Глава 11. Голод

Вид: Sahelanthropus tchadensis

Время: около 7 миллионов лет назад, поздний миоцен

Место: Центральная Африка, территория современного Чада, район Торос-Меналла

1

Короткоухая копала именно там, где я и сам стал бы искать воду. Старая самка получила кличку ещё в моём детстве из-за обломанного края левого уха; сейчас она остановилась в пересохшем русле возле старого берега, поскребла пальцами песок под выступавшими из обрыва корнями и, добравшись до более влажного слоя, подобрала короткую ветку, чтобы рыхлить плотную землю. Двое молодых почти сразу уселись рядом: один внимательно следил за движениями её рук, а второй попытался сунуть морду в ещё пустую яму и получил такой тычок в плечо, что после этого предпочёл наблюдать с безопасного расстояния.

За последние сотни жизней подобные сцены стали для меня привычными. Засухи случались достаточно часто, чтобы я снова и снова показывал разным группам один и тот же нехитрый приём: если русло пересохло сверху, вода иногда остаётся под песком. В одних местах урок забывали вместе с первым дождливым годом, в других молодые успевали увидеть работу взрослых во время следующего сухого сезона, а потом сами принимались копать там, где прежде находили воду.

Короткоухая была старой уже тогда, когда я ещё цеплялся за мать, и при мне никто её не обучал. Теперь один из наблюдавших за ней молодых отошёл немного в сторону, выбрал собственное место и принялся копать, сначала пальцами, а затем найденной рядом веткой. Получалось у него заметно хуже, чем у старой самки, но через некоторое время сухой песок под руками потемнел, и молодой продолжил уже с куда большим усердием.

Пока молодые возились рядом, на дне ямы Короткоухой постепенно собралась вода. Она подождала, пока осядет поднятая грязь, и только тогда наклонилась к углублению; молодые последовали её примеру, хотя один всё-таки поспешил и наглотался мутной взвеси. Я воспользовался соседней старой ямой, оставшейся после прежнего посещения группы, и немного углубил её пальцами, пока под песком снова не проступила вода.

Сейчас подобные колодцы были особенно полезны не из-за самой жажды. До большого водопоя можно было добраться меньше чем за час, однако последние недели он превратился в одно из самых опасных мест на нашем пути. Крупные травоядные приходили туда каждый день, а вслед за ними появлялись звери, которые охотно меняли намеченную добычу на того, кто первым окажется достаточно близко. Позавчера крупная кошка почти час лежала в сухой траве возле берега, а несколькими днями раньше мы просидели на деревьях до темноты, дожидаясь, пока от воды уйдут тяжёлые лохматые хищники.

Небольшая яма давала меньше воды, зато позволяла не выяснять каждый раз, кто сегодня дежурит возле общего водопоя. Обычно к этому времени сухой сезон уже начинал заканчиваться: сначала появлялись отдельные облака, затем по ночам становилось влажнее, а вскоре приходил первый настоящий дождь. Теперь молодые успели выкопать несколько новых ям, вода в старых опускалась всё глубже, а небо по-прежнему оставалось чистым. За последние сотни жизней я переживал тяжёлые засухи, но нынешняя уже приближалась по продолжительности к худшим из тех, которые помнил.

2

Через неделю группа начала уходить от воды гораздо дальше обычного. Плоды на знакомых деревьях закончились, молодых листьев оставалось всё меньше, а возле участков, где ещё сохранялась зелень, кормились другие животные. Мы раскапывали корни, разбирали старую древесину в поисках личинок и возвращались к растениям, которые в хороший сезон никто не стал бы долго пережёвывать.

Именно в такие годы я снова начинал постоянно носить с собой острый отщеп. Тёмный мелкозернистый камень попался возле дальнего русла ещё в начале сухого сезона; я отбил от него несколько кусков, выбрал самый удобный и спрятал между двумя пластинами плотной коры. Длинные травяные волокна удерживали половинки вместе и закрывали режущую кромку, поэтому свёрток можно было носить в руке, не опасаясь случайного пореза.

В первых жизнях, когда я только начал возиться с камнем, режущий край казался мне полезнее, чем оказывался в действительности. Получить хороший отщеп было несложно, пользоваться им я умел давно, но почти все обычные обезьяньи задачи прекрасно решались без ножа. Плод можно было разорвать руками, побег перегрызть, кору отодрать пальцами, а повреждённую ветку сломать зубами или весом тела; таскать при этом острый камень по деревьям имело смысл только ради задачи, которая встречалась далеко не каждый день.

Несколько долгих засух постепенно изменили моё отношение к такой предусмотрительности. В одной прошлой жизни группа обнаружила свежую тушу крупного животного там, где подходящего сырья для хорошего отщепа не оказалось вообще. В другой мне пришлось искать камень так долго, что к мясу первым вернулся хищник, а я следующие несколько часов наблюдал за собственной находкой с дерева. После нескольких подобных случаев ждать удачного совпадения я перестал.

По земле свёрток обычно лежал у меня в руке и почти не мешал движению. Нынешнее тело позволяло заметно дольше идти на двух ногах, чем многие прежние, хотя человеческой походкой это всё равно не было: через некоторое время хотелось изменить положение, а при быстром движении организм сам выбирал более привычный способ. Когда требовалось лезть на дерево, я зажимал защищённый корой свёрток зубами, освобождал обе кисти и забирал его обратно уже наверху.

Один молодой самец когда-то заинтересовался моей вещью достаточно сильно, чтобы развязать обмотку. Он провёл пальцем по режущей кромке, дёрнул руку и следующие несколько минут сосредоточенно вылизывал неглубокий порез. После этого чужая собственность продолжала его интересовать, но камень внутри неё — заметно меньше.

Пока группа находила достаточно растительной пищи, остальные вообще не понимали, зачем я таскаю несъедобный предмет изо дня в день. Мне же несколько прежних засух уже показали, что необходимость в таком камне обычно возникает именно там, где искать его поздно.

3

К концу следующей недели мы перестали восполнять энергию, которую тратили на поиски еды. Воду почти всегда удавалось добыть, однако длинные переходы требовали пищи, а её становилось меньше с каждым днём. Самка с маленьким детёнышем на животе худела особенно быстро: малыш всё чаще требовал молока, раздражённо цеплялся за шерсть и пищал даже после кормления.

Мы сменили один кормовой участок, затем другой и третий, но в каждом месте повторялось одно и то же. Первые часы приносили несколько плодов, корней или съедобных побегов, после чего приходилось расходиться всё дальше от деревьев и тратить половину дня ради находок, которые раньше никто не стал бы делить. Молодые почти перестали играть, взрослые дольше лежали в тени, а возле редкой пищи всё чаще терпели тех, кого в хороший сезон оттолкнули бы без раздумий.

Одновременно с исчезновением кормовых участков всё длиннее становились разрывы между деревьями. Мелкий кустарник сбрасывал листья, высохшая трава уже почти не скрывала землю, а вокруг сохранившихся зелёных участков оставалось столько следов и навоза, что иногда мы узнавали о кормовом месте только по животным, успевшим добраться туда раньше. Всё больше переходов проходило по земле, где нынешнее тело чувствовало себя уверенно, но даже удобная походка не помогала там, где нечего было есть.

Во время одного такого перехода детёныш худой самки перестал держаться за её живот. Мать несколько раз поправляла его рукой, затем села под деревом и начала тормошить маленькое тело, пока остальные понемногу двигались дальше. Две самки задержались рядом, Широкий — самый крупный взрослый самец группы — подошёл, понюхал детёныша и вскоре ушёл вслед за остальными.

Мать догнала нас только к вечеру и уже несла на животе только собственную шерсть. На следующий день она почти не отходила от группы и подбирала всё съедобное, до чего могла дотянуться, даже возле Широкого. Тот сначала оттолкнул её от найденного корня, но через некоторое время сам бросил жёсткий остаток, который ещё недавно разгрыз бы без труда.

После гибели детёныша я всё чаще смотрел на небо уже не ради дождя. Крупные птицы нуждались в еде не меньше нас, зато могли за несколько часов осмотреть территорию, на переход через которую группе потребовалось бы много дней. Если где-нибудь неподалёку лежало мёртвое животное, они почти наверняка находили его раньше.

На третье утро несколько крупных птиц долго кружили над одной и той же низиной, время от времени скрываясь за сухим склоном. Я некоторое время следил за ними, убедился, что они действительно возвращаются к одному месту, и изменил направление.

4

Когда я направился к низине, родня сначала продолжила двигаться к знакомым деревьям. Тонкая, молодая взрослая самка, которая часто кормилась рядом со мной, первой заметила, что я ушёл в сторону, и вскоре пошла следом. Через несколько минут к нам присоединились двое молодых, а когда расстояние стало заметным, повернули Широкий и остальные.

Ещё до того, как показалась туша, до нас дошёл запах. Крупное травоядное лежало на боку возле высохшего края прежней заводи; одна задняя нога была подвернута под тело, длинные рога уходили в стороны, а живот ещё не успел сильно раздуться. Птицы уже собрались вокруг, но толстая кожа почти везде оставалась целой, поэтому они ковыряли морду и мягкие участки возле глаз.

Увидев животное, родня остановилась в нескольких шагах от него. Сам вид падали никого не поражал: мы находили мелкие тушки, старые остатки добычи хищников и однажды проходили возле крупного животного, умершего у воды. Иногда кто-нибудь пробовал доступную кровь или мягкую ткань, а при достаточном времени несколько сильных особей смогли бы добраться глубже зубами и пальцами — вцепляться в более мягкие места, тянуть кожу, расширять уже существующие повреждения. Острый камень не превращал закрытую тушу из несъедобной в съедобную; он позволял вскрыть её намного быстрее, а возле большой падали время было не менее важным ресурсом, чем мясо.

Поэтому я не стал ждать, пока Широкий или кто-нибудь из молодых начнёт рвать шкуру зубами. За миллионы лет я не потерял привычки пользоваться каждым случаем, когда старая человеческая технология давала понятное и немедленное преимущество. Если окружающие увидят, что мой странный камень быстро открывает доступ к еде, которую без него пришлось бы долго разгрызать и раздирать, у отщепа появится хотя бы шанс стать для них не очередным бессмысленным предметом.

Когда я вынул камень из коры, Тонкая сразу придвинулась ближе. За последние месяцы она много раз видела свёрток у меня в руке, но впервые могла наблюдать, зачем я вообще таскал его с собой. Разрезать толстую шкуру всё равно оказалось непросто: приходилось натягивать её свободной рукой, несколько раз проводить камнем по одному месту и расширять отверстие, пока под кожей не показались ткани живота. Широкий быстро нашёл собственное применение уже сделанному разрезу: сунул туда пальцы и потянул края в разные стороны, заметно помогая мне расширить доступ.

Молодые держались чуть дальше из-за усиливавшегося запаха, а Короткоухая подошла почти вплотную и внимательно следила за тем, что появлялось под кожей. Когда я расширял доступ к внутренностям, режущий край повредил стенку желудка, и наружу вместе с жидкостью начала выходить влажная масса измельчённых растений.

Из всего открывшегося под шкурой Короткоухую сильнее всего заинтересовала не красная ткань, а содержимое желудка. Она осторожно коснулась содержимого пальцами, понюхала, взяла немного в рот и через несколько мгновений потянулась за новой порцией. Тонкой хватило одного такого наблюдения: самка тоже сунула руку в растительную массу, а вслед за ней к туше полезли двое молодых, которым обычно было достаточно увидеть, что взрослый ест и не умирает.

Насколько обычным могло быть подобное поведение у настоящих древних приматов, я не знал. С точки зрения голодного животного перед нами находились измельчённые растения с непривычным запахом, но всё-таки гораздо более знакомые по структуре, чем мышцы туши. Судя по тому, как быстро родня перестала обращать внимание на происхождение этой массы, пустой желудок помогал преодолеть сомнения значительно быстрее любого моего объяснения.

Пока остальные разбирались с содержимым желудка, я срезал полоску мяса с внутренней стороны бедра. В прошлых жизнях сырое мясо попадалось мне достаточно часто, поэтому первым укусом я просто проверил свежесть и продолжил жевать. Волокнистая мякоть не могла сравниться со спелыми плодами, но сильные челюсти справлялись без особого труда.

Тонкая заметила, что моя еда отличается от той, которой заняты остальные, и подошла посмотреть. Отделить кусок руками она не сумела, поэтому я срезал небольшой ломоть и положил рядом. Самка потрогала его пальцами, несколько раз осторожно прикусила край, а затем всё-таки проглотила и снова потянулась к разрезу.

Когда Тонкая потянулась за продолжением, второй кусок я ей уже не подавал. Тонкая сама попыталась оторвать мясо, но соединительная ткань удержала его, и самка снова стала следить за движениями отщепа. Молодой самец, когда-то порезавшийся тем же камнем, тоже решил попробовать, однако после долгого жевания выплюнул остаток и вернулся к содержимому желудка. Широкий подобрал выброшенный кусок, съел его и тут же попытался оттеснить Тонкую от туши.

Одна взрослая самка проглотила совсем немного и больше не притронулась к мясу, несколько особей вообще не проявили интереса. Остальные продолжали есть содержимое желудка, пока оно оставалось доступным. Общего изменения привычек не произошло, но несколько членов группы теперь знали, что плоть мёртвого животного тоже можно проглотить, а ещё видели, насколько быстрее острый камень позволяет добраться до нужных частей туши.

К этому времени задерживаться возле находки становилось всё опаснее, и поведение птиц начало тревожить меня сильнее запаха мяса. Птицы несколько раз одновременно взлетали и пересаживались подальше, хотя никто из нас к ним не приближался, а вскоре на противоположной стороне низины над травой показалась крупная голова.

5

Я не стал выяснять, кто именно идёт к туше и насколько охотно он делится мясом. Большая часть группы уже и сама начала отходить к деревьям, и только Широкий ещё некоторое время держался возле туши, защищая её от молодых. Когда расстояние до остальных увеличилось, он наконец бросил остатки и пошёл за нами.

Уже на следующий день стало ясно, что возвращаться к туше бессмысленно. Издали было видно нескольких крупных зверей, рвавших тушу и периодически бросавшихся друг на друга. Даже Широкий, обычно цеплявшийся за любую доступную еду, после короткого наблюдения выбрал другое направление.

Через четыре дня первой из всей группы заметила новое кружение птиц Тонкая. Я в этот момент разбирал сухой ствол в поисках личинок и обратил внимание на самку после короткого возбуждённого звука. Она сидела выше, несколько мгновений следила за небом, а затем спустилась и пошла в сторону медленно смещавшихся птиц, не дожидаясь ни меня, ни остальных.

Мы нашли старую шкуру, кости и несколько высохших остатков возле суставов. Тонкая долго обследовала находку, попыталась откусить сухожилие и вскоре ушла, однако следующая проверка закончилась лучше: небольшое животное погибло недавно, и несколько родственников сумели добраться до мягких тканей даже без моего камня. Они разорвали доступные участки зубами и пальцами, наглядно подтвердив то, что я и без того знал: отщеп был ускорителем, а не обязательным пропуском к мясу. Для меня это только усиливало смысл дальнейших демонстраций — технология должна была выигрывать у привычного способа настолько заметно, чтобы кто-нибудь захотел повторить её сам.

Ещё через неделю птицы вывели нас к свежей туше, возле которой уже лежала крупная кошка, поэтому группа развернулась раньше, чем хищник успел подняться. После нескольких таких случаев различия между отдельными членами группы стали особенно заметными. Широкий мог совершенно не заинтересоваться птицами, если рядом находилась привычная еда, Короткоухая чаще просто следовала за другими, зато Тонкая и несколько молодых регулярно прекращали кормёжку и наблюдали за небом, когда видели долгое кружение в одном месте.

Иногда они сами меняли направление, даже если я продолжал идти прежним маршрутом. Большинство подобных поисков всё равно ничего не приносило: туша могла оказаться слишком старой, от неё оставались одни кости или возле неё уже находился хищник, способный закончить попытку поиска пищи вместе с жизнью слишком настойчивого примата. Но теперь птицы хотя бы стали для части группы признаком того, что где-то неподалёку может находиться еда.

Засуха продолжалась, и редкая падаль лишь ненадолго облегчала положение. Между двумя пригодными тушами проходило слишком много дней, поэтому группа по-прежнему тратила большую часть времени на растения, которых вокруг становилось всё меньше.

6

Небольшой бурый грызун выскочил из-под сухих корней в середине особенно тяжёлого дня, пробежал несколько шагов прямо перед молодым самцом и исчез в отверстии на склоне. Молодой немедленно сунул туда руку почти по плечо, ничего не достал и стал расширять вход пальцами. Второй родственник присоединился к нему, а через некоторое время нашёл рядом короткую кривую ветку и попытался достать зверька ею.

Ветка оказалась такой сучковатой, что застревала через каждые несколько движений. Молодой несколько раз выдёргивал её, пока наконец не обломал зубами самый мешающий сучок; третий участник тем временем принёс палку потоньше и тоже начал тыкать в отверстие. Никто не ждал моего разрешения и не нуждался в объяснении простейшего принципа: если рука не проходит достаточно глубоко, её можно продлить подходящим предметом.

Я некоторое время наблюдал, чтобы понять, насколько далеко они зайдут самостоятельно. Необходимости учить родню пользоваться палкой не было, зато все выбранные ветки оказались слишком короткими и неудобными, а сами молодые сосредоточились только на видимом входе.

Возле кустов нашлась почти прямая ветвь длиной примерно в два метра. Я удалил боковые сучья, немного подровнял конец отщепом и вернулся к склону, где молодые уже успели разворотить значительную часть норы. Длинная палка проходила глубже их обломков, и через несколько попыток из земли послышалось движение.

Молодые сразу полезли ближе и начали мешать друг другу. Один раскапывал землю именно там, где я пытался провести ветвь, второй ждал возле главного отверстия, а Тонкая стояла немного сбоку и явно рассчитывала схватить добычу, если та появится перед глазами. Обойти склон и проверить, существуют ли другие выходы, никто не догадался.

Пока все следили только за главным входом, грызун через несколько минут воспользовался оставленным ему выходом. Он выскочил из второго отверстия в нескольких шагах от нас, на мгновение застыл среди поднятой земли и бросился к камням. Молодые рванули следом, Тонкая попыталась перехватить его сбоку, Широкий вскочил от общего шума, но через несколько секунд зверёк исчез.

Когда погоня закончилась, причина неудачи для меня была очевидна. В прежних жизнях я уже ловил мелких животных, выгонял их из укрытий и пытался организовывать охоту с роднёй, которая понимала происходящее лучше или хуже нынешней. Здесь же все воспринимали задачу только как попытку достать спрятавшееся существо, а необходимость заранее подготовиться к его бегству возникала у них уже после того, как добыча оказывалась снаружи. При следующей возможности пришлось заниматься не только норой, но и тем, где будут находиться остальные.

7

Следующая нора, достаточно большая для подобной добычи, нашлась через несколько дней. К этому времени молодые успели проверить множество отверстий собственными ветками и несколько раз даже выгоняли мелких животных, но ни одного ещё не поймали. По крайней мере теперь они уже понимали, почему я задерживаюсь возле очередного склона.

Прежде чем брать палку, я обошёл нору и обнаружил два дополнительных выхода, один почти полностью скрывался под корнями. Тонкую удалось оставить возле первого после нескольких указаний рукой: когда я отошёл, самка продолжила смотреть на отверстие и не последовала за мной. С молодым самцом оказалось сложнее, поскольку любое моё перемещение он воспринимал как повод двигаться вместе и дважды покидал назначенное место.

Только после нескольких возвращений молодой остался возле второго выхода. Вряд ли он понимал распределение ролей так, как понял бы человек; скорее усвоил, что именно здесь я почему-то не позволяю ему следовать за остальными. Для предстоящей попытки такого неполного понимания оказалось вполне достаточно.

Я вернулся к основному входу и начал медленно проводить длинную палку внутрь. В глубине несколько раз послышалось шуршание, Тонкая напряглась возле своего отверстия и однажды бросилась вперёд слишком рано, когда наружу посыпалась только земля. Спустя некоторое время зверёк действительно показался с её стороны, но самка промахнулась и успела лишь задеть его ладонью.

Добыча метнулась обратно и почти сразу вылетела через второй выход, прямо к молодому самцу. Тот прижал зверька ладонью к земле, получил укус в палец и едва не отпустил, однако Тонкая уже была рядом и перехватила животное обеими руками. Широкий появился почти сразу и попытался забрать добычу, но на этот раз самка унесла её к дереву и не подпускала старого самца, пока не съела лучшую часть.

Оставшегося мяса едва хватило нескольким животным, однако результат видели многие. На следующий день молодые снова принялись проверять отверстия, причём моего участия уже не ждали. Некоторые продолжали хватать первые попавшиеся ветки, другие после прежних неудач начали выбирать более прямые и обламывали сучья, если те мешали работе.

Однако моя длинная, почти двухметровая палка оказалась неудобной почти для всех остальных. Тонкая попробовала использовать её возле следующей норы, несколько раз задела соседний куст и выбрала ветку почти вдвое короче. Для местных небольших животных её длины оказалось достаточно, а управляться с ней было проще, поэтому я не видел причин заставлять самку копировать именно мой вариант.

Через несколько недель Тонкая добыла небольшого зверька без моего участия. Позже молодые начали проверять палками не только норы, но и древесные полости, а однажды самка долго пыталась выгнать из дупла маленького примата. Первая такая попытка закончилась бегством добычи по соседним ветвям, зато позже похожее животное удалось вытеснить наружу и перехватить.

Растительная пища по-прежнему составляла почти весь рацион, и при достаточном количестве плодов никто не проводил день в поисках мелкой добычи. Однако живое животное, скрывшееся в подходящем убежище, теперь всё чаще заставляло нескольких членов группы прекращать обычную кормёжку и пытаться получить его специально.

8

После этих успехов мне снова захотелось дать родне гораздо больше, чем она была готова использовать. Простую палку они уже понимали, режущий камень много раз видели при разделке туш, поэтому соединение обоих предметов казалось мне вполне естественным следующим шагом.

Я выбрал прямое древко, сделал небольшой острый наконечник и расщепил конец ветви. Гораздо больше времени ушло на крепление: подходящие растительные волокна пришлось собрать, скрутить в более прочный жгут, натянуть вокруг древка и несколько раз поправить, пока камень не перестал заметно двигаться. По человеческим меркам получилось грубо, но такое копьё могло нанести значительно более серьёзную рану, чем обычная деревянная палка.

Из всей наблюдавшей за работой группы Тонкая заинтересовалась готовой вещью первой. Она ощупала наконечник, потрогала обмотку, несколько раз ткнула остриём в землю и быстро поняла, какой стороной следует пользоваться. Пока оружие оставалось целым, никакой особой интеллектуальной задачи перед ней не возникало.

Настоящий предел её понимания обнаружился после того, как наконечник расшатался. Тонкая потянула его, окончательно вытащила из расщепа и некоторое время пыталась вставить обратно. Камень каждый раз выпадал, а воспользоваться лежащими рядом волокнами ей не приходило в голову; спустя несколько минут самка потеряла интерес к древку и унесла только сам наконечник.

Другой молодой самец в попытках разобраться с устройством продвинулся немного дальше. Он видел, где должен находиться камень, и несколько раз пытался удержать его рукой на конце палки, однако стоило отпустить пальцы, как всё разваливалось. Обмотку он тоже трогал и однажды даже намотал часть волокон на древесину, но действия оставались отдельными и не складывались в последовательность, которая заканчивалась готовым оружием.

Несколько дней я повторял изготовление у них на глазах, делая движения медленно и позволяя заинтересованным особям трогать каждую деталь. Несмотря на многократные повторения у них на глазах, общий результат почти не менялся. Законченное копьё воспринималось как полезный предмет, но после поломки снова превращалось в знакомую палку, острый камень и растительные волокна, которые сами по себе не подсказывали, как собрать всё обратно.

В конце концов последнюю попытку прекратил сам молодой самец. Потеряв наконечник возле норы, он не стал искать подходящие волокна и восстанавливать оружие, а просто подобрал обычную ветку, удалил мешающий сучок и продолжил охоту. Для зверьков, которых группа действительно умела добывать, этого инструмента вполне хватало, тогда как изготовление составного копья требовало слишком много действий ради преимущества, которое окружающие почти не могли использовать.

После этого случая я перестал тратить время на новые демонстрации составного копья. Желание протолкнуть технологию никуда не исчезло — я занимался этим почти в каждой достаточно долгой жизни, — но годы давно научили меня отличать упрямство от обучения. Пока простая палка решала стоящую перед роднёй задачу, составное копьё оставалось моей личной игрушкой.

9

Следующей технологией, которую я едва не протащил в неподходящее время, оказался огонь. После удачной охоты у меня осталось несколько кусков сырого мяса, и, пережёвывая один из них, я автоматически стал подбирать глазами место для небольшого очага. Получать огонь самостоятельно я научился за прошлые жизни давно и уже не зависел ни от молнии, ни от случайно горящего дерева.

Но достаточно было осмотреть местность, чтобы от этой мысли отказаться. Сухая трава ложилась под ветром почти до земли, кустарник ломался от прикосновения, а под деревьями скопился толстый слой высохших листьев. Даже небольшой очаг пришлось бы непрерывно контролировать, причём рядом находилась группа обезьян, которые не понимали пока даже пользы от сохранения огня, не говоря уже о причинах, по которым тлеющую ветку нельзя унести в траву.

Двое молодых возились неподалёку, отнимая друг у друга кусок древесины, и я без труда представил ту же сцену с горящей палкой. Одного рывка, нескольких искр и сильного порыва ветра могло хватить, чтобы дальнейшее развитие событий перестало зависеть от любых моих знаний.

Тем более что сырое мясо не создавало для нынешних челюстей серьёзной проблемы. После многих лет жёстких корней, волокнистых побегов и грубых плодов челюстные мышцы работали достаточно хорошо, чтобы редкие куски добычи не требовали предварительного размягчения. Жилистые части приходилось жевать дольше, но ради небольшого удобства рисковать пожаром было бессмысленно.

В следующие дни мысль о костре ещё возвращалась, особенно когда мясо попадалось особенно жёсткое, однако состояние растительности не менялось. Я продолжал есть добычу сырой и не давал родне нового повода заинтересоваться огнём там, где одна ошибка могла уничтожить куда больше пищи, чем мы когда-либо сумели бы приготовить.

10

Ночью хлынул дождь. Сначала отдельные тяжёлые капли пробивали листья, затем шум усилился, ветви стали скользкими, а к утру по пересохшему руслу уже шёл мутный поток. Молодые жались ближе к стволам, Короткоухая несколько раз меняла место, спасаясь от воды, стекавшей сверху, но никто не стремился укрыться от непогоды так настойчиво, как стремился бы ещё несколько дней назад.

За следующие несколько недель высохшая местность изменилась почти до неузнаваемости. На кустах появилась свежая зелень, вернулись насекомые, а позже начали плодоносить растения, которые весь сухой сезон стояли почти бесполезными. Широкий первым стал возвращать прежнюю массу, молодёжь снова занялась играми, а поиски корней перестали отнимать половину дня.

По мере возвращения обычной пищи интерес к падали заметно ослаб. Тонкая по-прежнему обращала внимание на птиц, но уже не уходила далеко, если вокруг хватало плодов. Молодые продолжали проверять норы, хотя при неудаче быстро теряли интерес и возвращались к растительной пище, которую теперь можно было получить без долгих попыток.

Однажды я кормился рядом с Тонкой на дереве с мелкими сладкими плодами. Самка уже успела наесться и всё ещё держала один плод в руке, когда заметила отверстие возле корней. Она спустилась, положила еду рядом, подобрала прямую ветвь и после первых попыток обломала мешающий боковой сучок.

Хотя нора оказалась пустой, Тонкая ещё некоторое время проверяла её, затем подобрала оставленный плод и вернулась к остальным. Я продолжил кормиться, наблюдая только краем глаза: самка не была голодна, рядом имелась обычная пища, а палку возле отверстия всё равно выбрала и подготовила сама.

После окончания тяжёлой засухи следующие годы прошли значительно спокойнее. Сухие сезоны возвращались, русла мелели и снова наполнялись, причём я всё реже участвовал в устройстве колодцев. Молодые, которые когда-то наблюдали за Короткоухой, сами стали взрослыми и начинали копать прежде, чем мне приходилось выбирать место; рядом с ними уже сидели новые подростки и следили за работой.

Тонкая тоже стала старше и несколько раз приносила к кормовым деревьям собственных детёнышей. Широкий постепенно потерял прежнее превосходство и всё реже вступал в серьёзные столкновения с молодыми самцами. Короткоухая передвигалась медленнее, зато возле пересохших русел по-прежнему могла отогнать неопытного подростка от неправильно начатой ямы и продолжить работу сама.

За это время возраст постепенно менял и моё тело. Сначала пришлось осторожнее выбирать путь на деревьях и чаще держаться возле толстых ветвей, потом сильнее стёрлись зубы, а длинные наземные переходы начали требовать больше отдыха. Во время сухих сезонов отщеп всё равно оставался при мне: слишком много прежних жизней научили меня не ждать появления туши, прежде чем искать хороший режущий камень.

11

Вторая большая засуха началась через много лет после первой и несколько недель ничем не отличалась от обычного сухого сезона. Вода ушла из мелких русел, взрослые снова начали копать знакомые ямы, а молодые либо помогали им, либо пользовались уже готовыми. Я наблюдал, как самец, который когда-то сам сидел возле работающей Короткоухой, выбрал место под старым берегом и начал рыхлить землю короткой палкой, пока рядом следили два подростка.

Поскольку навык уже жил без меня, на этот раз я вообще не вмешивался. Дождался, пока внизу соберётся вода, напился вместе с остальными и продолжил путь. Приём давно перестал зависеть от того, окажусь ли я рядом в очередной сухой сезон.

Дожди задержались, и через несколько недель всё стало напоминать прежнюю большую засуху. Мы покинули привычный кормовой участок, затем ещё один, начали ходить к дальним руслам и всё равно возвращались почти без еды. Птицы несколько раз приводили группу к старым тушам, на которых уже почти ничего не оставалось, а единственную свежую падаль пришлось бросить после появления крупных хищников.

Одновременно всё меньше пользы приносила и недавно освоенная охота на мелкую добычу. Норы пустовали, мелкие животные уходили глубже или исчезали вместе с кормом, а несколько удачных попыток отнимали столько сил, что полученная пища едва оправдывала затраты. Молодые продолжали носить палки, но работали ими всё меньше и после первых неудач чаще ложились в тени.

Из-за постоянного недоедания группа с каждым днём двигалась медленнее. Короткоухая стала отставать почти на каждом переходе и после полудня часто ложилась возле корней, поднимаясь лишь тогда, когда остальные собирались уходить. Тонкая несколько раз возвращалась к ней, а однажды за весь день мы прошли меньше половины обычного расстояния, потому что старики и самые молодые уже не выдерживали длинного пути.

С возрастом и постоянным недоеданием я тоже всё хуже переносил длинные переходы. Старость сама по себе ещё позволяла держаться вместе с группой, но голод быстро отнимал остатки выносливости. После долгой ходьбы дрожали ноги, подъём на дерево требовал выбирать самые толстые ветви, а иногда приходилось садиться раньше остальных и ждать, пока перестанет темнеть перед глазами.

Ещё тревожнее любых отдельных признаков голода выглядело исчезновение привычных конфликтов. Широкий однажды позволил молодому забрать найденный корень, за который несколько лет назад сразу начал бы драку. Тонкая съела только половину маленького плода и отдала остаток уже взрослой дочери, хотя сама явно не насытилась, а молодые почти перестали играть и большую часть жаркого времени лежали в тени.

На очередной стоянке Короткоухая утром не поднялась вместе со всеми. Она дышала и реагировала на прикосновение, а принесённую Тонкой мягкую растительную сердцевину даже попыталась взять в рот, но после нескольких движений челюстей уронила возле руки. Тонкая нашла другой кусок, однако и его старая самка прожевать не смогла.

Я остался возле неё, пока остальные медленно собирались к переходу. За эту жизнь Короткоухая не была моей матерью, но находилась рядом почти с самого детства: я кормился возле неё молодым, наблюдал, как она копала воду и как молодые следили за её руками, а в последние годы она несколько раз вычёсывала шерсть у меня на спине там, куда стареющие руки уже плохо дотягивались.

К тому времени ей уже с трудом удавалось поднять голову. Когда мысль о мясе под её шерстью появилась впервые, я попытался заняться чем-нибудь другим, но вокруг уже не оставалось ресурсов, которые позволили бы её прогнать.

12

Если бы неподалёку лежала свежая туша крупного травоядного, никакого выбора не возникло бы. Если бы молодые смогли добыть нескольких зверьков, Короткоухую можно было оставить в тени и ждать дождя, хотя сама она, вероятно, уже не дождалась бы. Но ни падали, ни доступной мелкой добычи вокруг не было, а группа слабела быстрее, чем находила пищу.

Я слишком хорошо понимал, сколько мяса находится в теле старой самки. Через несколько дней оно всё равно осталось бы здесь, только Короткоухая к тому времени умерла бы сама, а остальные потратили бы часть последних сил, продолжая вести её вместе с группой. От человеческого отвращения эта арифметика становилась только тяжелее, но другого источника пищи оно не создавало.

При этом тело сопротивлялось решению не меньше человеческой памяти. Передо мной лежало знакомое живое существо со знакомым запахом, член собственной группы, рядом с которым я прожил десятилетия. Убить его было совсем не то же самое, что вскрыть найденную тушу, и когда Короткоухая пошевелилась и положила руку мне на предплечье, я некоторое время просто сидел рядом, хотя движение, скорее всего, было лишь попыткой опереться.

Пока я сидел рядом, Тонкая снова принесла старой самке немного мягкой сердцевины. Короткоухая взяла пищу, попыталась прожевать и почти сразу уронила, после чего закрыла глаза и больше не отреагировала даже на дочь Тонкой, подошедшую понюхать её лицо. Остальная группа постепенно двигалась дальше, но несколько старших ещё оставались поблизости. Только после этого я достал отщеп, и Широкий заметил моё поведение раньше остальных, подошёл к Короткоухой и издал низкий предупреждающий звук. Даже сильно похудевший и постаревший, он оставался тяжелее меня, поэтому я остановился и дождался, пока самец обнюхает старую самку и снова отойдёт.

Я не мог определить, понял ли Широкий хоть что-нибудь из моего намерения. Я постарался закончить всё как можно быстрее, но Тонкая закричала почти сразу, бросилась ко мне, ударила по плечу и отскочила к Короткоухой. Когда я снова приблизился к телу с камнем, она попыталась оттолкнуть меня ещё раз, а остальные собрались вокруг, хотя первые минуты никто, кроме Широкого, не решался подойти настолько же близко.

Разделка знакомого тела вызвала у группы куда более сильную реакцию, чем само убийство. Молодая дочь Тонкой несколько раз тянулась к Короткоухой, мать отводила её в сторону, Широкий стоял рядом с вздыбленной шерстью, а один взрослый самец вообще забрался на дерево и продолжал наблюдать сверху. Для них происходящее явно не укладывалось ни в обычную драку, ни в знакомое поведение возле падали.

Я отрезал кусок мяса и съел первым, потому что одного наблюдения было недостаточно. Некоторое время никто не повторял; вокруг находились животные, которые уже знали вкус мяса других видов и много раз видели мой отщеп возле туш, но теперь знакомый запах крови исходил от существа, ещё утром бывшего частью группы.

После долгой паузы первым к оставленному мясу всё-таки приблизился Широкий. Он поднял оставленный мною кусок, долго держал возле носа, попробовал языком и только после этого начал жевать. Молодой самец со светлой полосой шерсти через плечо, которого я давно называл Белоплечим, наблюдал за ним с нескольких шагов, а затем подобрал другой кусок и тоже попробовал.

Увидев, что Широкий продолжает есть, начали подходить и остальные. Некоторые ели почти сразу, другие долго держали мясо в руках, а одна взрослая самка так и не притронулась к нему. Тонкая большую часть дня оставалась возле головы Короткоухой и отгоняла от неё молодых, но к вечеру взяла небольшой кусок у собственной дочери и проглотила.

Полученная пища дала группе достаточно сил, чтобы на следующее утро пройти до следующего кормового участка без постоянных остановок. Молодые снова попытались проверить несколько нор, старшие двигались заметно увереннее, однако через несколько дней от краткого улучшения почти ничего не осталось.

13

Мы не умели хранить большие запасы мяса, жара быстро портила остатки, а часть того, что не успели съесть, досталась птицам и мелким падальщикам. К пятому дню возле прежней стоянки остались главным образом кости, и группа уже не пыталась возвращаться к ним.

Следующий дневной переход по знакомым кормовым местам почти ничего не дал. Возле старого русла мы докопались до воды, но корни вокруг давно выбрали другие животные, насекомых под сухой древесиной почти не осталось, а несколько нор, проверенных Тонкой и молодыми, оказались пустыми. За целый день группа получила меньше пищи, чем раньше находила за первый час кормёжки.

На следующее утро я впервые не смог подняться вместе со всеми. Белоплечий успел пройти несколько шагов за группой, заметил моё отсутствие и вернулся, пока я пытался поставить ноги так, чтобы они перестали дрожать. Со второй попытки удалось встать, однако через несколько десятков шагов пришлось снова опуститься на землю.

Молодые ещё могли тратить остатки сил на поиски пищи, а моё тело всё чаще требовало остановок и более короткого пути. Группа продолжала ждать меня, хотя пользы от старого самца, который едва передвигается и почти ничего не добывает, становилось всё меньше.

В начале нынешней засухи я снова изготовил составное копьё, рассчитывая, что крайний голод может заставить нас попытаться ранить более крупную добычу. Белоплечий охотно пользовался готовым оружием и прекрасно знал, насколько опасен каменный наконечник, но за прошедшие годы так и не научился самостоятельно собирать древко, камень и крепление.

К вечеру того же дня Белоплечий снова оказался рядом и долго сидел возле меня. Я вынул отщеп из коры и протянул ему вместе с копьём, после чего попытался показать то, что не мог объяснить никаким доступным сигналом. Сначала указал на себя, затем подвёл его руку с камнем к собственной шее, надеясь связать движение с тем, что он несколько дней назад видел возле тела Короткоухой.

При первом же движении к шее Белоплечий резко отдёрнул руку. Он не проявил ни страха, ни осмысленного отказа; судя по поведению, молодой просто не понимал, зачем живой родственник заставляет его подносить опасный камень к своей шее. Я повторил попытку, показал на живот и провёл рукой там, где разрезал тело Короткоухой, однако он лишь внимательно проследил за движениями и снова протянул отщеп мне.

От камня я отказался, но и это ничего не объяснило. Белоплечий положил его рядом, придвинулся ко мне и начал перебирать шерсть на плече, как делал бы возле любого ослабевшего члена группы. Для него я пока оставался живым старым родственником, которого следовало дождаться, а не источником пищи, каким уже становился в собственных расчётах. На следующий день сил могло оказаться ещё меньше, а возможности повторить урок — не появиться вовсе.

14

Утром группа снова двинулась на поиски пищи, а я остался возле нескольких крупных камней. Тонкая долго не уходила и дважды возвращалась, когда остальные уже удалились, однако голод в конце концов заставил её последовать за дочерью и молодыми. Белоплечий ушёл вместе со всеми, но вскоре появился снова, причём мой отщеп по-прежнему оставался у него.

Когда остальные скрылись из виду, мне понадобилось много времени, чтобы подняться. Составное копьё лежало рядом; я установил древко между камнями и закрепил его достаточно прочно, чтобы оно удерживалось без рук. Пока я поправлял положение, Белоплечий внимательно наблюдал, но вмешиваться не пытался.

Я ещё раз показал ему отщеп, затем собственный живот и место, где несколько дней назад резал Короткоухую. Молодой следил за рукой, переводил взгляд на закреплённое копьё, но ждать, пока все эти действия сложатся для него в понятное намерение, я больше не мог. Даже если удастся заставить тело пройти ещё один переход, завтра оно станет слабее, а группа снова потратит часть последних сил, подстраиваясь под старика, который уже не способен прокормить даже себя.

Из-за слабости никакого настоящего разбега всё равно не получилось. Я собрал остаток сил, толкнул тело вперёд и сразу почувствовал боль, от которой ноги перестали держать. Земля оказалась рядом неожиданно быстро; после падения несколько попыток вдохнуть глубже ничего не дали, а Белоплечий отскочил к камням и поднял крик, на который издалека почти сразу ответили остальные.

На поднятый Белоплечим крик одной из первых к камням вернулась Тонкая. Она подошла вплотную, коснулась моей руки и несколько раз потянула за шерсть, как будто я просто устал и ещё мог подняться вслед за группой. За её спиной постепенно собирались молодые, а чуть дальше появился Широкий, едва державшийся на ногах после собственного перехода.

Пока вокруг постепенно собиралась группа, чувствительность в теле уходила заметно быстрее зрения. Я почти перестал ощущать пальцы Тонкой, но ещё видел Белоплечего, который стоял в стороне с отщепом в руке и несколько раз переводил взгляд с камня на кровь возле моего живота. Через некоторое время молодой подошёл ближе, опустился рядом и потрогал шерсть там, где совсем недавно наблюдал за разделкой Короткоухой. Изображение уже расплывалось, однако его фигуру я ещё различал, когда Белоплечий выпрямился возле моего тела, перехватил острый отщеп удобнее и высоко поднял руку.

Научная основа

Sahelanthropus tchadensis

Sahelanthropus tchadensis известен из позднемиоценовых отложений Торос-Меналлы в пустыне Джураб на севере современного Чада. Первые находки были сделаны в местонахождении TM 266; позднее дополнительные зубы и фрагменты челюстей были описаны также из TM 247 и TM 292. Наиболее известный экземпляр — почти полный, но деформированный череп TM 266-01-060-1, получивший неофициальное имя Тумай. Вместе с ним к виду относят нижние челюсти, отдельные зубы и посткраниальные кости из того же комплекса отложений. Возраст этих находок находится около отметки семь миллионов лет, то есть очень близко к предполагаемому времени разделения линий человека и шимпанзе.

Череп сочетает признаки, характерные для миоценовых человекообразных, с особенностями, которые первоначально позволили отнести Sahelanthropus к ранним гомининам. Клыки относительно небольшие и не образуют выраженного затачивающего комплекса, а задние зубы имеют эмаль промежуточной толщины. Объём мозга оставался в диапазоне человекообразных обезьян, поэтому речь идёт не об увеличенном «человеческом» мозге, а о крайне раннем этапе эволюции, когда изменения локомоции и зубочелюстной системы могли предшествовать заметному росту мозга. Точное положение Sahelanthropus на филогенетическом дереве продолжает обсуждаться, но по возрасту и строению он находится непосредственно возле одной из важнейших развилок эволюции африканских человекообразных.

Тело и передвижение

Посткраниальный материал из Торос-Меналлы включает бедренную кость и две локтевые кости. Исследование 2022 года интерпретировало строение бедра как наиболее согласующееся с привычной двуногостью, тогда как локтевые кости сохраняют признаки существенной древесной активности. Новый анализ, опубликованный в 2026 году, также выявил в бедренной кости сочетание признаков, связанных с работой тазобедренного и коленного суставов при двуногом передвижении, при общей форме конечностей, остающейся близкой к роду Pan. Такая мозаика хорошо соответствует животному, которое регулярно использовало землю и могло ходить на двух ногах, но при этом сохраняло хорошие возможности для лазания.

Современную человеческую походку из этих данных выводить нельзя. Полного скелета нет, кисти и стопы Sahelanthropus непосредственно неизвестны, поэтому нельзя точно восстановить его хват, тонкую моторику или продолжительность двуногих переходов. Вместе с тем сочетание наземной двуногости с лазанием означает, что передние конечности могли регулярно освобождаться при части перемещений, а древесная среда по-прежнему оставалась доступной. Для переноски небольших предметов человекообразные способны использовать не только руки: у современных шимпанзе предметы и орудия могут переноситься во рту во время движения и лазания.

География, вода и климат

Семь миллионов лет назад район Торос-Меналлы не был похож на современную пустыню Джураб. Осадки формировались в пределах большого Чадского бассейна, а находки из TM 266 связаны с приозёрной обстановкой. В слоях обнаружены рыбы, крокодилы, черепахи и другие животные, связанные с пресной водой; сама осадочная последовательность включает озёрные и эоловые компоненты. Уже первые исследования показали необычное соседство водоёма, галерейной растительности, саванных участков и песчаных засушливых территорий.

Более поздние исследования фитолитов и диатомей уточнили эту картину. Между примерно 7,5 и 7 миллионами лет назад в северном Чаде существовала мозаика закрытых древесных участков, пальмовых рощ и смешанных травянистых пространств. Для самого TM 266 реконструируется растительность, сопоставимая с современными пальмовыми рощами, с древесным покрытием не менее примерно 40 процентов. При этом фитолиты трав указывают на повторяющиеся условия, близкие к сухому сахельскому климату, а локальная густая растительность поддерживалась прежде всего озером, реками, болотами и грунтовыми водами, а не постоянно высоким количеством осадков.

Такое сочетание воды и общего сухого климата делает сезонные колебания особенно важными. Палеоэкологическая летопись не позволяет восстановить конкретную засуху длительностью в несколько месяцев, но чередование более влажных и сухих условий для Чадского бассейна подтверждается геологией и растительными микрофоссилиями. При понижении уровня воды отдельные протоки, мелкие водоёмы и влажные участки могли сокращаться или пересыхать, тогда как вода сохранялась в грунте, возле береговых понижений и в руслах.

Фауна Торос-Меналлы

Торос-Меналла дала одну из самых богатых позднемиоценовых фаун Африки. В разных местонахождениях этого района известно более пятидесяти видов млекопитающих; кроме них найдены многочисленные рыбы, пресмыкающиеся и птицы. Среди крупных млекопитающих особенно многочисленны бовиды, присутствуют антракотерии, хоботные, лошадиные, жирафовые, свинообразные и приматы. Соотношение травоядных разных пищевых специализаций подтверждает мозаичность ландшафта: открытые травянистые пространства соседствовали с кустарниками, древесными участками и влажными прибрежными зонами.

Водная часть экосистемы была не менее заметной. Помимо рыб и крокодилов, в Торос-Меналле найден ископаемый представитель лапчатоногих птиц Heliornithidae. Современные представители этой группы связаны с пресными водоёмами, густой нависающей растительностью и частично залесёнными берегами. Такая находка хорошо согласуется с существованием береговых зарослей, где древесный примат мог кормиться и укрываться в непосредственной близости от более открытого пространства.

Хищников было много. Из Торос-Меналлы описано около двадцати видов Carnivora, включая гиеновых, кошачьих, виверровых, мангустовых, псовых и куньих. Среди крупных кошачьих присутствовали саблезубые формы Machairodus, Lokotunjailurus и ранний представитель, близкий к Megantereon. Одновременно существовали несколько типов гиеновых — от сравнительно лёгких активных хищников до форм, способных перерабатывать кости и пользоваться остатками крупных туш. Такое хищническое сообщество подразумевает высокую конкуренцию за крупную падаль и реальную опасность возле воды, где концентрировались травоядные.

Пища и доступ к тушам

Точный рацион Sahelanthropus непосредственно не известен. Зубы позволяют судить о механических возможностях, но не дают надёжного процента плодов, листьев, подземных органов растений, насекомых или животной пищи. Употребление животной ткани само по себе не требует анатомии рода Homo: мясо едят представители десятков родов современных приматов, а у шимпанзе позвоночная добыча является хорошо документированной частью рациона, хотя обычно занимает небольшую долю общего питания.

Каменное лезвие не является необходимым условием для доступа к мясу. Современные человекообразные разделывают небольшую добычу руками и зубами, прокусывая кожу, растягивая ткани и отрывая части туши. На крупном животном толстая кожа и прочная соединительная ткань увеличивают время обработки, но их также можно постепенно разрывать пальцами и зубами, особенно если уже доступны естественные отверстия или мягкие участки. Острый каменный край прежде всего резко ускоряет работу: им можно быстро сделать начальный разрез, после чего края вскрытой ткани расширяются руками и зубами.

Для экосистемы с многочисленными крупными хищниками скорость доступа к туше имеет прямое значение. Саблезубые кошки и гиеновые Торос-Меналлы оставляли после охоты крупные остатки, пригодные для падальщиков, но сами туши становились опасным ресурсом. Быстро взять мягкие ткани и покинуть место до возвращения хищника было бы выгоднее длительного разбирания шкуры без режущего края. Крупные птицы также могли служить заметными издалека индикаторами туш, хотя состав и поведение именно миоценовых падальщиков района известны хуже, чем наземная фауна.

Орудия и культурная передача

Археологических каменных индустрий, связанных с Sahelanthropus, не известно. Древнейший широко признанный комплекс намеренно изготовленных каменных орудий — Ломекви-3 в Кении — имеет возраст около 3,3 миллиона лет, то есть более чем на три с половиной миллиона лет моложе Торос-Меналлы. Это показывает отсутствие известной устойчивой каменной технологии в рассматриваемое время, но не означает физической невозможности получить острый скол: режущая кромка возникает при подходящем ударе камня о камень, а современные приматы способны производить и использовать разнообразные каменные и деревянные предметы.

Особенно важны современные аналоги деревянных технологий. Шимпанзе Фонголи в Сенегале целенаправленно выбирают ветви, удаляют боковые части, иногда изменяют конец и применяют полученные палки при охоте на мелких позвоночных, скрывающихся в полостях. В другом сообществе шимпанзе, Waibira в Уганде, наблюдалось рытьё небольших колодцев; после появления такого поведения у переселившейся самки другие члены группы наблюдали за ней, пользовались готовыми ямами и в дальнейшем часть животных начала копать самостоятельно. Оба случая показывают, что подготовка простого деревянного орудия и социальное распространение полезного приёма находятся в пределах возможностей человекообразных без речи и человеческого мозга.

Составные технологии представляют другой уровень задачи. Соединение отдельного древка, каменного наконечника и растительного крепления требует удерживать конечную цель на протяжении нескольких промежуточных операций. Надёжных свидетельств таких орудий для позднего миоцена нет. При этом моторная сторона отдельных операций — держать камень, ломать ветку, тянуть волокна, пользоваться готовой палкой — значительно проще самой способности воспроизвести всю последовательность как единую технологию.

Огонь и крайний дефицит пищи

Контролируемое использование огня к семимиллионному возрасту археологически не известно; надёжные свидетельства регулярного обращения гоминин с огнём относятся к гораздо более позднему времени. Для сухой сезонной среды важна и другая сторона огня: в травянистом ландшафте с высохшей подстилкой небольшое возгорание при ветре способно быстро распространиться. Без устойчивого группового поведения, ограничивающего обращение с горящими и тлеющими предметами, потенциальная польза небольшого очага соседствует с большим риском.

Крайний дефицит пищи способен заметно расширять пищевой диапазон приматов, хотя конкретные реакции разных видов различаются. У современных шимпанзе известны охота на позвоночных, употребление мяса и редкие случаи каннибализма. Эти наблюдения не определяют поведение Sahelanthropus, но показывают, что поедание животной ткани, включая ткань сородича, физиологически и поведенчески возможно у человекообразных без каких-либо специальных «мясных» адаптаций пищеварения.