Глава 12. Пепел

Вид: Orrorin tugenensis

Время: около 6 миллионов лет назад, поздний миоцен

Место: Восточная Африка, территория современной Кении, холмы Туген, формация Лукейно

1

На земле я теперь задерживался дольше, чем когда-то позволил бы себе в теле проконсула. Не потому, что деревья перестали быть безопаснее или удобнее: стоило впереди появиться хищнику, и все преимущества нового способа передвижения мгновенно уступали старому доброму стволу. Просто нынешние ноги лучше держали вес, таз и бедро работали иначе, а после нескольких лет жизни я уже не замечал каждого перехода на две ноги так же, как человек не замечает, какой именно ногой начинает идти по комнате.

В то утро мы спускались с невысокого склона к полосе деревьев возле воды. Белое Веко шёл впереди с двумя молодыми самцами, а Круглоухий отстал возле плодового дерева. Половины тех, с кем я ночевал, вообще не было рядом: одна партия ушла ещё вчера, две взрослые самки с подростками появились только под утро, и никто не счёл это событием, требующим обсуждения. За годы нынешней жизни я привык к тому, что наше сообщество существует сразу в нескольких местах и собирается вместе только тогда, когда пища, опасность или чужая группа дают для этого достаточную причину.

На груди при каждом шаге слегка постукивали о шерсть две тонкие пластинки коры. Между ними лежал отщеп с острым краем, а удерживал ножны жгут, который я несколько месяцев назад сплёл из длинной жилы небольшого травоядного. Когда-то для таких вещей вполне хватало травы, коры и растительных волокон, но за последние несколько сотен жизней я всё чаще использовал жилы или узкие полоски шкуры там, где удавалось их получить: они меньше растягивались, дольше служили и не превращались в труху после нескольких дождей.

Сам отщеп был ещё старше этой привычки в том смысле, в каком у меня вообще можно было говорить о возрасте навыков. Камень я колол миллионы лет, иногда успешно показывал окружающим отдельные действия, иногда тратил месяцы на родственника, который с одинаковым интересом наблюдал и за изготовлением режущей кромки, и за тем, как я потом выбрасывал бесполезный осколок. Носить хороший отщеп постоянно раньше просто редко имело смысл: пальцы, зубы и подходящая ветка решали почти все ежедневные задачи, а лишний предмет особенно мешал там, где жизнь проходила в кронах. Сейчас я чаще ходил по земле, иногда разделывал туши, резал жилы и шкуру, поэтому затраты наконец начали окупаться.

Возле воды привычка таскать с собой режущий камень сразу получила очередное оправдание: молодая самка нашла под кустами остатки небольшого травоядного, от которого хищник оставил заднюю часть туши и несколько рёбер. Она потянула кожу зубами, подцепила пальцами край старой раны и довольно быстро добралась до мягкой ткани. К ней присоединились два подростка, а я снял ножны, раздвинул кору и за несколько движений отделил полоску мяса там, где им пришлось бы долго рвать соединительную ткань.

Никакого особого интереса мясо не вызвало: Круглоухий отобрал у подростка кусок, пожевал, проглотил и уже через несколько минут ушёл вслед за Белым Веком, потому что на другом берегу нашли жёсткие жёлтые плоды. Я тоже доел свою полоску и пошёл туда: падаль была свежей настолько, чтобы не отказываться, но волокнистый плод всё равно пах лучше, а за миллионы лет обезьяньих жизней я давно перестал считать животную пищу обязательным доказательством какого-то великого перехода.

2

Светлый шрам над левым глазом когда-то и дал Белому Веку его мысленную кличку. По возрасту он превосходил меня на несколько сезонов, был немного тяжелее и обладал той разновидностью уверенности, которая возникает после многих лет успешного оттеснения окружающих от еды. Обычно я уступал достаточно рано, чтобы спор не переходил в драку, однако это вовсе не означало, что его привычка мне нравилась.

Круглоухий был моложе и физически уступал Белому Веку совсем немного. Последние два сезона он всё чаще задерживался рядом, когда старший самец демонстрировал силу, не сразу отступал от хороших кормовых мест и успел обзавестись двумя постоянными приятелями, которые поддерживали его криками и приближением, хотя до настоящей схватки обычно не доходило. Мне оставалось только внимательно следить за тем, кому из них в конкретный день выгоднее помочь, чтобы ни один не почувствовал себя достаточно уверенно для разборок со мной.

В человеческом обществе такой набор действий назвали бы интригой, но здесь не требовались ни ложь, ни обещания, ни тайные переговоры. В один день я долго вычёсывал Круглоухого после того, как Белое Веко прогнал его от самки с плодами; в другой присоединился к демонстрации старшего и заставил молодого отойти раньше, чем тот собирался. Иногда достаточно было сесть рядом с одним из них, когда второй приближался, а иногда полезнее оказывалось вообще не вмешиваться, чтобы каждый сам сделал выводы из поведения остальных.

Через несколько недель оба начали раздражаться уже от самого присутствия соперника. Белое Веко всё чаще подходил к кормящемуся Круглоухому без настоящей необходимости, а тот перестал освобождать место сразу и сначала оскаливался, посматривал на своих союзников и только потом решал, стоит ли уступать. Я хотел, чтобы они тратили внимание друг на друга, и до определённого момента всё происходило именно так.

Подходящий случай появился возле дерева, на котором одновременно созрело слишком много плодов для одного самца и слишком мало для мирной толпы. На нижних ветвях Круглоухий кормился вместе с одним из своих приятелей, когда Белое Веко подошёл снизу и начал демонстрацию. Я находился чуть в стороне, но вместо привычного отхода спустился ближе, сел так, чтобы старший меня видел, и несколько раз резко качнул ветвь вместе с молодым.

В ответ Белое Веко вздыбил шерсть, ударил по земле короткой веткой и двинулся вперёд быстрее, чем я ожидал. Круглоухий перевёл взгляд с меня на своего приятеля и не отступил; убедившись, что дополнительная поддержка ему больше не требуется, я сместился к стволу и освободил себе путь наверх.

Первые минуты схватка оставалась обычной шумной разборкой: самцы бросались друг к другу, отскакивали, били по ветвям и земле, а остальные держались на расстоянии и поддерживали того, с кем были ближе в этот момент. В одном из следующих выпадов Белое Веко всё-таки достал Круглоухого, тот ответил укусом в плечо, и через несколько секунд они уже катались по склону, цепляясь друг за друга руками и зубами.

Я спустился следом, потому что результат перестал быть тем, которого я добивался. Круглоухий оказался сверху, Белое Веко резко вывернулся, и в этот момент его левая рука попала между камнем и телом противника. Раздался короткий хруст, после которого старший самец завопил совсем иначе, чем во время драки; Круглоухий мгновенно отскочил, а повреждённая рука Белого Века легла на землю под углом, которого у живого предплечья быть не должно.

Из разорванной кожи быстро выступила кровь, и хотя открытые переломы мне приходилось видеть и похуже, приятнее от этого зрелище не стало. Несколько минут назад я совершенно сознательно сделал всё необходимое, чтобы драка вообще началась, а теперь Белое Веко сидел передо мной и прижимал сломанную руку к груди.

3

Сразу подойти Белое Веко мне не позволил: он сидел, прижимая повреждённую руку к груди, рычал на любого, кто оказывался слишком близко, и дважды попытался подняться. Оба раза движение предплечья заставляло его снова опускаться на землю. Круглоухий уже отошёл к своим союзникам и выглядел победителем ровно до тех пор, пока не заметил, что несколько взрослых смотрят не на него, а на раненого.

Я дождался, когда возбуждение немного спадёт, и приблизился сбоку. Предплечье было сильно смещено, рана загрязнилась землёй ещё во время борьбы, а пальцы на повреждённой руке двигались хуже, чем мне хотелось. Полноценной хирургии без инструментов, чистоты и антибиотиков я всё равно не устроил бы, но оставить кость в таком положении означало уменьшить и без того сомнительные шансы.

Белое Веко терпел, пока я трогал плечо и локоть, но стоило осторожно потянуть предплечье и попытаться вернуть его ближе к нормальной оси, как боль мгновенно перевесила всякое доверие. Самец развернул голову и бросился зубами к моей кисти; я успел убрать руку, второй выпад пришёлся уже ближе к лицу, и ждать третьего желания не возникло.

Ножны по-прежнему висели у меня на груди, поэтому я схватил их целиком, не вытаскивая отщеп, и ударил Белое Веко по боковой части головы настолько сильно, насколько позволяла короткая дистанция. Кора смягчила контакт совсем немного, камень внутри сделал остальное: самец дёрнулся, попытался удержаться сидя и завалился на бок, продолжая дышать, но на несколько минут перестав интересоваться моей деятельностью.

Этого времени хватило. Я ещё раз проверил руку, осторожно уменьшил явное смещение, приложил с двух сторон две заранее подобранные прямые ветви и только тогда снял через голову жгут, на котором носил нож. Прочной жилой удалось стянуть основную часть шины, а выше и ниже я добавил полосы растительных волокон, чтобы палки не разъезжались при первом же движении.

Белое Веко начал приходить в себя, когда я затягивал последнюю перевязку. Сначала он только тяжело моргал и пытался понять, почему лежит на земле, затем увидел меня, дёрнулся и тут же замер из-за боли в руке. Я отодвинулся раньше, чем память о последних событиях окончательно вернулась, и оставил его разбираться с новым предметом самостоятельно.

Оставшись без подвеса, нож пришлось носить в руке вместе с коровыми пластинами. Когда требовалось лезть, я зажимал закрытые ножны зубами, как делал во многих прежних жизнях, и быстро понял, насколько привык к свободным рукам. Раньше этот способ меня почти не раздражал, теперь же несколько месяцев с подвесом успели сделать его неудобным.

Первые дни Белое Веко терпел шину, почти не пользовался повреждённой рукой, двигался медленнее и держался с небольшими партиями, где не приходилось много лазать. Я несколько раз видел, как он пытался подцепить зубами один из жгутов, однако боль при движении быстро заставляла его оставить конструкцию в покое.

Через неделю наши партии разошлись на разные кормовые участки, а спустя два дня снова встретились. Белое Веко показался между деревьями вместе с несколькими самками, и ещё издали стало видно, что прямых палок на его руке больше нет. Остаток жилы висел коротким обрывком возле локтя, предплечье снова выглядело хуже, а пальцы заметно распухли. Когда я приблизился, Белое Веко встретил меня предупреждающим оскалом, и пришлось отступить: вырубать взрослого самца каждые несколько дней ради лечения, смысл которого он не понимал, было невозможно даже теоретически.

4

Утром на листьях появились первые серые крупинки, но их было настолько мало, что никто, кроме меня, не задержал на них внимания. Круглоухий спокойно кормился рядом с двумя самками, Белое Веко сидел ниже и вылизывал повреждённую руку, а молодые испытывали гибкую ветку на прочность, пока та едва не сбросила одного из них вниз.

К полудню воздух заметно помутнел, а на воде появился тонкий серый налёт. Птицы несколько раз срывались с деревьев большими группами, и когда далеко за возвышенностями глухо прокатился низкий звук, тело отреагировало раньше сознания: шерсть на плечах поднялась, несколько родственников замерли, детёныши плотнее прижались к матерям.

За прожитые эпохи я видел достаточно извержений, чтобы не ждать появления красивого вулкана с учебниковой струёй лавы. Пепел мог падать далеко от источника, ветер мог часами нести его в одном направлении, а самое важное отличие от засухи состояло в том, что такую беду не обязательно было пережидать на месте. Если выйти из шлейфа достаточно быстро, за его границей вполне мог оказаться обычный лес с обычной водой и листьями, на которых не скрипит серая пыль.

Родня такой логики не разделяла и к вечеру потянулась к знакомому ночному участку именно туда, где пепла становилось больше. Несколько самок уже ушли в ту сторону, а Круглоухий двинулся вместе с ними, потому что рядом находились его союзники. Я оценил направление ветра по верхушкам деревьев и начал смещаться поперёк него, выбирая маршрут через знакомые кормовые полосы, которые уводили в сторону от наиболее плотной серой дымки.

Приказ здесь ничего бы не изменил, поэтому я держался рядом с одним взрослым самцом, который уже начал уходить от раздражающего воздуха, и несколько раз поддержал его, когда Круглоухий пытался увести часть партии обратно к привычному месту. За нами потянулись две самки, потом подростки; Круглоухий некоторое время ходил параллельно, не желая оставлять сопернику слишком большую компанию, и к ночи значительная часть сообщества оказалась заметно южнее прежнего участка, хотя ни один из них не имел ни малейшего представления о моём маршруте.

К утру состав партии снова изменился: часть вчерашних родственников исчезла, зато появилась компания, которая ночевала далеко к западу и почти не попала под сильный пепел. Они принесли с собой запах чистой растительности, и это оказалось полезнее любых объяснений: несколько самок повернули следом за ними, а я использовал новый общий сдвиг, чтобы продолжить движение поперёк ветра.

Ещё два дня количество пепла менялось вместе с ветром: временами серые крупинки почти исчезали, а через несколько часов снова начинали оседать на шерсти. Я следил не за самим фактом выпадения, а за тем, где листья оставались чище и вода меньше покрывалась мутной плёнкой; постепенно стало ясно, что мы действительно выбираемся к краю шлейфа.

Белое Веко всё это время двигался с одной рабочей рукой. Повреждённую он держал ближе к груди, однако без шины предплечье при каждом неловком движении смещалось, а рана становилась всё хуже. Однажды он попытался забраться по наклонному стволу, сорвался на полметра и снова ударил больной рукой о кору; после этого пальцы на повреждённой кисти почти перестали сгибаться.

5

Когда воздух наконец очистился настолько, что пепел перестал скрипеть на зубах, мы уже находились в незнакомом районе. Растительность здесь была гуще возле воды и заметно открытее на склонах, между отдельными полосами деревьев приходилось долго идти по земле, и нынешнее тело переносило такие переходы лучше многих прежних. На двух ногах я мог двигаться достаточно долго, особенно если не торопился, но при опасности или подъёме всё равно легко переходил к тому способу, который оказывался удобнее в конкретный момент.

На одном из таких переходов подросток вытащил из неглубокой норы небольшого зверька. Он не использовал никакого орудия, просто успел прижать добычу рукой у второго выхода, когда другой молодой ковырял вход палкой. Несколько родственников съели зверька почти целиком, а Белое Веко получил маленький кусок уже в конце и долго жевал его, придерживая зубами то, что раньше удерживал бы второй рукой.

Через несколько сотен шагов мы нашли заросли с жёсткой сердцевиной стеблей. Мясо у молодых ещё оставалось, однако взрослые почти сразу расселись среди растений и принялись выдирать волокнистые части, а Белое Веко бросил недоеденный кусок зверька и одной рукой потянул к себе стебель. Пища была грубой, приходилось долго работать челюстями, но она находилась вокруг в таком количестве, что необходимость гоняться за чем-нибудь живым исчезла вместе с голодом.

Пока вокруг становилось легче жить, состояние руки старшего самца продолжало ухудшаться. Отёк сначала увеличился, затем начал спадать, но это не принесло улучшения: кисть стала холоднее, кожа на пальцах изменила цвет, а Белое Веко почти перестал реагировать, когда случайно задевал ими землю. Я несколько раз очищал доступную часть раны водой и пытался снова ограничить движение, однако он неизменно срывал всё, что мешало ему пользоваться конечностью.

Недели проходили через кормовые участки и смены временных партий. В одну встречу повреждённые пальцы ещё сохраняли форму, хотя уже не работали; в следующую часть тканей высохла и начала отделяться. Когда мёртвая кисть окончательно перестала быть частью его тела, Белое Веко несколько дней почти не отходил от группы, а потом постепенно вернулся к обычным переходам, научившись прижимать пищу стопой, удерживать её зубами и пользоваться здоровой рукой там, где раньше требовались две.

Изменение положения Белого Века среди самцов оказалось заметнее перемен в походке: Круглоухий больше не уступал ему место, старые союзники подходили реже, а несколько молодых позволяли себе кормиться рядом без прежней осторожности. Я наблюдал за этим с неприятным чувством, которое не требовало отдельного названия: если бы я не подтолкнул двух соперников к драке, Белое Веко, вероятно, сохранил бы руку, хотя проверить эту версию теперь было невозможно.

6

Хозяев новой территории мы сначала обнаружили по остаткам кормления. На нескольких деревьях крупные ветви были сломаны значительно выше, чем обычно ломали наши молодые, под стволами лежали раздавленные плоды, а возле воды несколько раз попадались следы существа, которое по размеру явно превосходило любого взрослого самца нашего сообщества.

Первого чужака я увидел утром на противоположной стороне заросшей низины. Он был крупнее нас, массивнее в плечах и челюстях, с тяжёлой головой и тёмной шерстью, однако больше всего бросалась в глаза не отдельная черта тела, а то, как вокруг него располагались остальные. Несколько взрослых самок с детёнышами держались рядом, подростки находились чуть дальше, а один молодой самец появлялся на краю группы и снова отступал, не пытаясь оспаривать место большого взрослого.

Я уже видел за прошлые жизни множество вариантов такой социальной схемы. В одной из особенно запомнившихся жизней среди возможных родственников горилльей линии всё тоже постепенно вращалось вокруг крупного самца, только здесь устройство казалось ещё устойчивее: чужаки перемещались плотнее, реже расходились далеко и при нашем появлении почти сразу собрались за одним центром.

Через несколько секунд большой самец заметил нас, поднялся выше, встряхнул ветви и издал низкую серию звуков. Двигаясь вперёд, он всё время оставался между чужаками и самками с молодняком. Круглоухий ответил демонстрацией, один из молодых присоединился, а остальные наши взрослые в этот момент вообще находились в других партиях.

Проверять, насколько точно размер чужака переводится в силу укуса и удара, никто не захотел. Круглоухий приблизился ещё на несколько шагов, получил в ответ короткий стремительный выпад и отскочил так быстро, что его союзник едва не столкнулся с ним. Через несколько минут наша партия уже кормилась значительно дальше от воды, а чужая группа осталась на месте.

Проблема заключалась в том, что участок был слишком хорош. Вода сохранялась даже в мелких углублениях, растительной пищи хватало, пепел сюда почти не дошёл, а возвращаться в сторону серого неба никто из наших теперь не стремился. Следующие дни мы несколько раз подходили с разных сторон и каждый раз сталкивались с тем же: чужая группа держалась плотнее, большой самец выходил вперёд, а наша партия оказывалась слишком малочисленной или слишком несогласованной, чтобы настаивать.

7

Для человеческого командира решение выглядело бы смешно простым: собрать взрослых самцов, подойти одновременно и заставить более сильного противника реагировать на несколько угроз. К сожалению, у меня не было ни армии, ни языка, ни даже гарантии, что нужные самцы завтра окажутся в одной партии.

Работать приходилось с теми связями, которые уже существовали внутри сообщества. Я начал чаще кормиться возле участка, который привлекал Круглоухого, а когда появлялся ещё один высокоранговый самец с собственной компанией, демонстративно присоединялся к нему во время угроз чужакам. Несколько самок предпочитали держаться возле более многочисленной партии, Круглоухий не хотел уступать им и кормовое место сопернику, поэтому через несколько дней возле границы одновременно оказались четыре взрослых самца и несколько молодых.

Мне показалось, что этого достаточно, но расчёт оказался преждевременным. Большой чужак появился между деревьями, я сместился ближе к одному из наших самцов и ожидал, что Круглоухий присоединится к общей демонстрации. Он действительно подошёл, но вместо чужака внезапно бросился на меня: последние дни я слишком часто сидел рядом с его конкурентом, и Круглоухий отреагировал на это вполне последовательно, только совсем не так, как мне требовалось.

От него пришлось уходить на дерево. Круглоухий преследовал меня до нижней развилки, откуда я перебрался по более тонким ветвям и дождался, пока его внимание снова переключится на крики у воды. Несколько минут я сидел выше, приходя к неприятному выводу, что тысячелетний опыт общения с приматами не превращает их в управляемые фигурки.

Следующая возможность появилась позже и без моего полного контроля. Две временные партии встретились возле богатого кормового дерева почти одновременно, а чужая группа подошла к соседней полосе растительности. На этот раз никто из наших не хотел первым уступать: Круглоухий находился рядом со своими союзниками, другой взрослый самец — со своими, молодые возбудились от общего шума, и я только постарался не дать всем рвануть одной кучей прямо на самого крупного противника.

Большой чужак снова вышел вперёд, но на этот раз Круглоухий приближался слева, другой взрослый самец демонстрировал правее, а молодые трясли ветви и бросали вниз всё, что попадалось под руки. Один камень пролетел далеко от цели, другой ударился о ствол, но сам факт множества движущихся противников заставлял чужака постоянно менять направление.

Я держался сбоку и несколько раз резко приближался, когда он поворачивался к другим. Никакого строя не существовало: один наш самец отступал раньше, чем хотелось мне, другой, наоборот, подлез слишком близко и получил такой удар, что несколько минут держался за бок и больше не стремился геройствовать. Однако общая картина менялась — чужак уже не мог просто сделать один выпад и вытеснить всю партию.

Самки чужой группы начали отходить к более густой полосе деревьев. Большой самец двигался вместе с ними, по-прежнему оставаясь между своими и нами, а молодые держались позади. Никто не бежал и никто не был разгромлен; через несколько минут участок возле воды просто остался свободным, а наша возбуждённая толпа заняла его, продолжая кричать и трясти ветви ещё долго после того, как непосредственная опасность закончилась.

Мне хватило воды и того, что чужаки не вернулись сразу. На следующий день они снова появились неподалёку, но уже не пытались прогнать нас с каждого дерева, а наши самцы не спешили проверять границу их терпения. Постепенно обе группы начали пользоваться разными частями одного богатого района, периодически демонстрируя друг другу намерение не уступать ещё больше.

8

Жизнь снова стала достаточно обычной, чтобы я занялся собственным ножом. Из остатков шкуры небольшого животного, найденного после чужой добычи, удалось вырезать длинную узкую полосу; я растянул её, очистил от лишних тканей и сделал новый подвес, который оказался грубее прежней жилы, зато снова освободил руки во время ходьбы и лазания.

Пока я делал новый подвес, рядом задержались несколько молодых. Один потом стащил кусок шкуры и долго тянул его зубами, другой заинтересовался коровыми ножнами, открыл их, осторожно потрогал тупую сторону отщепа и бросил всё, когда рядом началась игра. Я не пытался превращать эту сцену в урок: за миллионы лет уже достаточно раз видел разницу между интересом к готовой вещи и способностью воспроизвести цепочку действий, которая делает её полезной.

К этому времени Белое Веко освоился с одной рабочей рукой настолько, что снова участвовал в обычной жизни без постоянной помощи. По тонким ветвям он лазал хуже, зато на земле почти не отставал и научился удерживать жёсткие стебли стопой, пока здоровой рукой отрывал съедобную часть. Иногда Круглоухий оттеснял его от лучшей пищи, и старший уже не спорил, но полностью из сообщества не выпал.

Когда молодые однажды нашли под кустами свежие остатки туши, несколько особей задержались возле мяса. Белое Веко одной рукой прижал край кожи и зубами оторвал мягкий кусок, а я быстро срезал отщепом то, что было неудобно рвать. Минут через десять с дерева неподалёку посыпались грубые недозрелые плоды, и почти вся компания перебралась туда, оставив на туше ещё достаточно пищи для птиц.

Следы недавнего пеплопада теперь попадались только на отдельных старых листьях, занесённых ветром с прежних участков. Вода была чистой, кормовые места известными, чужая группа держалась в своей части территории, а наши партии снова расходились и собирались без всякой общей цели. Несколько спокойных недель подряд мне не приходилось решать ни одной задачи, от которой зависела бы жизнь сообщества, и я вполне устраивался таким положением.

9

Скорпиона я не заметил, пока он не оказался под шерстью. Я сидел у основания дерева и отрывал рыхлую кору в поисках личинок, когда сверху что-то маленькое упало на плечо и поползло ближе к шее. Первым движением я попытался стряхнуть его рукой, только вместо этого прижал к спине.

Резкая боль вспыхнула чуть ниже основания шеи, и я дёрнулся, потянувшись назад обеими руками. Почти сразу последовал второй укол немного ниже первого; только тогда маленькое тёмное животное упало на землю, подняло хвост и быстро ушло в щель между корнями.

Дотянуться до места ужаления как следует я не мог, но это почти ничего не меняло. Разрезать кожу отщепом или пытаться высасывать яд я бы не стал даже на доступном участке: подобные действия хорошо выглядели в старых приключенческих книгах и значительно хуже работали в реальности. Оставалось ждать и надеяться, что доза окажется неприятной, но не смертельной.

Первое время отравление выглядело терпимо: спина горела, мышцы возле места ужаления неприятно подёргивались, однако я мог ходить и даже присоединился к партии, которая перемещалась к воде. Через час слабость усилилась, движения стали менее точными, а слюны во рту оказалось столько, что приходилось постоянно сглатывать.

Слабость заставила меня сесть в тени раньше остальных, и вскоре одна молодая самка подошла, обнюхала плечо и начала разбирать шерсть там, где я никак не мог показать ей причину происходящего. Белое Веко задержался рядом на несколько минут, затем ушёл вслед за кормящейся партией. Никто не паниковал, потому что вокруг не было ни хищника, ни драки, ни пепла, ни другой понятной угрозы.

К вечеру дыхание стало заметно тяжелее, а попытка подняться закончилась почти сразу, когда ноги задрожали и перестали нормально держать вес. Пришлось остаться возле дерева и устроиться так, чтобы грудь не была прижата к земле. Рядом время от времени появлялись знакомые сородичи: кто-то трогал меня, кто-то садился ненадолго, молодые несколько раз затевали возню совсем близко и получали раздражённый окрик от взрослой самки.

Сознание оставалось ясным дольше, чем тело, поэтому происходящее вокруг ещё долго складывалось в обычную и совершенно понятную картину. В стороне Круглоухий прогонял молодого от пищи, Белое Веко здоровой рукой подтягивал к себе ветвь, а далеко за водой время от времени доносились голоса чужой группы. Всё вокруг продолжало работать без моего участия именно так, как работало утром.

Дыхание становилось всё мельче, а промежутки между попытками вдохнуть глубже — всё длиннее. В какой-то момент я перестал понимать, закрываю глаза на несколько секунд или уже не открывал их гораздо дольше; потом исчезло ощущение земли под боком, а окружающие звуки постепенно отдалились вместе с последним воздухом, который мне удалось втянуть в лёгкие.

Научная основа

Orrorin tugenensis известен из позднемиоценовой формации Лукейно в холмах Туген, расположенных в пределах Восточно-Африканской рифтовой системы на территории современной Кении. Первоначальная серия включала зубы, фрагменты челюстей, бедренные кости, плечевую кость и фалангу кисти; находки происходят из нескольких местонахождений возрастом приблизительно шесть миллионов лет. Отложения Лукейно датированы радиометрическими методами и палеомагнитной стратиграфией, причём для разных частей формации получены значения примерно от 6,1 до 5,7 миллиона лет.

Особое значение имеют бедренные кости. Уже первоначальное описание связывало их строение с наземной двуногостью, одновременно отмечая древесные адаптации в плечевой кости и фаланге. Позднее сравнительный анализ проксимальной части бедренной кости показал комплекс признаков, лучше согласующийся с двуногой нагрузкой, чем с локомоцией современных человекообразных, и в некоторых отношениях напоминающий более поздних австралопитеков. Это не означает современной человеческой походки или отказа от деревьев: имеющийся материал скорее указывает на сочетание двуногости с существенной древесной активностью.

Лукейно представляла собой неоднородную среду. Ископаемые листья из верхней части формации дают для одного из местонахождений оценку среднегодовых осадков около 1720 мм и средней температуры около 20 °C; растительность реконструируется как сезонный листопадный лес или редколесье с открытыми участками и локально более влажными местообитаниями. Изотопные данные по эмали крупных травоядных дополняют эту картину, указывая на смешанную C3–C4-среду — древесные участки и открытые пространства существовали рядом.

Осадки самой формации также показывают разнообразие местных условий. В разных участках присутствуют речные, пойменные, озёрные и прибрежно-озёрные отложения. Капсоминская фауна богата импалами и другими небольшими и средними бовидами, а присутствие колобиновых обезьян согласуется с более густыми полосами древесной растительности возле воды. В более полном списке позвоночных Лукейно представлены бовиды, жирафовые, бегемотовые, свиньи, лошадиные, носороги и хоботные; среди мелких млекопитающих найдены галаго, насекомоядные, летучие мыши, грызуны и зайцеобразные.

Холмы Туген находились в геологически активном регионе. Лукейно залегает среди вулканических и осадочных толщ, а возраст формации удалось уточнить в значительной степени благодаря вулканическим горизонтам. В самой последовательности известны туфогенные отложения, в том числе воздушно-выпавшие туфы в верхней части формации. Поэтому локальный пеплопад вполне соответствует геологическому фону района, хотя восстановить конкретное извержение, которое наблюдала бы отдельная популяция Orrorin, разумеется, невозможно.

Питание

Зубы Orrorin включают относительно небольшие моляры с толстой эмалью, однако по этому признаку нельзя восстановить точное меню. Разнообразная сезонная растительность Лукейно обеспечивала плоды, листья, молодые части растений и более грубые резервные ресурсы, но их фактическая доля в рационе самого гоминина неизвестна.

Эпизодическое употребление позвоночных животных не требует человеческого мозга или каменной индустрии. Дикие шимпанзе охотятся на мелких млекопитающих и едят их мясо; в разных популяциях интенсивность такого поведения сильно различается. Изотопные данные по шимпанзе Тай подтверждают, что у части взрослых самцов мясо составляет заметный источник белка, тогда как основная часть питания всё равно поступает из растительной пищи. В Калинзу непосредственно наблюдали поедание обезьян с чередованием мяса и листьев. Эти современные аналогии не доказывают мясоедство Orrorin, но показывают, что оно биологически возможно для человекообразного, основой рациона которого остаются растения.

Для получения мягких тканей небольшой туши каменный нож не обязателен. Зубы и пальцы позволяют разрывать кожу по уже существующим повреждениям и отделять доступное мясо; острый режущий край прежде всего сокращает время обработки и облегчает перерезание кожи, сухожилий и плотной соединительной ткани. Сам факт наличия такой кромки ещё ничего не говорит о существовании каменной индустрии.

Камень

Ни одного археологического комплекса каменных орудий, связанного с Orrorin tugenensis, не известно. Древнейший широко признанный комплекс намеренно изготовленных каменных артефактов находится в Ломекви-3 на западе Турканы и имеет возраст около 3,3 миллиона лет — почти на три миллиона лет моложе Лукейно. Изготовители Ломекви уже использовали ударное расщепление, редукцию ядрищ и ударные действия с камнем, оставив после себя узнаваемый технологический комплекс.

Это различие принципиально: естественно острый обломок, случайный скол или простой каменный ударник может использоваться без устойчивой традиции изготовления режущих орудий. Археологическая индустрия появляется тогда, когда намеренное получение нужной формы становится повторяемым поведением, оставляющим характерную совокупность ядрищ, отщепов и других продуктов обработки. Для популяций шестимиллионного возраста таких данных пока нет.

Возможная социальная организация

Социальное устройство Orrorin непосредственно неизвестно. Ископаемые кости не показывают, существовали ли у него постоянные пары, одно- или многосамцовые группы, мужские коалиции либо сообщества с постоянно меняющимися партиями. Для оценки диапазона возможного приходится обращаться к современным человекообразным.

У шимпанзе постоянное сообщество включает множество взрослых самцов и самок, но отдельные животные большую часть времени находятся во временных партиях, состав которых постоянно меняется. Самцы сохраняют тесные социальные связи, образуют коалиции, конкурируют за ранг и способны к совместной агрессии. Современные полевые исследования показывают одновременно устойчивость самого сообщества и значительную гибкость его повседневного пространственного состава.

Гориллы демонстрируют другой край того же диапазона. У западных равнинных горилл размножающиеся группы традиционно описываются как сравнительно устойчивые объединения одного полностью взрослого самца, нескольких взрослых самок и их потомства; современные исследования одновременно показывают, что реальная социальность горилл сложнее, а между соседними группами могут существовать продолжительные связи и терпимые контакты. Поэтому модель устойчивой группы вокруг крупного самца допустима как сравнительная основа, но переносить современную систему на миоценового гоминоида буквально нельзя.

Особенно интересна сама фауна Лукейно. Помимо Orrorin, там найден крупный верхний моляр второго гоминоида. Он заметно превосходит моляры Orrorin по размеру, попадает в диапазон современных горилл и по нескольким особенностям коронки и дентино-эмалевой границы ближе всего к Gorilla, хотя полностью с современными гориллами не совпадает. Авторы описания заключили, что в Лукейно присутствовал второй гоминоид, связи которого скорее указывают в сторону горилльей линии. По одному зубному материалу невозможно надёжно восстановить его размер тела, внешний облик, локомоцию или социальную систему.

Тяжёлые повреждения конечностей

Открытый перелом принципиально опаснее закрытого из-за повреждения мягких тканей и сообщения раны с окружающей средой. Риск осложнений резко возрастает при загрязнении, нарушении кровоснабжения и значительной травме мышц и кожи; инфекция способна привести к несращению, хроническому поражению тканей, ампутации и в тяжёлых случаях смерти.

Жёсткая наружная фиксация уменьшает движение отломков, однако сама по себе не устраняет повреждение сосудов и загрязнение. Если кровоснабжение дистальной части конечности серьёзно нарушено, ткани могут утратить жизнеспособность; повторное травмирование и инфекция дополнительно ухудшают ситуацию. Даже современная медицина рассматривает тяжёлую сосудистую травму и длительную ишемию как важнейшие факторы при решении вопроса о сохранении конечности.

Для шестимиллионного гоминина никаких свидетельств наложения шин, разумеется, нет. Деревянные палки, жилы, шкура и растительные волокна почти не имеют шансов сохраниться в таком контексте на миллионы лет, поэтому отсутствие археологических находок само по себе ничего не говорит о физической возможности подобной конструкции.

Скорпионы

Скорпионы значительно древнее позднего миоцена и к эпохе Orrorin уже давно существовали как разнообразная группа наземных членистоногих. Однако ископаемый материал Лукейно не позволяет назвать конкретный вид, способный ужалить местного гоминина, поэтому любая точная таксономическая идентификация была бы выдумкой.

У большинства современных ужалений последствия ограничиваются местной болью, но тяжесть зависит от вида, количества введённого яда, массы животного и индивидуальной реакции. При выраженном системном отравлении скорпионий яд способен вызывать сильную вегетативную реакцию, сердечную дисфункцию, нарушения сознания, отёк лёгких и дыхательную недостаточность. Именно сердечно-сосудистые и дыхательные осложнения относятся к основным причинам смерти при тяжёлом скорпионьем отравлении.