Глава 13. «Течение»

Вид: Ardipithecus kadabba

Время: около 5,6 миллиона лет назад, поздний миоцен

Место: Восточная Африка, Средний Аваш, Афар, территория современной Эфиопии

1

Копьё застряло в развилке третий раз за утро, и на этот раз я уже не сумел сделать вид, будто виновата случайность. Длинное древко прошло между двумя ветвями, каменный наконечник благополучно оказался с другой стороны, а утолщение возле крепления упёрлось в сучок именно в тот момент, когда левая стопа искала следующую опору. Пришлось вернуться на полшага, прижать копьё к стволу и медленно вытаскивать его назад. Подо мной, где ещё несколько сезонов назад проходила сухая тропа, стояла коричневая вода, и спускаться ради удобства я не собирался.

Нынешнему телу земля вполне подходила: на ровном участке я мог долго идти на двух ногах, не превращая каждый шаг в отдельное упражнение, хотя человеческая память по-прежнему замечала отличия и не давала забыть, что это не моя прежняя походка. Деревья тоже не были вынужденным убежищем, потому что по толстым ветвям родня двигалась уверенно, легко переходила на наклонные стволы и без особых раздумий выбирала верхний путь там, где он оказывался короче. За последние годы менялось не тело, а местность: низины всё чаще оставались мокрыми после дождей, небольшие протоки не успевали высохнуть до следующего сезона, и обычный наземный маршрут понемногу превращался в цепочку обходов.

Отщеп в коровых ножнах почти не мешал: он висел высоко на груди, а плоская сумка из мягкой шкуры была притянута к боку двумя ремешками и лишь иногда задевала кору. С копьём было сложнее: пока мы много ходили по земле, длинная палка оправдывала неудобства — ею можно было удержать хищника на расстоянии, добить мелкую добычу, пошевелить то, куда не хотелось совать руку, или просто чувствовать себя несколько увереннее там, где до ближайшего ствола оставалось слишком много шагов. Среди плотных ветвей она всё чаще требовала больше внимания, чем окружающий мир, и польза постепенно переставала окупать хлопоты.

С противоположной стороны затопленной низины донёсся протяжный контактный крик. Я узнал взрослую самку ещё до ответа ближайших родственников: голос у неё с возрастом стал ниже, но длинное окончание сохранилось. Один из самцов рядом со мной отозвался, через несколько мгновений к нему присоединилась молодая самка, и на той стороне снова раздалось несколько знакомых голосов. Мы не видели друг друга за листвой, однако обе партии знали, кто находится поблизости и примерно в каком направлении искать остальных, когда кормёжка закончится.

До плодоносящего дерева моя партия добралась раньше остальных, и привычный выбор пищи сразу стал заметен без всяких наблюдений за зубами. Надрез, молодой самец с треугольной выемкой на правом ухе, успел по дороге расковырять трухлявый ствол и вытащить оттуда жирную личинку, но, заметив спелые плоды, бросил недоеденную добычу на ветку. Белогубая, получившая имя за светлую шерсть вокруг рта, уже сидела выше и набивала щёки мягкой мякотью. Даже Чернолобый, обычно исследовавший любую найденную мелочь прежде, чем решить, стоит ли её есть, не задержался возле птичьего яйца, расколотого кем-то на соседнем дереве: при хорошем урожае плодов и личинки, и яйца быстро теряли привлекательность.

Надрез первым заметил лягушку, сидевшую на влажной коре у основания толстой ветви и выделявшуюся на ней настолько хорошо, что непонятно было, как я сам прошёл мимо: тёмное тело пересекала яркая желтоватая полоса, а на боках блестели светлые пятна. Молодой схватил её быстрее, чем я успел оценить расстояние, прижал пальцами и уже потянул ко рту.

Я ударил его по кисти так резко, что лягушка вылетела из пальцев и упала на нижнюю ветку. Надрез вскрикнул, повернулся ко мне с оскаленной пастью и на мгновение явно забыл, что я старше и тяжелее. Я повторил знакомое запрещающее движение, которым в нашей группе останавливали нежелательное действие, но молодой смотрел не на меня, а вниз, где лягушка снова пыталась удержаться на мокрой коре.

В памяти всплыло не название и даже не место, а маленькое тело из другой жизни, прижатое к животу матери, слюна на губах и судороги, которые становились всё слабее, пока не исчезли совсем. Точного вида я не знал и тогда; запомнились только похожая окраска, влажная кожа и то, что мой сын успел прожевать добычу прежде, чем я заметил. За прошедшие жизни лицо того детёныша почти стёрлось, зато сочетание цветов осталось настолько отчётливым, что рука сработала раньше мысли.

Когда Надрез снова потянулся вниз, я перехватил его предплечье и оттолкнул от края, после чего он наконец переключился с лягушки на меня. Несколько секунд мы угрожающе смотрели друг на друга, пока Белогубая не сунулась между нами за плодом и не получила локтем от обоих. Лягушка тем временем добралась до ствола и исчезла в мокрой растительности.

Остановить одну руку я мог, но объяснить, почему яркое маленькое животное, похожее на сотни вполне съедобных, нельзя класть в рот, было значительно труднее. Надрез ещё долго косился туда, куда исчезла добыча, и, судя по его поведению, сделал из случившегося самый очевидный вывод: старший родственник неожиданно решил отнять хорошую еду и даже не стал её есть.

2

Вода, возле которой я начал учить молодых плавать, появилась не в тот год. Низина существовала с моего детства и после сильных дождей регулярно превращалась в широкую мелкую заводь, отделённую от основного русла полосой высокой земли. Большую часть сезона там можно было спокойно бродить по дну, а у дальнего края глубина увеличивалась достаточно постепенно, чтобы не оказаться без опоры раньше, чем заметишь.

Подобные места я использовал во многих прошлых жизнях, потому что спокойная вода позволяла приспособиться к новому телу без необходимости одновременно бороться с течением. В человеческом теле я когда-то умел плавать, а за сотни тысяч рождений пришлось заново приспосабливать знакомые движения к самым разным пропорциям рук, ног, грудной клетки и головы. Некоторые тела держались на поверхности лучше, другие тонули почти сразу, если перестать работать конечностями; где-то удобнее было двигаться широкими гребками, где-то приходилось чаще помогать ногами. Нынешнее не оказалось выдающимся пловцом, но после нескольких ранних опытов я давно знал, как удерживать нос и рот над водой и не тратить силы на бесполезную борьбу с собственным положением.

С взрослыми попытки почти всегда заканчивались одинаково: они подходили к воде, обнаруживали, что дно исчезает, и возвращались туда, где конечности снова находили опору. Можно было плавать перед ними, приносить пищу с другого берега и хоть целый день показывать пользу навыка; если привычный сухой путь существовал, большинство всё равно выбирало его. Молодые относились к новым неприятностям значительно терпимее, особенно когда неприятность начинала напоминать игру.

Первой в воду вошла Белогубая, а я в это время находился на глубине, где ноги уже не доставали дна, и медленно двигался вдоль берега, когда она спустилась с наклонного ствола и пошла следом. Пока вода доходила только до живота, самка держалась спокойно, но затем дно резко ушло вниз, она дёрнулась, попыталась встать на отсутствующую опору и начала бить по воде руками так, что брызги полетели мне в лицо.

Я подплыл сбоку, подставил предплечье под её грудь и не дал снова уйти головой под воду. Белогубая вцепилась в шерсть на плече и некоторое время тяжело дышала, даже когда мы уже вернулись туда, где задние конечности доставали дна. Отпускать меня она не спешила, поэтому пришлось отцеплять пальцы по одному; только после этого самка выскочила на берег, забралась на низкую ветку и оттуда долго смотрела на воду.

На следующий день Белогубая пришла сама, хотя сразу в глубину не полезла: бродила вдоль края, время от времени опускала лицо и резко выдёргивала его обратно. Надрез присоединился через несколько минут, потому что пропустить занятие, в котором кто-то другой мог получить еду, удовольствие или травму без его участия, он не умел. Чернолобый остался на стволе и наблюдал почти весь день, прежде чем хотя бы намочить ноги.

Словами здесь всё равно ничего нельзя было объяснить, поэтому я снова и снова проходил короткий участок от корней до выступавшей из воды ветви, замедлял движения, позволял молодым держаться за меня, когда они теряли опору, и не вытаскивал их раньше, чем это действительно требовалось. Надрез поначалу пытался двигаться слишком быстро и выдыхался через несколько метров. Белогубая лучше чувствовала положение тела, зато при каждом попадании воды в нос начинала паниковать. Чернолобый учился медленнее обоих, но почти не повторял одну и ту же ошибку.

Через несколько недель Белогубая перестала ждать меня и сама забиралась на низкую ветвь, прыгала в спокойную воду, проплывала до корней и сразу лезла обратно, чтобы повторить. Надрез превратил это в соревнование, смысл которого существовал главным образом у него самого: стартовал следом, обгонял её на первых движениях, уставал и с возмущением смотрел, как Белогубая спокойно выбирается раньше. Чернолобый редко прыгал, зато однажды переплыл всю заводь, не коснувшись дна, после чего сел на другом берегу и долго выжимал воду из шерсти пальцами, словно ничего необычного не сделал.

Взрослые по-прежнему предпочитали обход; один молодой самец постарше однажды полез за Белогубой, потерял опору, захлебнулся и так быстро вернулся на сушу, что больше к нашим занятиям не приближался. Это не мешало ему потом отнимать у пловцов найденные в воде плоды, если те приносили их слишком близко.

3

Крупного хищника я сначала заметил по реакции матери, которая кормилась ниже остальных, пока её детёныш возился на наклонном стволе почти у земли. Самка вдруг перестала жевать, резко повернулась к кустам и издала короткий тревожный крик. Ближайшие взрослые ещё не успели понять направление опасности, когда из растительности выскочило тяжёлое низкое животное и одним рывком оказалось возле ствола.

В нём было что-то кунье, только размеры плохо соответствовали человеческому представлению о кунице. Широкая голова, сильная шея и тяжёлое тело мелькнули между корнями; детёныш успел заверещать, но хищник уже схватил его поперёк туловища и потянул вниз. Мать бросилась следом настолько быстро, что сорвалась с последнего участка ствола и приземлилась рядом на четыре конечности.

Почти сразу вмешалась вся партия: один взрослый самец прыгнул на соседний корень и ударил хищника длинной веткой, две самки завизжали почти у самой его морды, ещё один самец спустился с другой стороны и начал трясти куст, перекрывая путь назад. Я попытался протащить копьё между ветвями, но древко упёрлось в развилку, и за те секунды, пока освобождал его, родня уже сделала больше, чем я успел бы организовать любыми человеческими знаниями.

Пытаясь вырваться из окружения, хищник дёрнул детёныша, а мать вцепилась ему в бок, получила удар лапой и отлетела, но почти сразу полезла снова. Сверху уже сыпались обломанные ветви и незрелые плоды, поэтому животное ещё несколько мгновений удерживало добычу, затем разжало челюсти и рвануло к густым кустам, где более лёгким преследователям пришлось выбирать между погоней и безопасностью.

Выпущенный детёныш упал не на землю: под наклонным стволом теперь проходила глубокая протока, которой в начале моей жизни там не было, и окровавленное маленькое тело исчезло в мутной воде. Мать метнулась к краю, сунула руку, но сразу отдёрнула её, когда дно ушло из-под ног.

Копьё осталось на ветке, когда я прыгнул следом, и вода закрыла голову, сумка прижалась к боку, ножны ударили в грудь, а через мгновение я уже вынырнул рядом с детёнышем. Он ещё двигался, но движения были беспорядочными: маленькие руки несколько раз ударили по поверхности, рот захватил воду, и тело снова начало опускаться.

Подхватив его под грудь, я развернулся к наклонному стволу. Плыть одной рукой было неудобно, зато расстояние оставалось небольшим, и течение здесь почти не ощущалось. Мать металась наверху, то спускаясь к воде, то снова отступая. Я уже видел место, где можно ухватиться за кору, когда справа поверхность изменилась: не всплеск и не волна, а длинное ровное движение, слишком быстрое для течения в спокойной протоке.

Над водой показались глаза и верхняя часть широкой морды; животное шло почти без шума, и лишь тонкая линия расходилась перед головой. Расстояние оставалось таким, при котором рассматривать зубы уже не требовалось, поэтому я прижал детёныша к груди, сделал несколько сильных гребков и ухватился свободной рукой за выступ коры.

Мать сверху схватила малыша первой, и я успел подтолкнуть его вверх, после чего сам подтянул корпус и почувствовал, как вода под ногами резко пошла в сторону. Крокодил прошёл там, где секунду назад находились мои бёдра, развернулся возле ствола и ударил хвостом так, что мутная вода плеснула на нижние ветви. Я полез выше, не пытаясь выяснить, будет ли у него второе желание проверить расстояние.

Детёныш лежал у матери на животе и дышал, поэтому на собственную дрожь я пока не обращал внимания. Когда я приблизился, самка оскалилась и прижала малыша сильнее, однако через несколько мгновений позволила коснуться его плеча: кровь продолжала идти из нескольких глубоких прокусов, на боку виднелись длинные разрывы кожи, а шерсть была забита грязью и растительным мусором.

Сумку я открыл только после того, как удалось остановить самое заметное кровотечение давлением. Внутри лежал свёрток из широкого листа, куда утром я положил свежие листья другого растения, хорошо знакомого по этой и нескольким прошлым жизням. Такие запасы приходилось менять постоянно: во влажном климате всё свежее быстро превращалось в слизь, зато сейчас мне не пришлось бросать раненого и искать нужный куст среди затопленных низин.

Я очистил раны настолько, насколько позволяли вода, пальцы и возмущённая мать, разжевал несколько листьев и осторожно распределил зелёную массу по наиболее повреждённым местам. Детёныш вскрикивал при каждом прикосновении, а самка терпела ровно до того момента, когда я закончил. После этого она немедленно наклонилась и начала слизывать кашицу с плеча.

Когда я отодвинул её морду, самка недовольно рявкнула, снова потянулась к ране и получила от меня такое же движение. Я позволял ей держать малыша, вычищать шерсть на голове и животе, прижимать его к себе, но стоило языку приблизиться к обработанным местам, как вмешивался. Через некоторое время она уже заранее следила за моей рукой и раздражённо показывала зубы, будто прекрасно понимала, какую именно часть нормальной материнской работы я ей запрещаю.

К ночи детёныш устал настолько, что перестал вырываться, однако боль всякий раз будила его, когда тело меняло положение. В сумке оставался маленький кусок высушенной сердцевины растения, которое в очень малом количестве заметно успокаивало и притупляло боль. За многие жизни я научился относиться к подобным средствам осторожнее, чем в первые века собственного врачевания, поэтому отломил совсем немного, размочил во рту и дал малышу проглотить вместе с пережёванным плодом.

Малыш не уснул мгновенно: сначала просто перестал метаться, потом всё реже поднимал голову на звуки и через какое-то время обмяк у матери на животе уже не от слабости, а от нормального сна. Самка ещё несколько раз попыталась добраться до зелёных нашлёпок, но, когда детёныш перестал скулить, напряжение в её теле постепенно ушло. Большую часть ночи я просидел рядом и каждый раз просыпался окончательно, стоило услышать влажный звук языка возле раненого плеча.

Утром малыш оставался слабым и почти не цеплялся сам, зато смотрел на мать и возмущался, когда она меняла положение. Раны не превратились за ночь в чудесно здоровую кожу; края были отёчными, одна глубокая отметина на боку выглядела особенно плохо. В следующие дни мать носила его почти постоянно, а я несколько раз менял листья и следил, чтобы воспаление не усиливалось. Через пару недель он снова начал сам тянуться за пищей и однажды попытался укусить меня за палец, когда я полез к зажившему плечу. После этого я перестал лезть к нему без явной необходимости.

4

Плавание продолжало приносить пользу задолго до того, как стало опасным. После очередного подъёма воды один из старых рукавов отрезал небольшое плодовое дерево от привычного подхода. Взрослые полезли вдоль берега к месту, где кроны соприкасались, а Белогубая спустилась к воде, посмотрела на меня и поплыла напрямую; Надрез бросился следом почти сразу, а Чернолобый вошёл последним. Через несколько минут трое молодых уже ели, пока остальным приходилось обходить протоку по деревьям.

Особенно убедительный случай произошёл без моего участия, когда Чернолобый кормился на ветке над глубокой водой, мокрая кора ушла из-под стопы и он сорвался вниз. Я находился на соседнем дереве и успел только переместиться к краю, прежде чем молодой вынырнул, развернулся к ближайшим корням и сам добрался до них. Он выбрался, отряхнулся и через короткое время вернулся к еде. Если бы такое случилось несколькими годами раньше, я прыгнул бы за ним; теперь помощь была не нужна.

Даже после этого взрослые пловцами не стали, потому что для них вода оставалась местом, куда полезно заходить за кормом на мелководье и откуда следует уходить, когда дно перестаёт ощущаться под ногами. Белогубая и Надрез, напротив, продолжали использовать спокойные протоки даже тогда, когда игра перестала быть главным поводом. Их поведение уже зависело не от того, нахожусь ли я рядом: однажды я услышал всплески с другой стороны зарослей и застал обоих в воде без единого взрослого наблюдателя.

Опасность появилась, когда после особенно сильных дождей два прежде разделённых водоёма соединились: земляная перемычка между нашей заводью и дальней протокой размокла, вода прорезала в ней широкий проход, и уровень поднялся почти на ладонь. На вид место изменилось мало: течение оставалось слабым, знакомые корни торчали над поверхностью, молодые по привычке полезли купаться.

Крокодила я заметил раньше молодых: возле дальней стены растительности показалась узкая линия, потом на мгновение блеснули глаза. Тревожный крик вырвался сам; Белогубая сразу повернула к берегу, Чернолобый ухватился за ветку, а Надрез потратил несколько лишних мгновений, пытаясь понять, где находится опасность. Мне пришлось войти в воду до груди и ударить ладонью по поверхности возле него, заставляя двигаться к корням.

На этот раз все успели выбраться, а крокодил не стал бросаться на сушу и исчез так же тихо, как появился. Несколько дней Белогубая вообще не подходила к глубине, Чернолобый ограничивался мелководьем, а Надрез сидел у края и временами всматривался в воду, пытаясь заметить то, что выдавало бы скрытого хищника заранее.

Через несколько месяцев он снова начал переплывать узкие рукава. Я не мог запретить ему воду навсегда, как не мог объяснить, что знакомое место не гарантирует знакомой безопасности. Надрез научился реагировать на тревожные крики, держался ближе к выходам и перестал лезть в мутную воду после сильного дождя. Этих изменений оказалось достаточно, чтобы подобные переходы долго оставались безопасными.

Надрез погиб в день, когда вода выглядела особенно безопасной: протока была узкой, течение почти отсутствовало, а на противоположном берегу висели спелые плоды. Надрез спустился раньше остальных и поплыл тем же путём, которым проходил десятки раз. Я находился выше и увидел только резкий поворот его тела, всплеск и широкую тёмную спину, на мгновение появившуюся рядом. Молодой успел закричать только один раз, прежде чем вода сомкнулась, ещё несколько секунд дрожали ветви у берега, а потом поверхность снова стала почти гладкой.

После этого Белогубая долго не плавала, а Чернолобый тоже избегал глубины, хотя при случайном падении в воду по-прежнему действовал правильно. Позже оба вернулись к коротким переходам, но прежних прыжков с ветвей и шумной возни стало меньше. Молодые, которые учились уже у них, перенимали не только движение в воде, но и осторожность возле мест, откуда нельзя было быстро выбраться.

5

К тому времени постоянное ношение копья окончательно стало лишней работой, хотя в начале жизни я часто таскал его по земле и редко жалел об этом; теперь наземные переходы постоянно прерывались водой, а на деревьях древко цеплялось за всё, что росло достаточно близко. Один раз оно застряло, когда за моей спиной раздался тревожный сигнал, и несколько секунд пришлось выбирать между тем, чтобы бросить оружие, и тем, чтобы выяснить, кто именно идёт снизу. В другой раз наконечник ушёл между ветвей во время перехода, дёрнул руку назад и едва не отправил меня в мелкую протоку.

Последний раз я взял копьё на дальний кормовой участок, где часть пути всё ещё проходила по сухой земле. Возвращались мы другим маршрутом: за ночь вода поднялась, и пришлось идти по кронам. У особенно плотного дерева я снова потратил несколько минут на протаскивание древка, потом оставил его в высокой развилке, рассчитывая забрать при следующем проходе. Через месяц группа перестала пользоваться тем маршрутом, а ещё позже дерево оказалось окружено водой. После этого нового копья для постоянного ношения я уже не делал.

Без острого оружия я от этого не оставался: отщеп по-прежнему лежал в ножнах, в сумке хранились подготовленные жилы, а подходящее древко при необходимости можно было найти почти везде. Пропал смысл именно в постоянном переносе длинной вещи: на мокрых стволах и качающихся ветвях две свободные руки слишком часто оказывались полезнее копья.

Тем временем вода продолжала переделывать знакомые места: низина, где Белогубая когда-то потеряла дно, перестала высыхать совсем, а через несколько сезонов в неё вошёл настоящий рукав и появилось течение. Старый путь к плодовым деревьям сначала проходил по грязи, затем по колено в воде, а потом исчез так, что молодые, выросшие позже, уже не знали его как наземный маршрут.

Изменения не складывались в аккуратную последовательность одинаково мокрых лет. Один сезон оказывался сравнительно сухим, вода отступала и на открывшемся иле быстро появлялась растительность; следующий приносил ливни, и русло снова размывало часть берега. Где-то протока заиливалась и исчезала, зато в другом месте течение прорывало новую. За годы итог становился очевиден: сухих связей между привычными древесными участками оставалось меньше.

Однажды путь к высокой гряде перекрыло крупное полуводное животное. Мы заметили его спину среди растительности заранее, но несколько молодых всё равно полезли по мелководью, надеясь пройти сбоку. Зверь поднялся из воды намного быстрее, чем ожидалось, широко раскрыл пасть и двинулся к берегу. Общий тревожный крик раздался сразу с нескольких сторон; молодые бросились к ближайшему стволу, а взрослые, находившиеся выше, сдвинулись так, чтобы освободить им путь. Животное не стало преследовать тех, кто ушёл наверх, и вскоре вернулось в воду, оставив на мягком грунте глубокие следы.

Подобные встречи делали верхние маршруты привлекательнее даже для тех, кто прекрасно чувствовал себя на земле. Родня всё чаще перемещалась по наклонным стволам и связанным кронам не потому, что разучилась ходить, а потому, что внизу приходилось переходить воду, обходить вязкую грязь или заранее проверять, кому принадлежит удобный выход на берег.

Вместе с маршрутами менялась и роль голосов: раньше контактный крик часто был простым способом собрать рассредоточившуюся партию в плотной растительности. Теперь между двумя знакомыми голосами могла лежать протока, которую взрослые не собирались переплывать. Однажды наша небольшая партия застряла на древесном острове после подъёма воды, а Белогубая находилась с несколькими самками на другом берегу. Мы почти не видели друг друга, но её голос проходил над водой настолько хорошо, что я мог следить за перемещением той партии по звуку. Когда дальше по их стороне раздался сигнал наземной опасности, Белогубая и остальные замолчали и ушли выше ещё до того, как мы увидели причину.

К вечеру нашёлся обход через цепочку наклонных деревьев, и, пока мы двигались к нему, голоса с противоположной стороны то приближались, то уходили дальше. Молодая самка с детёнышем рядом со мной несколько раз отвечала именно своей взрослой дочери, и та каждый раз отзывалась почти сразу. Никаких сведений о том, что находится между ними, эти крики не содержали. Этого и не требовалось: обе знали, что другая жива и продолжает двигаться вместе со своими.

6

Сумка во влажные годы требовала почти такого же внимания, как когда-то копьё. Подготовленные жилы переносили сырость лучше листьев и семян, но и их приходилось сушить при каждом удобном случае. Свежие растения я менял постоянно, а часть семян однажды обнаружил покрытой плесенью после нескольких дней дождя и выбросил весь свёрток. В человеческой жизни аптечку можно было купить герметичной, а здесь герметичность ограничивалась тем, насколько хорошо я свернул кусок шкуры и не полез ли с ним в воду.

Некоторые семена из запаса я время от времени оставлял на более высоких местах, но большую часть съедали насекомые, уносила вода или они просто не прорастали. На одной знакомой гряде через несколько лет всё же выросли два куста с горькими листьями, которые я использовал при расстройствах желудка и некоторых ранах. Один куст к тому времени уже основательно объела родня. Второй позволил пополнить запас, когда низина, где раньше росло то же растение, оказалась под водой.

Среди содержимого всё чаще особенно ценными оказывались жилы: одну полоску я потратил на шину взрослой самке, неудачно упавшей с низкой ветви и повредившей запястье; она терпела конструкцию меньше суток, после чего разгрызла крепление и выбросила палочки. Ещё одна жила ушла на ремонт ремешка сумки, а оставшиеся я берёг, хотя прекрасно понимал, что при необходимости можно подготовить новые, если найдётся подходящая туша и группа задержится на месте достаточно долго.

За прошедшие годы Белогубая стала взрослой самкой и по-прежнему плавала лучше большинства, но теперь редко лезла в воду без причины и однажды сама оттащила молодого родственника от мутной протоки после тревожного крика. Чернолобый вырос крупнее меня и сохранил осторожность, которая в юности выглядела почти трусостью. Несколько младших научились плавать уже не только у меня: они следили за Белогубой и Чернолобым, повторяли короткие переходы, а ко мне обращались главным образом тогда, когда что-нибудь шло плохо.

Я тоже старел вместе с ними: первым стало раздражать долгое лазание после холодной ночи, затем начали сильнее стираться зубы, а на знакомых переходах я всё чаще проверял мокрую кору перед тем, как перенести вес. На земле возраст пока мешал меньше, но земли становилось недостаточно, чтобы выбирать её только ради удобства.

Особенно влажные сезоны пришли не сразу; сперва одна большая протока просто не вернулась в прежние границы после дождей. Через год течение прорезало новый проход между двумя древесными участками, и вода начала уносить грунт возле старых корней. Следующий сезон оказался спокойнее, однако повреждённый берег уже не восстановился: свежая растительность закрыла часть обрыва, а под ней продолжала уходить почва.

За прошлые жизни конкретные паводки давно смешались в памяти, но признаки подмытого берега я узнавал без названий: корни висят в воздухе там, где раньше уходили в землю, на поверхности появляются трещины, после дождя часть склона проседает, а дерево начинает стоять под едва заметным углом. Увидеть опасное место было проще, чем найти рядом другое, действительно безопасное.

Высокая гряда оставалась суше, но плоды там появлялись нерегулярно, а дальше к востоку кроны расходились настолько, что старым особям приходилось чаще спускаться. Несколько больших деревьев возле реки стояли на сравнительно плотном грунте и годами выдерживали подъёмы воды. Родня переходила между ними, уходила, возвращалась, разбивалась на партии и снова собиралась. Я мог сам держаться подальше от одного подозрительного края, но родня продолжала возвращаться к кормовому участку, пока непосредственной опасности там не было.

Сигнал мог остановить руку у яркой лягушки или поднять десяток тел выше, когда в кустах уже двигался хищник. Он не позволял рассказать, что вода под корнями делает работу медленно и что дерево, выдержавшее прошлый сезон, через несколько дождей может потерять половину опоры. Иногда я уводил свою партию раньше других, а иногда возвращался вместе с ней, потому что рядом созревали плоды и все разумные альтернативы тоже имели собственные неприятности.

7

В последний сезон дождь шёл с перерывами почти две недели. Вода не просто поднялась: там, где раньше между деревьями стояли спокойные лужи, теперь двигался поток, а основной рукав стал шире настолько, что противоположный берег временами скрывался за затопленной растительностью. Несколько небольших обвалов произошли без всякой связи с нами. Один старый ствол лёг поперёк новой протоки и на время стал удобным переходом; через три дня его унесло.

Большое плодовое дерево на краю высокой площадки продолжало кормить сразу несколько партий. Я не любил его основание: со стороны воды два корня уже висели над пустотой, ниже темнела свежая стенка обрыва. С противоположной стороны грунт оставался плотным, ствол стоял почти прямо, а вокруг не было ни одного места, где одновременно помещалось бы столько взрослых и детей. Мы кормились там много раз, и до того дня ствол ни разу заметно не смещался даже после сильных дождей.

В тот день на нём собралась почти вся ближайшая партия. Белогубая ушла утром с несколькими самками и молодыми дальше по гряде; её голос время от времени доносился из-за протоки. Со мной оставались Чернолобый, две взрослые самки с малышами, несколько молодых, старый самец и ещё несколько родственников. Плодов было достаточно, поэтому споры ограничивались короткими угрозами, а дети носились между ветвями, пока матери время от времени возвращали слишком смелых ближе к стволу.

После полудня дождь усилился, вода под деревом стала мутнее, и по ней пошли ветки вместе с клочьями травы. Я спустился ниже, чтобы проверить край, и увидел новую трещину, проходившую от обрыва почти до одного из толстых корней. Она была шириной всего с палец, но свежая земля внутри оставалась светлее мокрой поверхности.

Я подал тревожный звук и двинулся к противоположной стороне кроны. Ближайшая самка сразу прижала детёныша и последовала за мной; Чернолобый остановился, посмотрел вниз и тоже пошёл к стволу. Несколько молодых среагировали на общий шум, но старый самец остался возле плодов. Для него под деревом не было ни хищника, ни змеи, ни другого очевидного объекта, от которого следовало уходить.

Грунт двинулся раньше, чем я добрался до соседней кроны. Сначала ствол медленно наклонился в сторону воды, и верхние ветви заскользили по соседним. Родня бросилась к более высоким опорам, кто-то закричал, одна мать вцепилась в ствол всеми свободными конечностями. Затем снизу пришёл глубокий треск, корневая плита поднялась с сухой стороны, а край берега провалился сразу целым куском.

В отличие от давнего паводка в другой жизни, дерево не легло на воду и не поплыло целой кроной. Огромная масса мокрой земли рухнула вместе с корнями, нижние ветви ударились о поток и сломались, верхние зацепились за соседние деревья. Меня бросило боком, сумка резко дёрнула ремень, но руки удержали толстую ветвь. Вода прошла сквозь часть кроны, смывая листья и обломки, а ствол остановился под углом, зажатый между двумя затопленными деревьями.

Несколько мгновений никто не понимал, закончилось ли падение, потому что крона продолжала медленно проседать, ветви под весом людей и воды уходили ниже, однако основная часть ствола уже не двигалась. Взрослые, которые не любили глубокую воду, вцепились в дерево и начали карабкаться к тем участкам, что оставались выше поверхности. Матери прижимали детёнышей к груди; старый самец обхватил толстую развилку и не отпускал её даже тогда, когда вода дошла до бёдер.

С той части дерева, где оставался я, ситуация выглядела хуже: поток проходил через нижнюю часть кроны, ветви били по ногам, а до видимого берега оставалось не больше нескольких десятков метров. Первые метры воды возле дерева казались относительно спокойными: застрявшая крона и кусты гасили течение. Дальше поверхность шла ровной широкой полосой к корням на противоположном краю.

Один молодой пловец отпустил ветку раньше меня и вошёл в воду осторожно, несколько движений держась вдоль кроны, прежде чем направиться к берегу. Чернолобый проследил за ним и тоже спустился ниже; по расстоянию до суши, направлению плавающих веток и положению берега оставаться на проседающей части дерева не казалось безопаснее, чем попробовать добраться вплавь.

Сняв одну руку с ветви, я вошёл в воду, и первые несколько метров подтвердили расчёт: течение было ощутимым, но знакомым, тело слушалось, берег медленно приближался. Чернолобый плыл чуть выше, молодой оказался впереди, а за спиной продолжались крики тех, кто всё ещё держался на уцелевшей части кроны.

Граница основной струи оказалась почти невидимой, и вода просто стала сильнее тянуть ноги в сторону, затем скорость выросла ещё раз, и берег перестал приближаться несмотря на движения. Молодого впереди почти сразу развернуло боком, и он попытался исправить направление, но через несколько секунд оказался значительно ниже и исчез за плавающей ветвью.

Я сразу изменил угол, стараясь не бороться с потоком напрямую, и направился к более близкому участку берега ниже по течению. Чернолобый сделал почти то же самое, однако его вынесло дальше от меня. Он держал голову над водой и двигался правильно; проблема была не в умении. Между нами прошёл целый куст с корнями, заставив обоих ещё сильнее отклониться от выбранного пути.

Сумка начала тянуть назад после того, как в неё набралась вода. Я сорвал ремешок с плеча и отпустил её, не пытаясь сохранить ни жилы, ни семена, ни оставшиеся листья. Как только сумка ушла под воду, двигаться стало заметно легче; ножны пока не мешали, и я оставил их на груди, продолжая двигаться к участку, где из подмытого берега торчали длинные корни.

Чернолобый добрался ближе к берегу первым и, вытянув руку, зацепился за свисающую растительность, на мгновение остановив снос. Почти сразу пласт земли над ним просел, корни вышли наружу, и молодой вместе с комьями грунта снова упал в воду. Я увидел его голову ещё раз ниже по течению, после чего между нами прошёл тёмный ствол и закрыл обзор.

До берега оставалось всего несколько движений, поэтому я позволил течению снести себя чуть ниже, вытянул руку и поймал толстый корень. Корень выдержал первый рывок, и я подтянул грудь ближе к грязной стенке, нашёл второй хват и уже начал выносить ногу к выступу, когда грунт над руками медленно пополз вниз.

Отпустить корень пришлось самому, когда ком земли и корней рухнул туда, где находилась моя голова, ударил по плечу и снова погрузил меня в поток. Под водой я столкнулся с веткой, оттолкнулся, вышел на поверхность и успел вдохнуть. Выше по течению застрявшее дерево всё ещё было видно между дождём и листвой. На верхней части кроны держались несколько взрослых; одна самка прижимала к себе малыша, а рядом старый самец всё ещё обнимал ту же развилку.

Ни Чернолобого, ни молодого, который отпустил ветвь первым, на поверхности я больше не увидел. Поток снова развернул меня, и под водой нога попала между двумя затопленными ветвями. Я попытался освободить её, но течение прижимало корпус к древесине и не позволяло развернуться. Один раз удалось поднять лицо к поверхности и захватить воздух вместе с водой; следующий рывок только глубже загнал стопу в развилку. Силы ещё оставались, тело продолжало работать, однако положение не менялось, а промежутки между попытками вдохнуть становились длиннее. Когда вода снова поднялась к лицу, вдохнуть в этой жизни мне уже не удалось.

Научная основа

Ardipithecus kadabba известен по крайне фрагментарному материалу из Среднего Аваша в Эфиопии. Основные находки происходят из позднемиоценовых отложений западной окраины Афарского рифта и датируются примерно 5,8–5,2 миллиона лет назад. Материал включает фрагменты челюстей, отдельные зубы и немного посткраниальных остатков. Первоначально эти находки рассматривались как ранний подвид Ardipithecus ramidus, позднее kadabba был выделен в отдельный вид главным образом по более примитивному строению комплекса клык–третий премоляр. Поэтому реконструкция внешнего облика, размеров тела и поведения этого гоминина неизбежно содержит значительно больше неопределённости, чем реконструкция более позднего Ardipithecus ramidus.

Наиболее важная для локомоции находка — проксимальная фаланга пальца стопы из более молодого комплекса Кусерали, датируемого примерно 5,2 миллиона лет назад. Наклон суставной поверхности интерпретировался как признак отталкивания пальцем при двуногой ходьбе. Однако эта кость моложе основной серии находок Asa Koma, а скелета, позволяющего подробно восстановить походку Ar. kadabba, не существует. Регулярную двуногость можно считать обоснованной рабочей реконструкцией ранних гоминин, но точная манера ходьбы, доля времени на земле и особенности лазания у kadabba остаются неизвестными.

Среда Asa Koma известна значительно лучше самого гоминина. Отложения возрастом примерно 5,54–5,77 миллиона лет формировались в относительно влажных и древесных условиях. Геологические и палеонтологические данные указывают на сочетание леса и закрытого редколесья с более открытыми участками возле воды; местный ландшафт изменялся под влиянием тектоники, вулканизма, климата и речных процессов. В составе формации присутствуют речные и озёрные осадки, поэтому протоки, пойменные низины, сезонные разливы, миграция русел и подмывание берегов соответствуют известной геологической обстановке Среднего Аваша. Нельзя, однако, восстановить конкретный паводок или последовательность дождливых сезонов, пережитых отдельной группой гоминин.

Позднемиоценовая фауна Среднего Аваша была исключительно разнообразной. Только в отложениях Adu-Asa собрано более двух тысяч позвоночных остатков, представляющих свыше шестидесяти родов млекопитающих, а кроме них — птиц, рыб, черепах и крокодилов. Из Asa Koma известны и ранние представители Hippopotamidae возрастом около 5,5–5,8 миллиона лет. Эти находки позволяют уверенно помещать гоминин рядом с водоёмами, населёнными крупными полуводными млекопитающими и крокодилами, но конкретное поведение ископаемых гиппопотамовых и таксономическая принадлежность местных крокодилов восстановлены далеко не полностью.

Особенно богатым был комплекс хищных млекопитающих. Для позднего миоцена Среднего Аваша описано множество куньих. Отдельно выделяется Plesiogulo botori — очень крупный представитель Mustelidae, известный из отложений возрастом примерно 5,5–6,0 миллиона лет в Кении и из Adu Dora в Афарской впадине. По размерам зубов он относится к крупнейшим известным представителям своего рода. При этом материал чрезвычайно неполон: для P. botori известна главным образом верхняя зубная система, поэтому точные пропорции тела, способ охоты и состав добычи неизвестны. Возможность нападения крупного хищного куньего на доступного детёныша примата биологически правдоподобна, но прямых свидетельств специализации Plesiogulo на приматах нет.

Возможности общения Ardipithecus kadabba по ископаемым остаткам определить нельзя, поэтому сравнительный материал современных человекообразных важен прежде всего как демонстрация того, насколько сложной может быть доречевая коммуникация. Шимпанзе живут в сообществах с постоянно меняющимся составом временных партий, узнают сородичей, поддерживают отношения на расстоянии и используют различные вокализации в социальном контексте. Эксперименты с тревожными сигналами показывают, что шимпанзе меняют интенсивность предупреждений в зависимости от того, знает ли потенциальный получатель об опасности. Подобные данные не доказывают существование шимпанзиного общества у kadabba, но показывают, что сложные ситуативные сигналы, распознавание отдельных партнёров и гибкая реакция на осведомлённость окружающих возможны у человекообразных без человеческой речи.

Питание kadabba также нельзя восстановить как готовое меню. Зубы дают сведения об общих особенностях жевательного аппарата, но не позволяют определить, какую долю конкретного рациона составляли плоды, листья, насекомые или позвоночная добыча. Всеядность с сильным предпочтением доступных спелых плодов основана прежде всего на сравнении с современными человекообразными и на богатой древесной среде. Поэтому фруктоядная направленность при возможности использовать листья, семена, беспозвоночных, яйца и небольшое количество животной пищи является сравнительной реконструкцией, а не прямым палеонтологическим фактом.

Плавание у человекообразных представляет особый случай. У многих четвероногих млекопитающих движения, позволяющие держаться на воде, возникают почти автоматически, тогда как у человекообразных такой врождённый шаблон выражен плохо. В 2013 году были подробно описаны шимпанзе и орангутан, которые научились сознательно плавать и нырять; они неоднократно проплывали по поверхности несколько метров и использовали движения, отличавшиеся от обычного «собачьего» гребка. Это показывает, что отсутствие хорошего врождённого плавания не означает физической неспособности освоить навык. Можно предполагать, что древний человекообразный примат при многократном обучении также мог научиться коротким заплывам, хотя для Ardipithecus прямых данных нет.

Растительное самолечение известно у разных приматов, а наиболее наглядный современный пример был опубликован в 2024 году для суматранского орангутана. Самец по имени Ракус после ранения лица пережёвывал листья и стебель Fibraurea tinctoria, наносил растительный сок непосредственно на рану, а затем закрыл её пережёванной растительной массой. Для этого растения известны соединения с антибактериальной, противовоспалительной и обезболивающей активностью. Наблюдение не позволяет переносить конкретное растение или конкретный лечебный эффект в поздний миоцен Эфиопии, но показывает, что нанесение пережёванного растительного материала на рану не требует человеческой анатомии или развитой речи. Для Ardipithecus никаких прямых данных о лечении ран растениями нет, поэтому осознанный подбор, хранение и дозирование лекарственного сырья нельзя приписывать реальным популяциям этого рода.

Химическая защита кожи широко распространена среди земноводных. В кожных железах разных групп амфибий обнаружены биологически активные амины, пептиды, белки, стероиды и алкалоиды; часть соединений служит защитой от хищников. Ископаемый материал Middle Awash не позволяет восстановить цвет кожи местных лягушек или связать конкретную окраску с токсичностью. Для позднего миоцена региона можно говорить лишь об общей биологической возможности встретить амфибию с неприятным или токсичным кожным секретом; конкретный вид и возможная тяжесть отравления неизвестны.

Никакой подтверждённой каменной индустрии возрастом около 5,6 миллиона лет не известно. Наиболее древний хорошо документированный археологический комплекс намеренно изготовленных каменных орудий происходит из Ломекви 3 в Кении и имеет возраст около 3,3 миллиона лет. Разница превышает два миллиона лет. Органические изделия — деревянные копья, сумки, крепления из сухожилий, коровые ножны — сохраняются значительно хуже камня, однако отсутствие сохранности не является доказательством их существования. Уверенно приписывать такие технологии реальному Ardipithecus kadabba нельзя. При этом физическая возможность изготовить простую деревянную, коровую или сухожильную конструкцию не равна археологическому доказательству того, что ею пользовалась реальная популяция kadabba.

Мессинский кризис солёности Средиземного моря продолжался приблизительно от 5,97 до 5,33 миллиона лет назад и поэтому полностью перекрывает значительную часть временного диапазона Ar. kadabba. Ограничение связи Средиземного моря с Атлантикой вызвало гигантское накопление солей и радикальные изменения гидрологии бассейна; детали масштабов и продолжительности падения уровня моря продолжают обсуждаться. Существует опубликованная гипотеза позднемессинской влажной фазы, при которой центральная и восточная части Северной Африки получали больше влаги, в том числе из-за перестройки муссонной циркуляции. Более новые климатические исследования показывают сложную и неодинаковую реакцию африканских муссонных систем и не дают основания напрямую связывать конкретный паводок в Афаре с высыханием Средиземного моря. Для Среднего Аваша влажная древесная среда и активные речные процессы подтверждаются местными данными независимо от Мессинского кризиса.

Сильный паводок опасен даже для хорошо плавающего животного. Быстрое течение может унести сильного пловца, а паводковая вода способна переносить ветви и другой крупный мусор; при высокоэнергетическом течении одновременно усиливаются размыв берегов и накопление древесных завалов на препятствиях. Спокойная заводь и паводковая река поэтому являются принципиально разными задачами: навык, достаточный для коротких контролируемых переходов, не гарантирует спасения в мощном потоке.