повреждений, дал понюхать, провёл пальцем по краю и показал, где такие растения росли выше по влажному берегу. Он убежал и вернулся с целой охапкой, из которой примерно половина оказалась ненужной. Я отложил правильные листья в одну сторону, остальные выбросил. На следующий день он принёс уже почти только нужные. На третий — не ошибся ни разу.

Кривой Клык к этому времени выглядел хуже. Отёк держался, он почти не ел, несколько раз его вырвало. Я поил его маленькими порциями, помогал поворачивать голову, когда начиналась рвота, ночью ложился рядом, потому что температура воздуха падала и больной быстро остывал. Один раз дал немного давно проверенного растения, после которого он наконец несколько часов проспал без постоянного беспокойства.

Тихому долго сидеть без дела было тяжело. Он перебирал камни, ковырял палкой землю, пытался заглянуть в сумку и несколько раз чуть не наступил на руку больному. Чтобы занять его и одновременно сделать вещь, которую давно собирался сделать, я выбрал короткое прямое древко. Сын сразу сел напротив.

Я выровнял дерево, зачистил выступы отщепом и аккуратно расщепил один конец. Затем достал небольшой острый скол, который раньше счёл слишком маленьким для собственного оружия. Несколько раз примерил его к расщепу, изменил положение, пока режущие грани не легли так, чтобы основной удар приходился вдоль древка. В щель добавил немного размягчённой смолы, посадил камень и начал обматывать основание тонкими волокнами.

Тихий не пытался отнять работу. Это уже само по себе отличало его от большинства детей. Он смотрел на руки, потом на наконечник, потом снова на руки. Когда я временно вынул камень, чтобы поправить расщеп, сын сразу показал отрицание и ткнул пальцем в пустое место. Я вернул отщеп, закончил обмотку и дал ему копьё только после того, как крепление остыло.

Древко было ему почти по росту. Тихий сначала держал его посередине, потом посмотрел, как я беру собственное копьё, сдвинул кисть назад и осторожно ткнул остриём в землю. Через два дня Кривой Клык впервые сам дошёл до воды. Ещё через несколько дней мы догнали группу.

Большинство встретило его без особого удивления. Он исчез больным и вернулся живым; теперь можно было снова заниматься обычными делами. Сам Кривой Клык после этого чаще садился возле меня и позволял мне первым выбирать пищу, если мы одновременно подходили к небольшому источнику. Связь стала заметной, но настоящая перестройка его положения произошла позже и по другой причине. Широкий отнял копьё у Тихого.

Я увидел конец сцены. Тихий обеими руками держался за древко, Широкий тянул его на себя и явно развлекался сопротивлением ребёнка. Потом просто дёрнул сильнее, Тихий упал, а взрослый самец забрал оружие и начал рассматривать каменный наконечник. Я подошёл и показал «дай». Широкий отвёл копьё за спину.

Повторное требование он встретил оскалом и поднятыми плечами. Вокруг уже собирались наблюдатели. Для него спор перестал быть спором о вещи ребёнка. Теперь он проверял, отступлю ли я перед группой, и я не собирался давать ему такой результат.

Широкий был тяжелее, зато за миллионы лет мне приходилось драться в телах хуже нынешнего с противниками крупнее него. Когда он пошёл вперёд, я не стал бороться за захват. Ушёл от первой попытки, ударил сбоку в лицо, затем в колено, а когда он развернулся, подсек опорную ногу и навалился сверху. Он успел укусить меня за предплечье, но неглубоко. Я несколько раз ударил его лбом о землю, прижал плечом шею и не отпускал, пока сопротивление не стало заметно слабее.

Убивать его я не собирался. Когда Широкий перестал пытаться достать меня зубами, я отпустил, забрал лежавшее рядом маленькое копьё и отдал Тихому.

Через некоторое время пришлось вернуться к избитому. Губа у Широкого была рассечена, над глазом быстро росла опухоль, а на колене содралась кожа. Он встретил меня глухим рычанием, но не попытался подняться. Я промыл повреждения и обработал то, что могло воспалиться. На следующий день он хромал и избегал меня. Через несколько недель начал подчёркнуто уступать место, а ещё позже почти всегда присоединялся к моим демонстрациям против чужих самцов. Подчинение оказалось для него не причиной уйти из группы, а новым устойчивым положением рядом со мной.

Тихий всё это время не расставался с маленьким копьём. Он ещё не мог изготовить такое сам, но я несколько раз замечал, как он пальцами проверяет обмотку именно там, где видел мои руки во время работы.

4

Подозрение, что сын слишком хорошо понимает происходящее, появилось у меня раньше, чем я решился проверить его всерьёз. Я уже встречал Счастье. После этого сама возможность второго сознания, не принадлежащего эпохе, перестала быть невозможной. Поэтому однажды, когда мы сидели вдвоём возле воды, я показал Тихому несколько знаков нашего со Счастьем языка в комбинации, которую при нём никогда не использовал. Затем добавил обозначение далёкого прошлого и вопрос. Он смотрел внимательно, но не понял.

Я изменил последовательность и попробовал знак, который у нас означал прежнюю жизнь. Потом показал несколько человеческих понятий, сохранившихся только в моих руках и памяти. Результат был тем же: ребёнок пытался угадать смысл по знакомым элементам, иногда отвечал неуверенностью, иногда соглашался там, где вопроса согласия вообще не было.

Через несколько подобных проверок стало ясно, что никакого скрытого взрослого человека передо мной нет. Тихий не знал ничего, чего не мог узнать здесь. Он просто учился быстрее.

Особенно это было заметно на языке. Согласие, отрицание и сомнение были обычными и не моими. Простые приглашения, просьбы, угрозы, указания направления и пищевые сигналы тоже составляли повседневную коммуникацию группы. Но когда я соединял знакомые элементы в последовательность «там — потом — еда», большинство реагировало либо на направление, либо на пищу. Тихий через некоторое время начал ждать именно позже. Когда я менял «я дам тебе» на «ты дай мне», он ошибался, но после нескольких повторений перестал путать направление действия.

До настоящей грамматики было очень далеко. Он не мог обсуждать со мной прошлую жизнь, не задавал вопросов о смерти и не понимал половины того, что я показывал самому себе, чтобы не забыть язык Счастья. Но среди всех нынешних родственников только он регулярно пытался восстановить общий смысл длинной комбинации, а не хватался за один знакомый знак.

На фоне остальных детей разница становилась ещё заметнее. Меткий учился бросать быстрее и точнее. Шустрая лучше чувствовала отношения внутри группы. Нюхач надёжнее запоминал места. У Тихого не было одного узкого преимущества. Он слишком быстро переносил уже понятое на новую ситуацию. С медью это проявилось случайно.

В этих местах я находил самородки и раньше, ещё в нескольких предыдущих жизнях. Они попадались крайне редко: маленькие тяжёлые куски, иногда закрытые бурой или зеленоватой коркой, иногда выдававшие металл только на свежем повреждении. Однажды я показал Тихому такой кусочек, ударил по нему камнем и убрал в сумку. Обычный камень рядом выбросил.

После этого сын несколько недель таскал мне всё тяжёлое и необычное. Я получил десятки бесполезных обломков, куски железистой породы, тёмные галечки и один особенно красивый камень, который Тихий принёс особенно уверенно. Я каждый раз показывал отказ или согласие и складывал настоящие находки отдельно. Постепенно мусора стало меньше.

Первый маленький самородок он нашёл в мокром галечнике после снижения воды. Принёс, положил мне на ладонь и сразу показал вопрос. Я царапнул поверхность, увидел знакомый красноватый металл и несколько секунд просто смотрел на сына. Он довольно повторил мой жест согласия. Гальку с лицом Тихий нашёл позже, когда мы переносили камни к новой ловушке.

Она не была похожа на медь и вообще не представляла никакой практической ценности. Округлый красновато-бурый кусок лежал среди обычной речной гальки. Тихий подобрал его, отнёс в сторону и несколько минут вертел в руках. Я заметил это только потому, что он перестал помогать.

Собирался позвать его обратно, когда сын подошёл сам. Сначала ткнул пальцем мне под глаз. Потом в одну из двух ямок на камне. Повторил с другим глазом. После этого коснулся моего рта и провёл пальцем по естественной борозде ниже ямок. Я забрал гальку, повернул к свету и почти сразу вспомнил, где видел такую форму раньше.

Это была Макапансгатская галька, камень с естественными углублениями и бороздой, которые при нужном положении напоминали глаза и рот. Я посмотрел на Тихого. Он ждал реакции и снова показал сначала на мои глаза, потом на камень. Главное произошло без моей подсказки: он сам установил соответствие между настоящим лицом и тремя признаками на бесполезном камне.

Пока Тихий продолжал водить пальцем по борозде, я впервые подумал не о самой гальке, а о том, что он только что сделал. Несколько линий и ямок могли обозначать лицо, хотя самим лицом не являлись. Если знак заранее связать с предметом или жестом, ему не обязательно быть похожим на то, что он означает. Вода могла получить простой узнаваемый рисунок, пещера — другой, особь — третий. Для вещей этого уже хватало. Сложнее было с тем, что нельзя нарисовать напрямую: «я», «ты», «потом», «опасность», «ждать», «умер», «ушёл», «возможно», «почему». Но у нас со Счастьем для всего этого уже существовали жесты. Их можно было перевести в устойчивые видимые знаки.

Я вспомнил две пирамидки. Даже если их действительно сложила Счастье, по каждой можно было понять только то, что она когда-то находилась в этом месте. Я не знал, когда она была там, куда ушла, чего искала и собиралась ли вернуться. Несколько понятных нам обоим знаков решили бы эту проблему, но оставлять их сейчас было бессмысленно. Счастье не знала системы, которую я только начинал придумывать. Сначала требовалось встретиться и через общий жестовый язык объяснить ей соответствия и порядок чтения. Только после этого знак в сухом гроте мог стать сообщением, а не непонятной царапиной.

Алфавит для этого не подходил. У нас не было звуковой речи, которую стоило раскладывать на отдельные звуки. Мне требовалась запись значений: простые изображения для вещей и условные знаки для понятий и отношений. Уже через несколько минут я начал мысленно проверять самые очевидные варианты и сразу обнаружил двусмысленность. Один рисунок воды мог означать саму воду, дорогу к воде или предупреждение, что её нет. Значит, одного набора картинок будет мало; понадобятся правила сочетания. Этим можно было заниматься долго.

Сразу после названия находки я вспомнил и её примерный возраст: около трёх миллионов лет. Я помнил проконсулов примерно двадцать миллионов лет назад, первое тело, шерсть перед глазами, деревья и первые попытки понять, что со мной произошло. Между тем временем и нынешним оставалось приблизительно семнадцать миллионов лет. Я несколько раз пересчитал, хотя ошибиться было трудно. Семнадцать миллионов лет я уже умирал и рождался снова.

Число было неприятно именно своей простотой. Отдельные жизни стирались, последовательность эпох путалась, а здесь получался срок, который не зависел от того, сколько я сумел запомнить. Потом я дошёл до второй части расчёта: до моего века оставалось около трёх миллионов лет.

После уже прожитых семнадцати это было намного меньше. Ещё три миллиона лет — и появятся города, канализация, холодильники, обезболивание, интернет и возможность сходить в туалет, не проверяя сначала кусты на змей и хищников. Для обычного человека такой срок не имел практического смысла. Для меня он впервые оказался меньше того, что уже осталось позади.

Я сделал для гальки прочную обвязку из тонких волокон. Отверстия в камне не было, поэтому охватил её несколькими петлями и проверил узлы. Тихий терпел работу спокойно. Когда я надел ремешок ему на шею, он сразу взял камень в руку и снова провёл пальцем по борозде. После этого галька почти всегда оставалась при нём, а я в свободные минуты возвращался к придуманной возле реки системе знаков.

5

Другие приматы пришли к ловушкам утром. Я услышал их раньше, чем увидел: крики из деревьев шли сразу с нескольких сторон, ветви тряслись, а у воды уже плескались две крупные особи. Одна вытаскивала рыбу из мелкого кармана, вторая ломала боковую стенку, пытаясь добраться до движения между камнями.

Наша группа остановилась на подходе. Широкий поднялся выше, распушил шерсть и начал громко угрожать. Меткий почти сразу подобрал камень. Остальные взрослые тоже возбуждённо кричали, но несколько секунд никто не решался приблизиться. Потом один из чужих приматов швырнул ветку в нашу сторону, Широкий ответил камнем, и после этого обе стороны сразу перешли от угроз к драке.

Я не пытался разглядеть вид. Крупные тела, мощные челюсти, длинные конечности и достаточная уверенность в себе, чтобы спорить с несколькими австралопитеками за пищу, были более полезными признаками. Мы пошли вперёд плотнее. Меткий попал одному камнем в бок. Широкий ударил другого обожжённым копьём по плечу, не пробив глубоко, но заставив отскочить.

Тихий оказался слишком близко к краю. Один из приматов спрыгнул с низкой ветви почти перед ним, сын завизжал и отступил прямо в воду. Я успел встать между ними и ткнул копьём в лицо противнику. Тот дёрнулся назад, а я второй рукой нащупал Тихого.

Он трясся и цеплялся за шерсть на бедре. Я коснулся его груди, затем своей, сделал короткое движение ладонью вниз и повторил знакомый звук. Этот сигнал не принадлежал обычной системе группы. Когда-то мы со Счастьем использовали похожую последовательность в более сложных фразах, а в нынешней семье я превратил её в простой личный способ сообщить ребёнку, что непосредственная опасность закончилась и нужно оставаться возле меня. Тихий посмотрел на руку и перестал отступать.

Через несколько минут чужие приматы ушли на деревья и отступили вдоль реки. Мы потеряли часть рыбы и почти половину боковой стенки ловушки, но серьёзно никто не пострадал.

Позже, когда я промывал неглубокий укус на предплечье, Тихий подошёл, коснулся моей груди, потом своей, сделал неловкое движение ладонью вниз и выдал тот же звук. Я на несколько мгновений перестал заниматься рукой, а сын повторил движение. Он не просто запомнил, что этот жест делают ему. Он попробовал применить его ко мне.

Темноглазая в это время вытаскивала из шерсти Рыжебокой колючку и не заметила ничего особенного. Для неё ребёнок снова копировал отца. Я же добавил этот эпизод к остальным и окончательно перестал сомневаться, что Тихий необычен даже по очень широкой мерке моих прошлых детей. Потерял я его через несколько месяцев.

Мы шли через узкий участок между каменистым склоном и густыми зарослями, где две группы не могли спокойно разойтись, не приблизившись друг к другу. Чужаков обнаружили почти одновременно с нами. Сначала раздались предупреждающие крики. Самки подтянули детей ближе. Взрослые самцы вышли вперёд.

Если бы обе стороны выдержали ещё несколько минут, одна, вероятно, отступила бы, однако молодой чужой самец первым сорвал это равновесие. Молодой чужой самец бросил камень, попал Кривому Клыку в плечо, Широкий рванул вперёд, а следом двинулись остальные.

Началась обычная короткая драка, в которой никто заранее не планировал ни территорию, ни трофеи. Мы били палками, бросали камни, пытались не подставляться под зубы. Чужие отступили быстрее, чем я ожидал. Я ещё несколько шагов преследовал крупного самца, затем услышал Темноглазую. Её крик отличался от боевых сигналов. Тихого рядом не было.

Сначала я решил, что он спрятался в кустах. Потом увидел вдалеке чужую самку, которая бежала за своей группой и прижимала к боку маленькое тело. На шее ребёнка качнулся красноватый камень, и я сразу бросился следом.

Несколько наших пошли со мной, включая Темноглазую, Меткого и Кривого Клыка. Чужая группа двигалась быстро и не останавливалась. В траве след ещё можно было читать, на влажной земле оставались отпечатки, иногда впереди слышались крики. К вечеру начался дождь.

На следующий день мы потеряли направление на каменистом участке. Я расходился кругами, искал свежий помёт, сломанные ветви, следы детских стоп, любые признаки большой группы. Один раз нашёл место ночёвки, но оно оказалось старше, чем требовалось. Темноглазая несколько раз пыталась идти дальше в случайном направлении. Я возвращал её, потому что бессмысленный переход только отдалял нас от последней надёжной точки.

Искали мы ещё долго. Потом Меткий ушёл обратно к группе. Кривой Клык задержался со мной дольше остальных, но даже он начал проводить всё больше времени возле кормовых участков, а не на поиске следа, которого уже не существовало.

Темноглазая возвращалась к месту драки много раз. Если издалека слышался детский крик, она поднимала голову первой. Несколько недель она почти не подпускала ко мне Рыжебокую и однажды укусила меня за плечо, когда я попытался остановить её очередной бессмысленный уход в сторону старого следа. Отвечать ей ударом я не стал, а Тихого мы так и не нашли.

За время поисков я проверил и несколько сухих укрытий, которые при обычном переходе только отметил бы издали. Теперь любая ниша могла оказаться местом ночёвки чужой группы, поэтому я заходил внутрь, осматривал пол и заодно по старой привычке смотрел, нет ли аккуратно сложенных камней. Пирамидок Счастья не было. В одном гроте лежала кучка одинаковых обломков, но достаточно было пошевелить верхний, чтобы увидеть под ним свежую осыпь. Я больше не тратил на неё время.

6

После того как новые следы исчезли и мы начали лишь повторно проходить уже проверенные маршруты, я ушёл к старому тайнику. Он находился далеко от постоянных троп, в сухой трещине под каменным выступом, которую я впервые заметил не в этой жизни. Сам тайник не оставался неизменным между жизнями. Несколько воплощений назад вода добралась до прежней ниши, и пришлось переносить всё выше. В другой жизни часть камней осыпалась, закрыв вход. Иногда я находил закладку почти такой, какой оставил, иногда терял часть содержимого и устраивал новое место. Главное лежало внутри: медь.

Несколько килограммов самородков, собранных не одним телом и не за один десяток лет. Большинство кусков было небольшими. Некоторые я когда-то уже очищал, другие оставались в бурой корке. Рядом хранился отобранный касситерит, который я приносил из известного мне оловоносного района порциями, когда маршруты жизни позволяли добраться туда без бессмысленного риска.

Человеческих знаний хватило бы, чтобы понять общий принцип. Практического умения мне дали уже последующие жизни. Я портил медь, перегревал формы, получал слишком оловянистый хрупкий сплав, недогревал печь, ломал сопла и однажды потратил несколько недель на железную крицу, из которой после всей работы вышел материал хуже хорошей бронзы.

Железную руду найти было проще. Сделать из неё хороший клинок в нынешнем теле — нет. Для сыродутного железа не требовалось плавить металл целиком, но требовались устойчивый горячий процесс, постоянный поддув, большой расход угля, извлечение крицы и тяжёлая многократная проковка. Даже если я получал железо, первые изделия редко оправдывали затраты. Из человеческой жизни я помнил главное: раннее железо не обязано быть лучше хорошей оловянистой бронзы. За последующие миллионы лет успел проверить это руками. Поэтому сейчас я выбрал знакомый и предсказуемый путь.

Печь строил несколько дней. Сначала нашёл глину с подходящей примесью песка, размял небольшие порции, удалил крупный мусор и сделал низкую чашевидную камеру с толстыми стенками. В нижней части оставил место для сопла. Высокую башню сооружать не требовалось: мне нужна была небольшая партия металла, а не производство для всей группы.

Пока глина подсыхала, я заготавливал топливо. Сухую древесину пережигал под слоем земли и растительного мусора, ограничивая воздух так, чтобы получить уголь, а не одну золу. Готовые куски сортировал: слишком мелкая крошка мешала проходу воздуха, слишком крупные горели неравномерно. Приходилось делать запас больше расчётного. Плавка, остановленная из-за закончившегося топлива, раздражала даже после десятков предыдущих ошибок.

Сородичи несколько раз приходили посмотреть. Широкий сунул руку к ещё тёплой куче угля, обжёг пальцы и больше процессом не интересовался. Меткий помог притащить древесину, но через час ушёл. Темноглазая иногда сидела рядом, не вмешиваясь. После исчезновения Тихого она стала проводить со мной меньше времени, а когда всё-таки приходила, чаще молчала даже в пределах доступных нам жестов.

Формы я сделал отдельно. Для ножа подготовил вытянутое углубление с запасом металла под будущую доводку и хвостовик. Для шила — узкую простую форму. Наконечники копья и дротиков требовали больше внимания: слишком тонкие могли получиться с дефектами, слишком тяжёлые ухудшали баланс. Я не пытался сразу отлить готовую режущую кромку. Металл после формы всё равно предстояло шлифовать, местами править и доводить.

Поддув оставался самым неудобным. За прежние жизни я пробовал разные мехи и поршневые конструкции. Здесь сделал простую систему из кожи и гибких деталей, которую мог обслуживать сам, меняя положение рук и периодически отдыхая. Сопло пришлось обжечь заранее и держать под таким углом, чтобы горячая зона формировалась внутри углей, а не прямо у стенки.

Медь я очистил от рыхлой корки и раздробил только те куски, которые требовалось уменьшить. Касситерит я растёр отдельно, а пропорции знал приблизительно, но каждый природный материал отличался, поэтому небольшую первую партию использовал как проверку.

Когда уголь разгорелся, поддув изменил цвет горячей зоны. Я добавлял топливо небольшими порциями, следил за поведением металла и не пытался оценивать температуру числом, которое всё равно нечем было измерить. Важнее были состояние углей, скорость размягчения, шлак и результат первой небольшой плавки. Первый сплав оказался чуть более хрупким, чем хотелось, поэтому я изменил соотношение компонентов; вторая партия вышла лучше.

Работа растянулась на много дней и не отменяла остальной жизни. Между этапами я проверял ловушки, искал пищу, лечил мелкие раны, снова пытался учить молодых колоть камень. Печь сушилась, пока группа переходила к другому кормовому участку. Уголь готовился, пока Шустрая выясняла отношения с молодой самкой из-за места возле ночного дерева. Металл остывал, пока я разбирал очередную драку детей.

В такие часы я продолжал разбирать в голове и систему знаков. Печь дала удобную задачу для проверки: требовалось отличить «уголь потом руда» от «руда потом уголь», указать действие с воздухом и не перепутать исполнителя. Простая цепочка быстро потребовала знаков порядка и связей между действиями. Я несколько раз менял придуманное правило, потому что следующая мысленная фраза обнаруживала новую двусмысленность. На камне ничего не чертил. Пока Счастье не знала этих правил, любой мой сложный знак был полезен только мне.

Готовые заготовки пришлось долго доводить. Нож я шлифовал на подходящем абразивном камне, выравнивая плоскости и постепенно формируя кромку. Хвостовик посадил в костяную рукоять и закрепил так, чтобы при работе нагрузка не приходилась только на обмотку. Шило получил простое, тонкое, с удобной костяной рукоятью. Наконечник основного копья сделал достаточно массивным, чтобы он не гнулся от первого бокового удара. Древко выбрал из очень прочного дерева, долго сушил и выправлял.

Три дротика потребовали отдельной работы. Их древки были короче основного копья, но достаточно тяжёлыми, чтобы сохранять энергию на близкой дистанции. Бронзовые наконечники я делал небольшими и одинаковыми по массе насколько мог. После крепления каждый дротик проверял бросками по мягкой земле, менял баланс, подрезал древко и снова проверял. Их я берег особенно.

После охоты всегда возвращался за каждым. Если промахивался, искал в траве. Если наконечник застревал в туше, вытаскивал. Если древко трескалось, снимал металл и делал новое. Родне я таких вещей не давал. Для них продолжал готовить обычные деревянные копья с обожжёнными острыми концами. Простое копьё можно было потерять утром и сделать другое вечером. Они этим пользовались постоянно.

Каменную обработку я тоже не бросал. Кто-то научился лучше, кто-то продолжал портить хорошие заготовки. Иногда мне приходилось смотреть, как взрослый родственник сидит в нескольких шагах от печи, в которой я получал бронзу, и разбивает подходящее ядрище неправильным ударом. Противоречия в этом не было. Мои знания сохранялись только благодаря моей памяти. Навыки группы сохранялись лишь тогда, когда их регулярно повторяли и передавали другим. За следующие годы я нашёл ещё несколько маленьких самородков меди. Все отнёс в тайник не для нынешнего себя, а для следующего, если когда-нибудь снова родится достаточно близко и сумеет найти это место.

7

За следующие пятнадцать лет группа изменилась постепенно и заметно. Меткий стал взрослым и теперь весил почти столько же, сколько я. Его бросок оставался лучшим в группе, хотя терпения для сложной работы не прибавилось. Шустрая родила первого детёныша и удерживала хорошее положение среди самок, используя не силу, а связи. Нюхач однажды привёл половину группы к деревьям, которые помнил ещё по предыдущему сезону, и после этого несколько взрослых начали чаще следовать за ним во время кормёжки.

Кривой Клык окончательно вошёл в число моих ближайших союзников. Широкий после той драки с детским копьём изменился сильнее. Он всё ещё оставался опасным и мог избить молодого самца за пищу, но со мной почти не спорил напрямую. При чужих группах часто вставал рядом, поддерживал мои угрозы и подчёркнуто уступал, если мы одновременно тянулись к одному ресурсу. Иногда это выглядело настолько демонстративно, что я подозревал в нём не только подчинение, но и удобный способ пользоваться моей защитой.

За эти годы постарели и Рыжебокая, и Темноглазая. После нескольких лет она перестала возвращаться к старому месту похищения, но если встречала молодого самца подходящего возраста, могла долго смотреть на него, прежде чем решить, что это чужой. Я делал то же самое.

Первые годы каждая соседняя группа заставляла меня искать на детях красноватую гальку. Потом вероятность стала слишком мала, а Тихий перестал быть ребёнком даже в мыслях. Если выжил, он уже вырос. Если нет, искать было нечего.

Оставшиеся до моего века три миллиона лет время от времени вспоминались по самым нелепым поводам. Когда очередное деревянное копьё исчезало через два дня после изготовления, я думал о магазинах. Когда ночью приходилось вставать из-за дождя и искать другое место, вспоминал крышу. После нескольких дней кишечного расстройства особенно отчётливо вспоминал унитаз. Эти мысли не делали жизнь легче, но цифра уже не пугала так, как в день находки гальки.

Система знаков за эти годы тоже усложнилась, хотя существовала только в памяти. Я отказался от нескольких слишком похожих обозначений, придумал отдельные способы показывать вопрос, прошедшее действие и предполагаемое будущее, пытался не создавать знаков, которые легко спутать при плохом освещении или грубой царапине на камне. Иногда в новом сухом гроте я машинально выбирал глазами стену, на которой мог бы оставить сообщение, и всё равно ничего не наносил. Сначала требовалось найти Счастье и научить её читать эту систему. Пирамидок больше не попадалось.

С соседней группой, где оказался Тихий, мы столкнулись не сразу. Сначала один молодой самец из нашей родни несколько раз исчезал рядом с чужими и возвращался с запахом их самок. Потом одна молодая чужая самка провела почти день возле нас, а вечером ушла обратно. Через несколько недель двое чужих самцов избили нашего молодого возле границы привычных маршрутов. В следующий раз Широкий с Метким ответили им камнями. Ни одно событие само по себе не требовало большой войны, но при встречах обе группы всё быстрее переходили от наблюдения к угрозам.

Решающая драка началась возле каменистой возвышенности неподалёку от пещерного района. Мы увидели чужих заранее. Они тоже заметили нас и не отступили.

Широкий первым выдвинулся вперёд. Рядом встал Кривой Клык. Меткий уже держал камень. Я снял один дротик и оставил основное копьё в другой руке. После нескольких минут криков и демонстраций чужой самец бросил камень. Он не попал, но этого хватило.

Дротик я метнул в крупного взрослого, который бежал чуть впереди. Наконечник вошёл в плечо, самец развернулся и упал. Второй бросок ушёл мимо: противник резко сменил направление. Третий я метнул почти сразу, когда другой самец попытался обойти Широкого, и попал ему в бок.

Обычно после такого я уже запоминал, где лежит промахнувшийся дротик и куда ушёл раненый с другим. Потом можно будет вернуться и собрать металл. Сейчас я ещё успел это отметить. Молодого самца с составным копьём заметил чуть позже.

Среди чужаков были палки, обожжённые заострённые древки и камни. У него одного на конце короткого крепкого копья сидел настоящий отщеп. Причём не случайно привязанный острый кусок. Камень был выбран хорошо, рабочая грань смотрела туда, куда должна, обмотка держалась плотно, а древко возле наконечника было подготовлено под посадку. Я успел подумать, что кто-то в этой группе неожиданно дошёл до составного оружия. Потом молодой самец повернулся боком.

Красноватая галька находилась у него во рту. Он, видимо, засунул её туда перед дракой, освобождая руки. От старой обвязки ничего не осталось, но две ямки и борозда были теми же. Я едва не пропустил камень, летевший мне в голову, потому что взрослый молодой самец передо мной наконец соединился в памяти с пропавшим Тихим.

Лицо изменилось, тело стало взрослым, запах на таком расстоянии ничего не давал. Без гальки я мог пройти мимо него и никогда не узнать. Теперь ошибиться было невозможно.

Времени на жесты не было. Я стоял посреди драки, справа орал Широкий, впереди Меткий сцепился с чужим подростком, а Тихий только что ударил своим копьём одного из наших в бедро и уже разворачивался к следующему. Темноглазая увидела его с другой стороны, но взрослого чужого самца в собственном ребёнке не узнала.

Для неё перед ней был взрослый чужой самец, который только что ранил родственника. Темноглазая подняла тяжёлый камень обеими руками и шагнула к нему, но Тихий успел атаковать раньше.

Каменный наконечник его копья вошёл ей под рёбра. Темноглазая выпустила камень, схватилась за древко и опустилась на колени. Тихий выдернул оружие и отступил, уже следя за другим противником.

Я добрался до неё через несколько мгновений. Кровь шла слишком быстро. Темноглазая попыталась подняться, не смогла и посмотрела сначала на меня, потом на удаляющегося молодого самца. Узнала ли она хоть что-нибудь перед смертью, я не понял.

Остановиться рядом я не мог. Чужой взрослый бросился на меня сбоку. Пришлось встретить его основным копьём, оттолкнуть, ударить древком по лицу и вернуться в общий бой.

Наша группа постепенно теснила чужих. Широкий с Кривым Клыком держались рядом, Меткий несколько раз удачно попал камнями, а раненный моим дротиком самец уже не участвовал. Через несколько минут чужаки начали отходить, а вскоре уже бежали, не пытаясь сохранять общий строй.

Часть ушла к зарослям. Несколько поднялись по каменистому склону. Тихий хромал: кто-то успел сильно ударить его по ноге, а на боку была кровь. Вместе с тремя своими он побежал к тёмному входу в склоне, тогда как наши прекратили преследование.

Преследовать побеждённых в пещерах никто не собирался. Широкий громко кричал им вслед, Меткий подобрал ещё один камень и демонстративно бросил уже с безопасного расстояния. Кривой Клык вернулся к раненым. Я смотрел на пещеру. Макапансгатскую гальку нашли в пещерных отложениях.

Это ничего не доказывало. Тихий мог выйти другим входом. Камень мог оказаться там через год, через десять лет или вообще после его смерти. Моя память могла неточно удерживать детали находки. Но после пятнадцати лет у меня впервые была зацепка, которую я мог проверить немедленно. Я пошёл к входу.

Кривой Клык окликнул меня, а Широкий показал направление назад и отрицание. Меткий несколько шагов пошёл за мной, потом остановился, когда я жестом приказал остаться с ранеными. Ни один из них не хотел лезть за уже изгнанными врагами в незнакомую темноту. Я не стал объяснять дольше.

Три бронзовых дротика остались на месте боя. Один в плече убегающего или уже упавшего самца, второй где-то в траве после промаха, третий в боку другого противника. Обычно я бы сначала собрал их. На этот раз даже не вспомнил.

8

В пещере дневной свет закончился быстрее, чем хотелось. Основное копьё было при мне, нож висел на костяной рукояти у пояса, шило лежало в сумке. Я снял небольшой запас трута и приготовился при необходимости сделать огонь, но первые ходы ещё позволяли различать пол и стены.

След крови нашёлся почти сразу. Небольшие капли шли вдоль одной стороны прохода, иногда исчезали на камне и снова появлялись на рыхлом осадке. Тихий был ранен сильнее, чем показалось снаружи.

Первый выбранный мною ход оказался ошибочным. Воздух там становился тяжелее, следов не было, пол уходил вниз к влажному участку. Я вернулся к развилке и пошёл туда, где чувствовалось слабое движение воздуха и снова нашлась кровь.

Костей по мере продвижения становилось больше: сначала попадались отдельные старые обломки, затем целые участки, где под ногами хрустели мелкие фрагменты. Некоторые были давно сухими и покрыты осадком, другие выглядели свежее. В одном месте лежала расколотая длинная кость с явными следами зубов, а запах помёта становился сильнее. Я двигался медленно, проверяя пол древком. В темноте сломанная нога могла закончить поиски быстрее встречи с хищником.

В сухом боковом углублении я заметил несколько камней, лежавших один на другом, и остановился. Даже сейчас я по многолетней привычке сразу начал проверять, не мог ли это быть знак Счастья. Верхний кусок держался на рыхлой крошке, а нижние повторяли направление естественной трещины, поэтому передо мной была обычная осыпь и задерживаться возле неё не имело смысла. Стена рядом была сухой и ровной; на такой поверхности хорошо сохранились бы глубокие знаки. Я уже мог мысленно составить простое сообщение о направлении, времени и намерении вернуться, но Счастье всё равно смогла бы понять только те части, значение которых случайно угадывалось по рисунку. Ничего оставлять не имело смысла.

Дальше пройти бесшумно не получилось: сверху без предупреждения начался шум крыльев, и сначала несколько тел задели воздух над головой, затем с потолка сорвалась вся колония. Я присел, прикрыл лицо предплечьем и прижал копьё к полу, чтобы не размахивать остриём вслепую. Летучие мыши одна за другой проходили над головой, касались шерсти и били крыльями по стенам. Сверху сыпалась сухая крошка и помёт. Через некоторое время движение стало реже и почти прекратилось. О скрытности можно было забыть. Дальше впереди раздался короткий тревожный сигнал. Я ответил не сразу. Сначала прошёл ещё несколько шагов и в расширении хода увидел четверых.

Тихий сидел у стены, вытянув повреждённую ногу. Рядом находилась взрослая самка и два молодых самца. Один держал палку, второй — камень. Составное копьё Тихий не потерял. Увидев меня, все трое здоровых поднялись. Тихий тоже попытался, но нагрузить ногу нормально не смог. Я показал отрицание и опустил наконечник чуть ниже, на что самка ответила угрозой. Один молодой пошёл в обход вдоль стены.

Объяснить свои намерения не удавалось: они только что проиграли бой, я пришёл за ними в убежище, а снаружи моя группа убила или ранила их родственников. Для них моя попытка не продолжать драку не имела достаточной причины.

Молодой справа бросился первым. Я встретил палку древком, отвёл удар и толкнул его в грудь. Второй попытался зайти сбоку. Пришлось развернуться, и тогда самка ударила меня камнем по плечу. Боль прошла до локтя, но рука работала.

Тихий не вмешивался первые секунды. Он смотрел на меня слишком внимательно, однако этого было мало. За пятнадцать лет он почти полностью усвоил жизнь другой группы, а ранние детские воспоминания сохранились лишь отдельными фрагментами. Я не успел попробовать ни одного старого сигнала. Из темноты за ними пришёл звук, после которого все четверо одновременно прекратили нападение. Низкое рычание сопровождалось царапаньем когтей по камню. Запах я чувствовал уже несколько минут, но принимал за старые следы. Теперь он стал свежим и сильным.

Первая гиена появилась в дальнем проходе. Крупная, тяжёлая, с массивной головой. За ней двигалась вторая, меньше. Ещё одна показалась сбоку. При появлении хищников мы сразу перестали нападать друг на друга.

Я развернул копьё к хищникам. Самка чужой группы встала рядом с палкой. Молодой схватил с пола длинную кость. Тихий, несмотря на ногу, поднялся, опираясь спиной о стену, и выставил своё составное копьё.

Первая гиена пошла на нас не сразу. Она двигалась вперёд короткими шагами, принюхивалась, отступала, снова приближалась. Потом вторая резко рванула к молодому с костью, и тот ударил сверху. Кость попала по морде, хищник дёрнулся, но другой уже вцепился ему в бедро. Молодой закричал и упал. Я ткнул основным копьём в бок гиены, наконечник вошёл неглубоко, но зверь отпустил добычу и развернулся ко мне.

В тесноте длинное древко мешало. Я не мог нормально отвести его назад для следующего укола, не задев стену. Пришлось держать оружие ближе к середине и работать короткими движениями.

Тихий мог действовать иначе, потому что его копьё было короче. Когда одна из гиен полезла к лежащему молодому, сын ударил ей в морду, быстро отдёрнул оружие и снова ткнул в шею. Каменный наконечник выдержал первый удар и остался на месте.

Взрослая самка погибла следующей. Гиена схватила её за предплечье, дёрнула вниз, а вторая вцепилась в плечо. Я успел ударить одну копьём, Тихий другую, но повреждения уже были тяжёлыми. Самка ещё пыталась подняться, когда хищники отступили на несколько шагов. Мы получили короткую передышку.

Один молодой лежал почти без сознания. Второй прижимался к стене и держал камень двумя руками. Тихий тяжело дышал, на раненой ноге стоял только носком. Я подошёл к нему медленно: впервые с начала драки у нас появилось несколько свободных мгновений.

Коснулся его груди, затем своей. Сделал то самое короткое движение ладонью вниз и повторил звук, которым успокаивал маленького ребёнка у рыбной ловушки. Тихий смотрел на меня. Я повторил последовательность полностью.

В его лице сначала ничего не изменилось. Потом он опустил копьё на несколько пальцев. Ноздри расширились, он приблизил голову и несколько раз глубоко вдохнул. Я снова коснулся груди. Тихий поднял свободную руку.

Движение получилось неловким и слишком медленным. Он коснулся собственной груди, потом моей и опустил ладонь тем же способом, которым много лет назад пытался успокоить меня после драки с приматами. Я успел только протянуть к нему руку, когда гиены снова двинулись к нам, причём теперь из прохода вышло больше животных.

Один молодой чужак бросил камень и попал хищнику в голову. Тихий встал рядом со мной. Мы держали проход вдвоём: моё длинное копьё доставало дальше, его короткое оружие лучше работало возле стены.

Первую и вторую атаки мы отбили, но на третьей основной наконечник застрял между рёбрами гиены. Я дёрнул древко, металл вышел, но движение заняло лишнее мгновение. Хищник сбоку прыгнул раньше, чем я успел развернуться, а Тихий заметил его и ударил плечом мне в бок и сам оказался впереди.

Челюсти сомкнулись на его груди и плече. Сын закричал, ударил копьём почти в упор. Я вогнал бронзовый наконечник в шею зверя и давил, пока тот не отпустил, после чего оставшиеся гиены отступили. Один молодой чужак уже не двигался. Второй исчез в боковом проходе; я не заметил, когда именно он убежал. Тихий лежал на боку. Крови было слишком много.

Я открыл сумку, прижал повреждение тканью из растительных волокон, попытался найти место, где давление хотя бы уменьшает кровотечение. Рана уходила глубоко в грудь, а дыхание становилось всё короче. Никакие листья, корни и весь мой опыт не могли восстановить разорванные ткани. Тихий ещё несколько раз посмотрел на меня. Потом пальцы на древке перестали сжиматься. Я просидел рядом столько, сколько требовалось, чтобы перестать проверять дыхание.

9

Тело я перенёс в боковую нишу, куда не вёл прямой проход. Там было суше, чем в основном ходе, но по стене всё равно местами стекала вода. На полу лежали старые кости и мелкие камни.

Галька нашлась у него за щекой. Перед дракой он снова спрятал её во рту, освобождая руки. Я вытащил камень, очистил от крови и положил возле кисти.

Собственное копьё Тихого оставил рядом с ним тоже. Каменный наконечник был повреждён, обмотка разлохматилась, но оружие оставалось тем самым продолжением маленького копья, за изготовлением которого он когда-то следил несколько дней возле укушенного Кривого Клыка. Потом я снял костяные ножны и положил возле тела бронзовый нож.

Основное копьё пришлось положить вдоль стены. Древко было длинным и неудобно помещалось в нише, поэтому я сдвинул его так, чтобы бронзовый наконечник оказался ближе к телу. Я посмотрел на гальку с естественными ямками и бороздой, потом на бронзу и подумал с горькой усмешкой: «Вот вам, археологи: будете спорить о камне, а нож и копьё лежат рядом. попробуйте найти их через три миллиона лет». После этого я прикрыл тело камнями настолько, насколько мог без долгой работы, забрал шило и сумку и пошёл к выходу.

Дорогу назад находить оказалось проще. Метки, движение воздуха и знакомые развилки вывели к месту, где снова стал заметен дневной свет. Запах снаружи я почувствовал ещё до выхода и сразу понял, что гиен собралось много.

Пока мы дрались внутри, к пещерам пришли другие. На открытом участке перед входом двигались крупные и более мелкие тела. Некоторые принюхивались к следам, несколько стояли ближе к кустам, ещё одна грызла что-то у камней. Когда я появился, ближайшие подняли головы. Я насчитал примерно два десятка прежде, чем перестал заниматься арифметикой.

Бронзовый нож и основное копьё остались с сыном, а три бронзовых дротика лежали далеко на месте дневной драки. Шило против такой компании мало отличалось от острой палочки. Ближайшая гиена пошла ко мне. Я нашёл у входа самый большой камень, который ещё мог поднять обеими руками, взял его снизу и выпрямился. Когда первые хищники приблизились, камень уже был у меня над головой.

Научная основа художественной реконструкции

Australopithecus africanus известен главным образом по южноафриканским пещерным местонахождениям. Макапансгатская известковая пещера в современной провинции Лимпопо дала многочисленные остатки этого вида и богатую сопутствующую фауну. Возраст основных австралопитековых костеносных отложений Макапансгата находится примерно у рубежа 3 миллионов лет; в современной литературе для разных частей последовательности обсуждаются датировки около 3,0-2,6 миллиона лет, а серую костеносную брекчию традиционно связывают примерно с 3 миллионами лет. Пещерная система за это время многократно менялась, а позднейшая добыча известняка сильно нарушила исходную геометрию и часть контекста находок.

Слово «брекчия» означает сцементированную породу из обломков камня, костей и более мелкого материала. В Макапансгате особенно важны костеносные брекчии, в которых сохранились тысячи фаунистических остатков. Исследования западной части известкового карьера Макапансгата показывают сложную последовательность натёчных образований, водных отложений и принесённого с поверхности обломочного материала. Часть ранних находок происходила из карьерных отвалов, однако отдельные ряды выброшенных блоков удаётся достаточно уверенно связывать с конкретными стратиграфическими уровнями. Поэтому для многих находок известен общий слой, но не точное первоначальное положение внутри древней пещеры.

Макапансгатская галька представляет собой естественно сформированный округлый кусок джасперита — плотной кремнистой породы с углублениями и бороздами, которые при определённой ориентации напоминают глаза и рот. На камне не требуется предполагать искусственную обработку, чтобы получить этот рисунок. Научный интерес к находке связан с тем, что камень отличался от пород непосредственно у места его обнаружения и мог быть перенесён гоминином на значительное расстояние. Само предположение, что ранний гоминин распознал сходство с лицом, остаётся интерпретацией, а не доказанным фактом поведения конкретной особи. Способность современных приматов и людей распознавать значимые зрительные конфигурации не позволяет автоматически приписывать Australopithecus africanus символическую систему; ископаемая галька сама по себе свидетельствует только о природной форме камня и его необычном археологическом контексте.

Для Australopithecus africanus из Макапансгата опубликованы изотопные данные по зубной эмали. Они показывают, что рацион не ограничивался лесными плодами и листьями: в нём присутствовал заметный и сильно различавшийся между особями компонент ресурсов открытых местообитаний — растений с C4-фотосинтезом либо животных, питавшихся такими растениями. Это соответствует представлению о достаточно гибком использовании мозаичного ландшафта. Изотопные данные сами по себе не позволяют определить конкретную долю мяса, рыбы, насекомых или подземных частей растений у отдельной особи.

В Макапансгате представлены разнообразные ископаемые мартышковые, в том числе Cercopithecoides, Parapapio и Theropithecus. Их совместное присутствие подтверждает богатое сообщество приматов и делает регулярные межвидовые встречи у воды и кормовых участков экологически правдоподобными. Точный характер конфликтов между ними и австралопитеками по ископаемому материалу восстановить невозможно.

Для третьего костеносного уровня известкового карьера Макапансгата описаны по меньшей мере две формы гиен. Одна относилась к линии полосатых гиен и традиционно обозначалась Hyaena hyaena makapani; другая — Pachycrocuta brevirostris, очень крупная вымершая гиена. Для следующего стратиграфического уровня известна Crocuta. Таким образом, присутствие гиен возле пещер около времени Australopithecus africanus подтверждается непосредственно фауной местонахождения. Ископаемые остатки не позволяют восстановить размер конкретной группы, оказавшейся у одного входа в определённый день, поэтому художественный эпизод с большим скоплением животных использует известное присутствие гиен, но не претендует на реконструкцию их точной социальной организации.

Костные скопления Макапансгата долго обсуждались в связи с гипотезой Раймонда Дарта о так называемой костно-зубо-роговой культуре. Позднейшие тафономические исследования показали, что значительная часть повреждений и накоплений костей объясняется деятельностью хищников и другими естественными процессами, а не изготовлением австралопитеками специализированной костяной индустрии. Это делает присутствие больших количеств целых и раздробленных костей в отдельных участках пещерной системы соответствующим реальному палеонтологическому контексту.

Надёжная развитая каменная индустрия непосредственно для австралопитековых отложений Макапансгата не установлена. В коллекциях известкового карьера Макапансгата есть камни, обсуждавшиеся как использованные или намеренно расколотые, однако подавляющее большинство уверенных экземпляров происходит из более молодых уровней; для серой брекчии третьего уровня известен лишь единичный спорный предмет. Поэтому художественная линия, в которой простое получение отщепов не стало устойчивой массовой традицией местной группы, не противоречит археологической картине Макапансгата.

Регион Мокопане расположен в исключительно богатой рудной провинции, связанной с древним Бушвелдским магматическим комплексом. В широком районе известны медная минерализация и отдельные проявления самородной меди. Севернее и северо-западнее Мокопане расположены знаменитые оловянные месторождения, где главным минералом олова является касситерит — диоксид олова. Касситерит химически устойчив, тяжёл и способен накапливаться во вторичных россыпях после разрушения первичной руды. Наличие медных и оловянных источников в регионе является геологическим фактом; точное положение поверхностных россыпей и доступных самородков три миллиона лет назад восстановить невозможно.

Оловянистая бронза может быть получена из меди и олова при температурах, достижимых в небольшой угольной печи с принудительным поддувом. Экспериментальная археометаллургия показывает возможность восстановления касситерита углеродом и получения олова либо прямого образования бронзы при совместной обработке медного и оловянного сырья. Для такого процесса необходимы подготовленное топливо, контролируемая подача воздуха, жаростойкая рабочая зона и практический контроль плавки. Открытого бытового костра для надёжной повторяемой работы недостаточно.

Раннее железо технологически не обязано превосходить качественную оловянистую бронзу. Сыродутный процесс позволяет получать железо ниже температуры его полного плавления, но создаёт губчатую крицу с включениями шлака, которую необходимо многократно проковывать и уплотнять. Свойства раннего низкоуглеродистого железа сильно зависят от качества процесса, тогда как бронза с подходящей долей олова хорошо отливается и может давать твёрдые режущие и колющие изделия.

Медь и оловянистая бронза при длительном погребении корродируют. Состав продуктов коррозии зависит от воды, кислорода, кислотности, солей и окружающего осадка. Археологические медные и бронзовые изделия иногда сохраняют металлическое ядро тысячи лет, а иногда оказываются почти полностью минерализованы. На геологическом интервале в миллионы лет небольшие тонкие изделия в химически активной пещерной среде могут полностью потерять исходный металл и узнаваемую форму; конкретный результат зависит от микросреды и не может быть предсказан для отдельного предмета без знания условий его захоронения. Джасперитовая галька значительно устойчивее к такому типу разрушения.

Основные научные опоры для палеоэкологии и рациона — работа Sponheimer и Lee-Thorp по изотопному составу зубной эмали Australopithecus africanus из Макапансгата и исследования ископаемых мартышковых этого местонахождения. Стратиграфия западной части известкового карьера Макапансгата и происхождение костеносных блоков подробно разобраны Latham, McKee и Tobias. Maguire исследовал каменные предметы из разных уровней пещерного заполнения, а Randall описал гиен из костеносных слоёв. Для металлургической части использованы современные геологические работы по оловянным месторождениям района Мокопане и экспериментальные исследования восстановления касситерита, получения олова и оловянистой бронзы в простых угольных печах с принудительным поддувом.