Глава 10. «Изоляция»

Вид: Oreopithecus bambolii

Время: около 7,1 миллиона лет назад, поздний миоцен

Место: Тоскано-Сардинская островная палеобиопровинция, район современного Баччинелло

1

Ночью Лохматый разбудил меня сам, хотя утром наверняка счёл бы виноватым кого-нибудь другого. Он спал выше, на развилке, которую занял ещё до темноты, и среди ночи так неудачно заворочался, что сбил сухую ветку мне прямо на плечо. Я дёрнулся, едва не скатился со своей площадки, успел перехватить край и уже собирался мысленно объяснить родственнику всё, что думаю о его манере устраиваться на ночь, когда снизу донёсся незнакомый звук.

Он был слишком низким для наших голосов и совсем не походил на крики ночных птиц. Что-то крупное двигалось возле воды, временами останавливалось, шумно втягивало воздух и снова шло через мокрый кустарник, ломая тонкие ветви. Несколько взрослых проснулись вместе со мной; Хриплая сразу подтянула к животу детёныша, Сухая приподнялась на руках и некоторое время смотрела вниз, однако тревогу никто не поднял. Звуки постепенно удалились, а через несколько минут лес снова наполнился привычным ночным шорохом.

Заснуть после этого не получилось. Между листьями оставался широкий просвет, поэтому я устроился удобнее и стал смотреть на небо, которым впервые заинтересовался ещё в самом начале своей обезьяньей эпопеи. Тогда никакой практической цели у этого занятия не было: ночью становилось скучно, сон приходил не всегда, а спускаться с дерева ради развлечений я очень быстро разучился. Позже меня начало бросать между разными частями света, и постепенно выяснилось, что звёзды способны сообщить хотя бы приблизительно, насколько далеко от прежних мест произошло очередное рождение.

Первые попытки ориентироваться по человеческим созвездиям быстро закончились. Несколько миллионов лет оказались достаточно большим сроком, чтобы привычные рисунки заметно исказились: звёзды медленно меняли взаимное положение, знакомые фигуры растягивались и распадались, а часть неба вообще переставала напоминать то, что я помнил по XXI веку. Зато суточное движение никуда не исчезало, и, сравнивая высоту знакомых светил с тем, что видел в относительно близких по времени жизнях, я постепенно научился довольно уверенно оценивать широту.

С долготой дела обстояли значительно хуже. Без часов и известной точки отсчёта никакого встроенного навигатора у меня не появилось, поэтому после рождения я обычно понимал лишь, насколько далеко оказался от экватора и в какой широкой полосе Африки или Евразии стоит искать остальные признаки.

Здесь они начали накапливаться ещё в детстве. Небо казалось знакомым, влажные низины тоже что-то напоминали, а по мере взросления к ним добавились местные животные, слишком своеобразные, чтобы чувство узнавания можно было списать на случайность. Несколько раз мне попадалось небольшое копытное, чьи пропорции настойчиво вытягивали из памяти другую жизнь; позже я увидел водоём, изгиб которого уже знал, хотя прежде смотрел на него с противоположной стороны.

Самое смешное заключалось в том, что это было далеко не первое моё возвращение.

За прошедшие эпохи я рождался на этом острове много раз, причём промежутки между такими жизнями иногда составляли сотни тысяч лет. Одни запомнились лучше, другие почти исчезли среди тысяч остальных, но в памяти сохранились разные берега, изменившиеся русла, леса, которых давно не существовало, и несколько поколений местных обезьян, достаточно непохожих друг на друга, чтобы при сравнении через огромные промежутки времени я начал замечать изменения.

Самое раннее из более-менее ясных островных тел было легче нынешнего и ощущалось привычнее для древесной жизни. Руки казались относительно длиннее, корпус легче уходил вслед за ними, а на тонких ветвях я меньше задумывался о собственной массе. В последующих рождениях различия накапливались настолько медленно, что внутри одной жизни заметить их было бы невозможно, но сейчас, сравнивая нынешнее тело с тем далёким, я уже чувствовал разницу: грудная клетка, таз, распределение веса и способ удерживать корпус стали другими, а некоторые вертикальные положения давались заметно увереннее.

Человеческим тело от этого не становилось. Я мог выпрямиться, освободить руки возле надёжной опоры и пройти несколько шагов, но стоило попытаться продолжить движение привычной человеческой походкой, как очередное тело быстро напоминало, что его никто не проектировал под мои воспоминания.

Гораздо интереснее было другое. В первые известные мне рождения остров казался почти отдельным миром, где местные животные десятки и сотни тысяч лет варились в собственном наборе видов. Потом что-то начало меняться.

Ночной гость мог оказаться ещё одним таким изменением.

Лохматый сверху снова завозился, свесил руку и почти коснулся моей головы. Я ударил его по пальцам, он недовольно втянул руку обратно, после чего географию пришлось оставить до утра.

2

За миллионы лет у меня сложилась не только грубая карта мест, но и куда более полезная карта самих приматов. Большинство жизней проходило в Африке и Евразии, где меня таскало между разными группами и видами так часто, что огромный Старый Свет постепенно перестал быть набором совершенно случайных точек. Я по-прежнему не смог бы нарисовать точные береговые линии или показать каждую гору, зато уже неплохо представлял, где чаще встречались знакомые линии обезьян и насколько далеко успели расселиться человекообразные.

Южная Америка стояла особняком. Широконосые жили там давно, и несколько раз я действительно рождался среди них, однако на фоне тысяч афро-евразийских жизней такие случаи оставались редкостью. За общим приматным устройством быстро обнаруживалась другая история: иные пропорции, строение носа, движения, хвосты у некоторых форм. Это был отдельный мир, не входивший в тот огромный афро-евразийский ареал, внутри которого проходила почти вся моя длинная биография.

Почему сознание иногда всё-таки оказывалось там, я понятия не имел. Ещё хуже дело обстояло с несколькими воспоминаниями, которые вообще не удавалось пристроить к приматам. Дважды мне будто бы довелось пожить каким-то свинообразным зверем: от одного тела сохранилось ощущение тяжёлой морды, постоянно работающей возле земли, от другого — непривычный бег и совсем иная посадка корпуса. Ещё один древний обрывок относился к хищнику, который двигался мягко, ориентировался по запахам куда сильнее любой обезьяны и управлял когтями на передних лапах так естественно, словно никаких пальцев у меня никогда не было.

Всё это могло действительно случиться, а могло оказаться старыми снами, смешавшимися с настоящими воспоминаниями. Память за миллионы лет не стала идеальной, поэтому строить теорию на трёх туманных эпизодах я давно перестал.

С нынешним телом никаких подобных загадок не возникало. Я снова был человекообразной обезьяной весом примерно в тридцать с небольшим килограммов, достаточно крупной, чтобы тонкие ветви приходилось оценивать заранее. Длинные руки хорошо работали на деревьях, стопы уверенно участвовали в хвате, а корпус можно было удерживать почти вертикально, если рядом имелась надёжная опора.

На острове ему жилось неплохо. В низинах долго стояла вода, по краям влажных участков густо росли папоротники и кустарник, выше почва становилась суше, а крупные деревья позволяли переходить между кормовыми местами почти не спускаясь на землю. Плоды разных растений созревали не одновременно, листья и молодые побеги оставались доступны дольше, поэтому настоящего голода нынешняя группа почти не знала.

Опыты с посадками к этому времени я проводил уже много раз и давно избавился от желания заниматься ими при каждой возможности. В одних жизнях переносил съедобные растения ближе к воде, в других разбрасывал семена возле постоянных кормовых мест, пробовал разные почвы, влажность, затенение и сроки. Иногда получалось удивительно хорошо, иногда не всходило вообще ничего, а несколько раз выросшее уничтожали животные раньше, чем я успевал понять, насколько удачно выбрал место.

Главное за эти опыты я усвоил давно: заниматься подобной вознёй имеет смысл только тогда, когда полученная еда кому-нибудь действительно нужна.

Здесь еды хватало вокруг. Местная родня могла проснуться, найти ближайшее плодоносящее дерево, набить живот, потом перейти к следующему и вообще не задумываться о том, что будет расти через несколько месяцев. Убеждать их таскать семена, ковырять землю и следить за молодыми растениями ради будущей пищи означало предлагать голодному человеку сначала открыть огород, когда рядом уже стоит накрытый стол.

Я тоже не собирался работать просто ради самого процесса.

Каменные молотки и простые палки давно перестали быть отдельным событием. В одних группах такие приёмы исчезали, в других появлялись снова, иногда мне приходилось начинать почти с нуля, а порой молодые уже сами выбирали подходящие ударники для твёрдой пищи. Здесь Лохматый однажды принёс плотный плод к плоской каменной поверхности, дважды безрезультатно ударил слишком лёгким булыжником, выбрал другой — тяжелее и округлее — и справился без моей помощи. Я только подвинулся, чтобы летящая скорлупа не попала мне в морду.

С жестами произошло примерно то же. К нынешней эпохе общение давно не сводилось к одиночному движению руки: значение зависело от взгляда, положения тела, расстояния и того, что происходило непосредственно перед этим. Хриплой обычно хватало короткого движения и поворота головы, чтобы освободить себе путь по ветви; Лохматый, если хотел груминга, сначала подсаживался ближе, потом разворачивал плечо, а при полном отсутствии реакции мог взять мою кисть и потянуть туда, где чесалось.

Особенно усердно всё копировал Белый — подросток со светлой шерстью на груди, который обожал воспроизводить начало чужого действия и далеко не всегда понимал, чем оно должно закончиться. Однажды он увидел, как я расковыривал палкой размякшую древесину в поисках личинок, после чего два дня таскал собственный сучок и совал его во все подходящие щели, хотя ни одной личинки так и не нашёл. В другой раз повторил манеру Лохматого трясти ветку на небольшого свинообразного зверя, но выбрал именно ту опору, на которой сидел сам, и едва не свалился вместе с ней.

Хриплая долго смотрела на него сверху, потом спокойно вернулась к еде. Даже без слов её мнение было совершенно понятно.

Через несколько дней Белый обнаружил в густой развилке невысокого дерева птичье гнездо. Сначала его заинтересовал шорох: подросток раздвинул листья, сунул внутрь руку и вытащил почти голого птенца, который тут же раскрыл клюв и задёргался у него в пальцах.

Белый несколько мгновений рассматривал добычу, потом попробовал её зубами и съел. Возня привлекла ещё двух молодых; они полезли к гнезду, вытащили оставшихся птенцов и последовали его примеру. Никто из них не был голоден — вокруг хватало зрелых плодов, которые они ели до находки и к которым вернулись через несколько минут.

3

Мелкие свинообразные регулярно приходили к одному из кормовых деревьев после созревания плодов. Серьёзной опасности они не представляли, зато умели быстро подбирать всё, что падало на землю, поэтому молодёжь давно привыкла их прогонять. Несколько животных спускались ниже, кричали, трясли кусты, иногда бросали ветки, после чего свинообразные обычно отходили, а группа снова занимала участок.

Лохматый особенно любил такие победы и всегда приближался к чужому зверю дальше, чем требовалось. Со своими он вёл себя осторожнее: стоило Сухой показать зубы, как молодой внезапно вспоминал об уважении к старшим, хотя пищу у самцов своего возраста пытался отбирать регулярно. Несколько раз дело заканчивалось укусами по пальцам, а однажды Хриплая так резко ударила его за попытку стащить плод возле детёныша, что остаток дня Лохматый провёл на другом дереве.

Белый обычно шёл за ним до первого серьёзного возражения. Когда крупное местное копытное однажды подошло слишком близко к плодам, Лохматый вместе с двумя молодыми встретил его криками и летящими ветками. Белый сначала тоже размахивал сучком, но после первого раздражённого выпада зверя оказался наверху раньше всех. Копытное прошло несколько шагов, остановилось и ушло, а молодёжь ещё долго шумела ему вслед.

Такие случаи приучали группу к простой и почти всегда работающей схеме: неприятного крупного зверя можно попытаться прогнать шумом и бросками, а если не получилось — уйти на дерево. За многие мои рождения здесь я видел её десятки раз, и почти всегда она срабатывала.

Мелкая живность вызывала у молодых скорее азарт, чем осторожность. Однажды двое подростков вытащили из корней небольшого местного грызуна и несколько минут гоняли его между собой, не давая уйти. Один отпускал зверька на полшага, второй перехватывал, после чего несчастная местная крыса снова начинала метаться между руками под возбуждённые крики обоих.

Шум наконец надоел старому самцу, отдыхавшему на нижней ветви. Он спустился, отобрал грызуна одним движением и откусил ему голову прежде, чем молодые успели решить, стоит ли протестовать. Затем прожевал то, что оказалось во рту, некоторое время держал оставшееся тело в ладони и спокойно доел его.

Подростки следили за ним до последнего куска, но никакого продолжения не последовало. Через несколько минут один уже дёргал другого за шерсть, а второй пытался отнять найденный плод.

Через несколько дней после ночного шума Сухая заметила его хозяина раньше остальных. Она кормилась возле влажной низины, внезапно перестала жевать и подняла голову, поэтому я сразу проследил направление её взгляда.

Между кустами медленно двигалась тёмная спина. Зверь время от времени останавливался, опускал морду к земле, а когда вышел на открытое место, человеческое слово нашлось без труда.

Перед нами был медведь.

Не современный вид из моей памяти, а древний крупный зверь с тяжёлым корпусом, мощными передними лапами и хорошо заметными когтями. Точное название меня не интересовало: если животное выглядит достаточно медвежьим, чтобы рядом с ним не хотелось проверять школьные знания, этого вполне хватает.

Меня сильнее занимало то, что ни в одной достаточно ясной островной жизни подобного зверя я не помнил. За сотни тысяч лет здесь менялись обезьяны, копытные, мелкие свинообразные, грызуны, берег и лес, но крупный медведь среди привычных соседей не всплывал ни разу.

Группа тоже относилась к нему как к чему-то незнакомому. Хриплая подтянула детёныша и придвинулась к стволу, Сухая поднялась выше, остальные насторожились, однако мгновенного бегства в верхнюю крону не произошло. Лохматый вообще перебрался на нижнюю ветвь, чтобы лучше рассмотреть незнакомца.

Медведь заметил нас, поднял морду и некоторое время втягивал воздух. Он сделал несколько шагов в нашу сторону, заставив даже Лохматого придвинуться к стволу, но затем потерял интерес и продолжил путь вдоль низины.

Белый собирался двинуться следом, однако я удержал его, а Лохматому хватило одного резкого жеста.

Остаток дня я перебирал островные воспоминания, уже не пытаясь определить конкретный вид зверя. Если в разные эпохи меня действительно рождало здесь столько раз, отсутствие медведя во всех достаточно ясных жизнях становилось интереснее простого провала памяти. В следующие недели попадались и другие животные, которых я не узнавал, а некоторые старые формы, наоборот, встречались реже.

Остров менялся не только вместе с собственными обитателями. Сюда начали приходить чужие.

Как именно они преодолевали море, я понять не мог, зато дальнейшие события показали, насколько плохо местная родня была готова хотя бы к одному из новых соседей.

4

Вторая встреча произошла возле того самого дерева, где молодёжь обычно разгоняла свинообразных. Несколько дней подряд оттуда падали зрелые плоды, поэтому группа регулярно спускалась, быстро выбирала лучшие и снова уходила наверх. Хриплая кормилась немного в стороне от ствола, Лохматый спорил с другим молодым самцом за крупный плод, а Белый носился между взрослыми и пытался ухватить всё, что ещё не успели присвоить.

Медведь вышел из кустов почти прямо между Хриплой и ближайшим деревом. Самка отскочила так резко, что детёныш мгновенно вцепился в её шерсть; зверь тоже остановился и поднял голову, явно не ожидавший оказаться посреди шумной группы.

Несколько мгновений никто не двигался, а потом Белый, державший небольшой плод, швырнул его в незнакомца. Скорее всего, он просто повторил то, что десятки раз видел при прогоне других животных. Плод ударил медведю в плечо и отскочил, после чего Лохматый схватил сухую ветку и бросил уже сильнее.

Я показал остановиться, но возбуждение быстро подхватили остальные молодые. Поднялись крики, кто-то потряс куст, Хриплая продолжала пятиться к стволу, не сводя глаз со зверя. Против местного копытного или назойливого свинообразного такая демонстрация прежде работала достаточно часто, чтобы никто не ожидал немедленной атаки.

Медведь вместо отхода рванулся вперёд.

Хриплая первой добралась до ствола, остальные бросились следом, и несколько мгновений внизу была только толкотня из рук, ног, шерсти и криков. Я полез вместе со всеми, слыша тяжёлые удары позади, а когда добрался до широкой развилки и обернулся, зверь уже стоял под деревом.

Лохматый кричал с нижней ветви, Белый устроился выше него, самки с детёнышами уходили дальше в крону. Казалось, теперь медведю остаётся только постоять внизу и решить, что добыча слишком высоко.

Он поставил передние лапы на ствол, когти врезались в кору, тяжёлый корпус подтянулся, и морда поднялась почти до ветви, с которой только что орал Лохматый. Молодой замолчал настолько резко, будто у него отняли голос, и полез вверх.

Остальные увидели его реакцию и тоже поняли, что привычная граница исчезла. Белый метнулся в сторону, попытался протиснуться между Хриплой и стволом, получил удар и едва удержался на ветви. Несколько взрослых начали уходить по боковым ответвлениям, а Сухая снова оказалась разумнее молодых: она не полезла выше, а заранее выбрала толстый сук, соединявшийся с соседней кроной.

Я показывал направление тем, кто смотрел в мою сторону, и постепенно большая часть группы стала уходить туда же.

Одна молодая самка с детёнышем не успела. Медведь оказался между ней и стволом, поэтому она пятилась к внешней части кроны, где ветвь становилась тоньше и всё заметнее прогибалась. До соседнего дерева оставалось слишком далеко, а назад уже нельзя было пройти.

Сам я мог уйти. Несколько движений влево выводили на тот же путь, которым воспользовалась Сухая, и через минуту зверь перестал бы быть моей непосредственной проблемой. Я уже двинулся туда, когда самка снова попробовала приблизиться к стволу; медведь поднял голову и полез выше, а ветвь под ней просела ещё немного.

Пришлось остановиться и искать другой выход.

5

Сначала я попытался придумать способ отвлечь зверя с безопасного расстояния. Хорошая тяжёлая ветка сверху могла заставить его отступить, но рядом не было ничего достаточно массивного. Спуститься ниже и шуметь с другой стороны значило почти добровольно сунуться под лапы. Самка тем временем уже прижималась грудью к ветви, потому что стоять на четырёх конечностях становилось трудно.

Над медведем проходил толстый сук, подходивший почти к самому стволу. Я перебрался на него, проверил опору и снова посмотрел вниз. Зверь был значительно тяжелее меня и двигался в кроне хуже, зато основной ствол прекрасно держал его массу; если он доберётся до основания ветви самки, дальше всё закончится быстро.

Ниже из земли выступали камни. Падать туда самому не хотелось совершенно, но большой тяжёлый зверь при неудачном падении должен был пострадать сильнее. Оставалось только сбить его в момент, когда вес уже перенесён вверх и восстановить опору будет труднее.

Я продвинулся ближе, частично повиснув под ветвью. Отсюда особенно сильно пахло влажной шерстью и землёй, а тело само напрягалось при каждом движении медведя, хотя разум продолжал следить за лапами.

Когда зверь переставил переднюю лапу и потянул корпус выше, я отпустил ветвь.

Удар пришёлся в плечи и верх спины. Я вцепился обеими руками в густую шерсть, медведь рванулся всем телом, и только тогда стало окончательно понятно, насколько плохо обезьяна моего размера подходит для борьбы с такой массой.

Передняя лапа метнулась назад и прошлась когтями по правой голени, прорвав кожу несколькими глубокими полосами. От боли хват едва не разжался, однако зверь одновременно попытался развернуться на ветви, слишком далеко перенёс вес от ствола, и опора под нами резко просела.

Треск раздался почти у самого основания. Медведь дёрнулся обратно, но древесина уже не выдержала, и мы рухнули вместе. Нижняя ветвь ударила его по боку и развернула, перед глазами мелькнули листья, камни, снова шерсть; затем тяжёлое тело встретилось со склоном, меня отбросило в сторону, а левая голень успела оказаться между корпусом зверя и выступом камня.

Боль пришла сразу и на несколько секунд вытеснила всё остальное.

Я лежал, не понимая даже, где верх, воздуха не хватало, перед глазами плавали тёмные пятна, руки мелко дрожали. Потом рядом зашевелился медведь, и тело без всяких размышлений заставило меня ползти прочь.

Опираясь на руки и правую ногу, я оттащил себя подальше, пока движение слева не прострелило голень настолько сильно, что её пришлось просто волочить. Медведь несколько раз тяжело вдохнул, попытался поднять голову и снова ударился мордой о камни.

Даже когда движение прекратилось совсем, я ещё долго смотрел на его грудь, ожидая нового вдоха, и только потом заставил себя заняться собственными ногами.

С левой всё стало ясно быстро: кожа оставалась целой, зато положение голени было неправильным, а любое движение вызывало глубокую боль. Переломы за прошлые жизни я видел достаточно часто, поэтому сам принцип лечения не требовал размышлений — конечность нужно было по возможности удержать в одном положении.

Правая нога двигалась лучше, однако выглядела значительно хуже. Несколько длинных когтевых борозд тянулись по голени, самая глубокая уходила выше, края кожи разошлись, а в раны уже попали земля, шерсть и мелкие растительные остатки.

Пока сердце ещё колотилось после падения, я начал промывать повреждения. Поверхностную грязь вода убирала легко, глубже приходилось работать пальцами, и каждый раз нога сама дёргалась от боли. Несколько раз меня мутило настолько сильно, что приходилось останавливаться и ждать, пока снова получится смотреть на рану.

Хриплая спустилась первой. Возле мёртвого медведя она резко отскочила, обошла тушу по широкой дуге и только после этого приблизилась ко мне, долго нюхая кровь на шерсти. До самой глубокой борозды самка не полезла, зато начала вылизывать шерсть вокруг повреждений.

Лохматый, наоборот, направился прямо к мёртвому зверю, но после моего резкого жеста остановился, посмотрел на тушу, затем на мою ногу и отступил. Когда стало ясно, что родня снова реагирует на привычные сигналы, дрожь в руках немного ослабла и можно было заняться переломом.

6

Знание того, как должна работать шина, совершенно не означало, что наложить её будет легко. Подходящие ветви сначала нужно было найти, не вставая на ноги, затем обломать боковые сучья и каким-то образом удерживать всё возле повреждённой голени, одновременно затягивая растительные полосы обезьяньими пальцами.

Первая попытка закончилась почти сразу: ветка съехала, нога немного повернулась, внутри словно что-то сдвинулось, и перед глазами снова поплыл лес. Пришлось лечь и переждать, пока отступит тошнота.

Вторая ветка оказалась слишком тонкой и выгибалась вместе с перевязкой. Хриплая несколько раз пыталась вытащить палки из-под ноги, словно считала их случайно застрявшим мусором, а Белый вообще утащил свободную полосу и полез с ней наверх.

Лохматого я подозвал уже потому, что одной рукой удержать нужное положение не получалось. Взял его кисть, положил на толстую ветку и прижал сверху своей. Молодой сначала отдёрнул руку, затем снова полез к перевязке, но после нескольких повторений перестал сопротивляться и просто держал то, что ему дали, наблюдая за моими движениями.

Этих нескольких секунд хватило, чтобы затянуть одну сторону. Когда понадобилось закрепить вторую, Хриплая снова схватила конец ветки, собираясь убрать её, однако я удержал её кисть и прижал ветку к голени. Самка раздражённо заворчала, но руку не вырвала, и мне удалось закончить перевязку прежде, чем терпение кончилось.

Получившаяся конструкция была грубой и местами неприятно давила, зато голень перестала свободно смещаться при каждом движении корпуса.

Настоящая проблема обнаружилась вечером, когда группа начала уходить к привычным ночным деревьям. До ближайшего ствола я ещё смог доползти, а затем почти исключительно руками и правой ногой поднялся на широкую развилку. Следовать дальше через лес было уже невозможно.

Хриплая какое-то время сидела выше и смотрела на мои попытки, но после очередного далёкого крика ушла за остальными. Лохматый исчез чуть позже, а Белый задержался дольше всех и всё-таки последовал за группой, когда голоса стали уходить дальше.

Оставшись один, я впервые по-настоящему испугался не медведя, а последствий собственного прыжка. Подобные истории я видел слишком часто: взрослый перестаёт поспевать, группа уходит за пищей, после чего травма сама решает, сколько ещё продлится жизнь.

Ночь прошла плохо. Левая нога болела при каждом случайном движении, правая пульсировала, снизу постепенно усиливался запах мёртвого зверя, а любой шорох заставлял проверять, не пришёл ли к туше кто-нибудь ещё. К рассвету я несколько раз просыпался от жажды и уже прикидывал, хватит ли сил спуститься к воде, когда плеча коснулась чужая рука.

Рядом сидела Хриплая и ела плод. Возвращалась она явно не ради того, чтобы кормить меня: когда я протянул руку, самка отвернулась и продолжила жевать. Только после второй, более настойчивой просьбы позволила отломить небольшой кусок и сразу прижала остаток к груди.

Пока я ел, из леса стали доноситься знакомые голоса. Группа кормилась совсем недалеко, а значит, Хриплая либо вернулась проверить меня, либо просто включила моё дерево в обычный утренний маршрут. Любая из этих причин давала шанс прожить ещё хотя бы день.

К середине дня тушу медведя нашли птицы. Сначала одна крупная птица долго ходила вокруг, не решаясь приблизиться, потом к ней присоединились ещё две. Они начали с морды и повреждённого при падении бока, вскоре разодрав кожу достаточно широко, чтобы снизу постоянно доносились удары клювов.

Родня наблюдала за ними внимательнее, чем прежде за самой тушей. Лохматый спустился первым, прогнал ближайшую птицу и долго нюхал открытый участок на боку медведя. Потом зацепил зубами небольшую полоску мяса, оторвал и принялся жевать. Жевал он заметно дольше обычной пищи, всё-таки проглотил, но за вторым куском не потянулся.

Белый попробовал следом, несколько раз пережевал маленький кусок и выплюнул. Молодая самка, спустившаяся вслед за ним, свой проглотила, однако тоже сразу отошла. Хриплая к туше не приблизилась, как и большинство остальных; через некоторое время птицы вернулись и снова заняли медведя без всякой конкуренции со стороны родни.

7

Первые дни показали, что обезьяний уход за раненым заметно отличается от того, чего хотелось бы пациенту. Хриплая действительно появлялась чаще остальных, однако делилась только после того, как наедалась сама. Лохматый дважды спускался за плодами, на которые я показывал, и оба раза большую часть съедал по дороге. Белый однажды явился с длинной веткой, торжественно положил её рядом с моей шиной и начал засовывать конец под перевязку; пришлось прогнать помощника, пока один перелом не превратился в два.

На третий день группа ушла дальше обычного. Сначала голоса ещё слышались между деревьями, потом исчезли, и до самого вечера никто не вернулся. К воде пришлось спускаться самостоятельно, тратя на каждый участок столько сил, что после возвращения я долго лежал на ветви и не мог даже заняться шерстью вокруг раны.

Ночью под деревом появились те самые мелкие свинообразные, которых раньше никто из нас не воспринимал всерьёз. Они фыркали внизу и шуршали листьями, а я лежал наверху с двумя повреждёнными ногами и впервые оценивал их совсем иначе. Даже безобидный зверь становится убедительнее, когда не можешь нормально уйти.

Хриплая появилась только утром. В руках у неё было два небольших плода; один она съела сама, второй долго держала, пока я не попросил, после чего позволила забрать почти половину. Лохматый пришёл следом и уселся достаточно близко, чтобы я начал чесать ему плечо. Возможно, именно это удерживало его возле меня дольше еды: молодой не собирался превращаться в сиделку, зато быстро оценил преимущества родственника, который почти всегда доступен для груминга.

Постепенно вокруг моей неподвижности сложился распорядок, которого никто специально не создавал. Пищи на острове хватало, поэтому группе не требовалось ежедневно уходить на большие расстояния; Хриплая возвращалась несколько раз за день, Лохматый научился после указания приносить часть найденной еды, а Белый продолжал копировать увиденное и временами приносил то плод, то совершенно бесполезный предмет.

Однажды Лохматый вернулся без плодов. В сжатой ладони у него шевелилось несколько толстых дождевых червей; судя по мокрой земле на пальцах, он только что вытащил их из размокшей почвы возле низины. Молодой положил добычу рядом со мной и остался сидеть, наблюдая, что я с ней сделаю.

Я стряхнул с первого червя налипшую землю и съел. Потом второго. С каждым миллионом лет черви становились всё вкуснее. Оставшихся я доел без колебаний, после чего Лохматый потерял интерес к происходящему и полез обратно к группе.

Некоторые взрослые мной вообще не интересовались. Сухая ничего не приносила, шины не касалась и продолжала выбирать кормовые участки так же, как до моей травмы. Несколько раз её маршрут проходил неподалёку, и группа задерживалась здесь ещё на день, но я не знал, учитывала ли старая самка моё состояние или просто лучше остальных помнила, где сейчас есть еда.

Зато поведение Хриплой и Лохматого менялось заметно. Самка иногда подходила с остатком пищи и садилась рядом прежде, чем я успевал просить. Молодому при смене шины хватало одного жеста, чтобы удерживать ветку, а в следующий раз Хриплая сама прижала свободный конец к голени, пока я затягивал растительную полосу.

Раньше для этого приходилось ловить её кисть и удерживать на нужном месте. Теперь она дождалась, пока я закончу, и только после этого отпустила ветку.

8

Левая нога заживала медленно, но постепенно становилось понятно, что кость хотя бы не собирается убивать меня сама. Отёк уменьшился, боль в покое стала слабее, а через несколько недель я осторожно поставил стопу на землю и перенёс часть веса.

Слишком хотелось сразу попробовать пройти, поэтому пришлось заставить себя сесть обратно. После прежних травм я уже знал, как легко испортить недели заживления одной попыткой доказать собственному телу, что оно обязано восстановиться быстрее.

Правую ногу к этому времени начинало распирать.

Поначалу я не видел в этом ничего особенно тревожного. Раны были глубокими, края воспалились ещё в первые дни, а постоянное движение мешало коже нормально закрываться. Я продолжал промывать их и подбирал местные растения, пользуясь опытом прошлых жизней, который за миллионы лет превратился в странную аптечку без названий и дозировок.

Я помнил, какие листья обезьяны выбирали при проблемах с кишечником, чем некоторые натирали повреждённую кожу, после чего вокруг раны становилось меньше насекомых и какие растения, наоборот, только усиливали раздражение. Часть наблюдений неизбежно была случайной, поэтому доверял я лишь тому, что многократно повторялось в разных местах и телах.

Остров здесь снова мешал. Растения менялись вместе с ним, а между разными рождениями успевали исчезнуть даже некоторые из тех, которые я когда-то здесь пробовал. Один вид листьев внешне напоминал знакомый, но после нанесения на край раны кожа начала раздражаться сильнее, и я сразу всё смыл. Другое растение пахло резко и действительно отпугивало насекомых, поэтому продолжало приносить хотя бы эту пользу, хотя само воспаление не уменьшалось. Сухая периодически жевала третий вид при проблемах с пищеварением; я осторожно попробовал небольшое количество и никакого заметного эффекта не получил.

Левая нога тем временем всё ещё плохо держала вес. Я мог сделать несколько шагов, разгружая её руками, но быстро уставал, а правая рана продолжала воспаляться. Сначала усилился отёк, затем из самой глубокой борозды появилась мутная жидкость, кожа вокруг стала горячее, а однажды утром я снял растительный материал и почувствовал запах, который слишком хорошо помнил по прежним жизням.

После этого я уже не пытался убедить себя, что всё идёт нормально.

Через несколько дней жар начал приходить волнами, аппетит пропадал, ткани вокруг самой глубокой раны местами темнели. Левая нога при этом понемногу крепла, и от этого происходящее казалось ещё нелепее: травма, которую я с первого дня считал главной, постепенно отступала, тогда как несколько когтевых борозд на другой ноге собирались закончить жизнь вместо неё.

Мысль об ампутации возникла вечером, когда я долго осматривал распухшую конечность и вспоминал всё, что знал о человеческой хирургии. Каменным краем ткань разрезать можно, однако после этого придётся остановить кровь, сохранить рану хотя бы относительно чистой и пережить последствия операции без нормальной помощи. Воспаление уже поднялось значительно выше первоначальных царапин, поэтому искать подходящий камень я даже не стал.

На следующий день привычка Лохматого совать руки к чужой еде наконец закончилась так, как давно должна была закончиться. Взрослый самец перехватил его кисть, молодой рванул руку назад и распорол ладонь о сломанный сучок. Повреждение не выглядело опасным, но порез получился достаточно глубоким, чтобы Лохматый сразу начал вылизывать его и перестал нормально опираться на эту руку.

Когда он уселся неподалёку, я знакомым жестом попросил дать кисть. Молодой позволил прикоснуться только после нескольких повторений, зато потом терпел достаточно долго, чтобы я промыл порез, убрал видимую грязь и нанёс немного того резкопахнущего растения, которое хотя бы не раздражало кожу и мешало насекомым садиться на повреждение.

Хриплая всё это время сидела рядом и следила за моими руками. На собственной ноге я проделывал перед ней то же самое уже много дней.

9

Первые два дня после ранения Лохматого ничего необычного не произошло. Молодой сам вылизывал кисть, осторожнее пользовался рукой и несколько раз отталкивал Белого, который пытался рассмотреть порез слишком близко.

Хриплая впервые вмешалась во время обычного груминга. Перебирая шерсть на предплечье Лохматого, она дошла до кисти, задержалась возле повреждения и стала очищать кожу вокруг. Молодой сначала отдёрнул руку, но позже снова позволил ей продолжить.

Пока это ничем не отличалось от обычного ухода за шерстью возле неудобного места, поэтому я просто наблюдал.

На следующий день Хриплая подошла ко мне, когда я менял растительный материал на собственной ноге. Она понюхала разжёванную массу, коснулась пальцами влажного края, потом вытерла руку о ветку и ушла. Позже повторила почти то же, только дольше разглядывала листья.

Через два дня во время груминга Лохматого она взяла один из лежавших рядом резкопахнущих листьев, пожевала и коснулась влажной массой повреждённой кисти. Молодой мгновенно выдернул руку и ударил её по плечу, на что Хриплая ответила оскалом. Белый шарахнулся в сторону, а я впервые за несколько тяжёлых дней едва не рассмеялся.

Попытка на этом не закончилась. Позже Хриплая снова добралась до раны во время груминга; молодой уже не ударил её, а спустя ещё несколько дней сам начал протягивать повреждённую кисть, когда садился рядом.

Я старался не вмешиваться. Хриплая не понимала ни инфекции, ни действия растения и никак не могла знать, почему именно эти листья я выбирал среди остальных. Она просто много раз видела одну последовательность возле повреждённой ткани и теперь начала воспроизводить её на другом члене группы.

Белый наблюдал за этим так же, как за всем остальным: один день мог просидеть рядом почти всё время, на следующий полностью переключался на камни или сверстников. Поэтому я обратил внимание, когда он нашёл несколько резкопахнущих листьев возле моего места, сорвал один и некоторое время таскал его с собой.

Сначала подросток просто жевал край и размахивал листом, так что очередное копирование вполне могло закончиться обычной бессмыслицей. Потом Белый подошёл к Лохматому в тот момент, когда тот протягивал кисть Хриплой, посмотрел на повреждение и положил лист возле самки.

К самой ране он не полез и через минуту вообще отвлёкся. Позже Хриплая подобрала оставленный лист и воспользовалась им во время следующего груминга.

Этого раза мне уже хватило, чтобы перестать считать выбор предмета совершенно случайным. Белый мог не понимать назначения растения даже на обезьяньем уровне, который я способен был бы распознать, но явно начал связывать конкретный лист с действиями возле повреждённой кисти.

Моё состояние к этому времени ухудшалось быстрее, чем заживала рука Лохматого. Жар становился сильнее, идти за группой почти перестал, хотя сломанная нога уже позволяла опираться. Хриплая продолжала приносить пищу и раздражалась, когда я оставлял её нетронутой.

Однажды она положила мне в руку особенно мягкий плод. Я вернул его и показал на Лохматого, однако самка решила, что нужно предложить ещё раз, и подвинула еду обратно. После нескольких повторений Хриплая всё-таки подошла к молодому, уселась рядом и начала есть сама, но через некоторое время позволила ему взять небольшой кусок. Для первого случая, когда привычное деление пищей со мной удалось направить на другого взрослого, большего ждать было нельзя.

10

Последние дни я почти не уходил с одной широкой развилки, до которой ещё мог подняться, если Лохматый сидел рядом и позволял хвататься за его плечо. Помогал ли он намеренно или просто перестал возражать против моих рук, определить было невозможно, но в таком состоянии разница уже мало что меняла.

Хриплая ночевала неподалёку чаще обычного и время от времени подходила заниматься грумингом. Сухая оставалась выше вместе с основной группой, Белый появлялся рядом, потом снова исчезал среди молодых, а между листьями над ними оставался небольшой просвет ночного неба.

Когда-то именно оно помогало мне различать далёкие части мира, а теперь старые островные жизни вспоминались уже без всяких попыток определить координаты. Я видел этот край в разные времена и разных телах: более лёгких, сильнее привязанных к ветвям, немного иначе державших корпус. Видел другие берега и кормовые деревья, давно исчезнувшие вместе с группами, для которых они составляли весь известный мир.

Между моими рождениями менялось не только тело.

Большого медведя в прежних ясных воспоминаниях не было. Не встречались и некоторые другие животные, которые теперь попадались вокруг группы. Что бы ни отделяло этот остров от материка, преграда перестала быть абсолютной, и местный мир, достаточно долго развивавшийся отдельно, снова начинал смешиваться с внешним.

Я не знал, насколько быстро всё изменится. Возможно, новые звери ещё долго останутся редкостью; возможно, через несколько сотен следующих жизней остров будет выглядеть совсем иначе. Времени у меня было достаточно, чтобы когда-нибудь проверить.

Сейчас гораздо интереснее было смотреть на Хриплую и Лохматого.

Порез на кисти молодого почти закрылся, но во время груминга он по старой привычке всё равно протянул руку. Белый, возившийся возле оставленных листьев, выбрал один из резкопахнущих, немного пожевал край, бросил, затем взял другой и спустился к Хриплой.

С первого раза самка не обратила внимания, поэтому подросток приблизился и протянул лист ещё раз. Хриплая взяла его, разжевала и провела влажной массой по коже возле почти зажившего пореза.

Белый сидел рядом и следил за её руками.

Никто из них больше не смотрел на меня, и именно это радовало сильнее всего. Мне не требовалось подавать жест, указывать на лист или подтягивать чужую кисть в нужное место: действие продолжалось между ними, пока я просто лежал рядом.

Жар к вечеру поднялся сильнее прежнего. Озноб давно прошёл, вместо него появилась тяжёлая слабость, при которой даже голова казалась слишком большой для шеи. Хриплая ещё некоторое время перебирала шерсть возле плеча, затем устроилась рядом, а я смотрел сквозь листья на постепенно темнеющее небо и чувствовал, как окружающие звуки становятся всё менее различимыми.

Боли к этому времени почти не осталось, или мозг просто перестал нормально её обрабатывать. Дышать приходилось чаще, сердце временами принималось колотиться без всякой причины, затем снова успокаивалось. Хриплая несколько раз касалась меня рукой, однако ответить уже не получилось.

Я знал эту часть слишком хорошо.

За миллионы лет смерть успела прийти ко мне от хищников, болезней, падений, голода, травм и ещё десятков причин, которые давно смешались в памяти. Иногда она была быстрой, иногда приходилось ждать, но неопределённости в самом результате не оставалось уже очень давно.

Мутный свет в глазах наконец потух и я с огромным облегчением привычно умер. Уж от чего-чего моя карма меня избавила совершенно, так это от страха смерти.

Научная основа

Oreopithecus bambolii и строение его тела

Oreopithecus bambolii относится к наиболее полно представленным ископаемым человекообразным позднего миоцена. Помимо многочисленных зубов и челюстей, известен знаменитый частичный скелет IGF 11778 и другой посткраниальный материал, позволяющий сравнительно подробно восстанавливать строение туловища и конечностей.

Возраст находок Oreopithecus в Тоскано-Сардинской палеобиопровинции охватывает приблизительно 8,3–6,7 млн лет назад. Оценки массы наиболее полного скелета находятся примерно в районе тридцати с небольшим килограммов.

Особенно много споров вызывала его локомоция. Ранние исследования предполагали значительную роль двуногих поз и даже сравнительно развитого двуногого передвижения. Более поздний повторный анализ таза и поясничного отдела существенно ослабил эту интерпретацию. У Oreopithecus не обнаруживается полного комплекса тазовых особенностей, характерных для эффективной гомининной двуногости, поэтому изображать его непосредственным функциональным аналогом ранних двуногих гоминин было бы неверно.

При этом его тело действительно отличалось от более ранних миоценовых гоминоидов. Сочетание особенностей туловища, длинных верхних конечностей, кисти, таза и стопы указывает на своеобразную локомоторную специализацию. Поэтому разница, которую герой замечает при сравнении тел, разделённых огромными промежутками времени, не требует превращать Oreopithecus в «почти человека»: достаточно естественных различий между разными миоценовыми гоминоидами.

Островная среда

Баччинелло в позднем миоцене входило в Тоскано-Сардинскую островную палеобиопровинцию. Палеоботанические исследования показывают влажный, преимущественно лесной ландшафт с плохо дренированными низинами, водными участками, богатым подлеском, папоротниками, кустарниками и различными древесными формами.

Такой ландшафт существенно отличался от современной сухой средиземноморской Тосканы. Для древесного и преимущественно растительноядного гоминоида он мог предоставлять значительные пищевые ресурсы, причём состав доступных плодов, листьев, побегов и другой растительной пищи менялся по сезонам и между участками леса.

Поэтому постоянный тяжёлый дефицит пищи для конкретной группы не является необходимым условием реконструкции. В богатой кормом среде дорогостоящие действия, рассчитанные на получение пищи только через недели или месяцы, действительно могли не давать животному немедленного преимущества перед обычным поиском уже имеющихся ресурсов.

Редкая животная пища

Прямых свидетельств того, что Oreopithecus bambolii регулярно ел позвоночных, разорял птичьи гнёзда, употреблял дождевых червей или питался падалью, нет. Такие эпизоды в художественной части относятся к сравнительной реконструкции поведения, а не к установленным особенностям этого вида.

У современных приматов животная пища может появляться в рационе эпизодически и не превращать вид в специализированного мясоеда: употребляются беспозвоночные, яйца и птенцы, а у некоторых человекообразных известны поедание мелких позвоночных и редкое использование свежей падали. Поэтому единичная проба подобной пищи находится в пределах поведенчески допустимой реконструкции, однако не даёт оснований изображать Oreopithecus систематическим охотником или падальщиком.

В описанной группе растительная пища остаётся основой рациона, а животные объекты появляются как редкие и случайные возможности. Это различие важно: отдельный эпизод поедания птенца, грызуна, червей или куска свежего мяса не равен устойчивому переходу к мясоедению.

Островная фауна и её изменение

Тоскано-Сардинская палеобиопровинция долго существовала в значительной изоляции от материковой Европы. Это привело к формированию необычной эндемичной фауны, включавшей своеобразных копытных, свинообразных, грызунов и других млекопитающих.

Фаунистическая последовательность Баччинелло показывает, что степень изоляции менялась. Более поздний комплекс V2 содержит формы, отсутствовавшие в предыдущем островном сообществе, что интерпретируется как результат временного восстановления связи с европейским материком или существенного облегчения миграции животных.

Поэтому сама идея нескольких рождений героя на одной островной территории, между которыми состав фауны заметно меняется, соответствует реальной динамике этой экосистемы. При человеческой памяти, сохраняющей информацию между воплощениями, такие изменения были бы значительно легче заметить, чем обычному животному, живущему несколько десятилетий.

Indarctos anthracitis

В позднем фаунистическом комплексе островной области присутствует медведь Indarctos anthracitis. Его появление рассматривается как часть обновления островной фауны новыми иммигрантами.

При этом ископаемые остатки не позволяют восстановить конкретную встречу Indarctos с Oreopithecus, частоту охоты на приматов или точные способы лазания. Палеонтология подтверждает сосуществование соответствующих форм в одной палеобиогеографической системе, но конкретное поведение в столкновении приходится реконструировать сравнительным методом.

Современные медведи демонстрируют значительную изменчивость способности лазать. Она зависит от вида, размеров, возраста и конкретного строения дерева. Поэтому подъём крупного зверя по толстому стволу и основным ответвлениям не требует превращать его в специализированного древесного хищника. Для описанной сцены достаточно, чтобы отдельная особь могла подняться вслед за обезьянами на ту часть дерева, которая выдерживает её массу.

Противохищническое поведение

Животным не требуется полностью отсутствующий страх хищников, чтобы допустить ошибку при столкновении с новым типом угрозы. Противохищническое поведение складывается из врождённых реакций, индивидуального опыта и социального обучения.

В изолированной экосистеме с необычно бедным набором крупных наземных хищников местные приматы могли иметь достаточные общие реакции на опасность — настороженность, крики, движение к дереву, коллективную демонстрацию — и при этом не обладать большим опытом взаимодействия именно с крупным медведем.

Поэтому группа в художественной части не изображена лишённой осторожности. Она пытается применить уже привычную и ранее работавшую последовательность: напугать крупного зверя коллективным шумом и бросками, а при неудаче уйти наверх. Ошибка заключается только в оценке того, насколько надёжно дерево защищает от нового противника.

Социальная помощь у человекообразных

У современных человекообразных известны разнообразные формы внимания к травмированным сородичам. Шимпанзе могут рассматривать чужие повреждения, касаться их, вылизывать, заниматься грумингом вокруг ран и проявлять повышенное внимание к пострадавшей особи.

Особый интерес представляют наблюдения, в которых действия направляются непосредственно на чужую рану. У диких шимпанзе описаны случаи использования листа возле повреждения, а также нанесения пойманных насекомых на раны как собственного тела, так и других членов группы.

Такие наблюдения не означают наличие у обезьян человеческого медицинского понимания. Однако они показывают, что поведение типа «чужое повреждение привлекает внимание — возле него выполняется особое действие» находится внутри реального диапазона возможностей человекообразных.

Груминг также способен создавать условия для постепенного переноса поведения. Если одно животное многократно видит определённое действие возле повреждения, а позже сталкивается с похожей раной у другого члена группы, копирование части последовательности не требует словесного объяснения.

Передача пищи и поддержка ослабленного члена группы

У человекообразных существуют пищевые передачи между взрослыми, хотя их частота и характер сильно зависят от вида, отношений между особями, ценности пищи и социальных обстоятельств. Передача не обязана выглядеть как человеческое бескорыстное кормление больного: животное может позволять забрать часть пищи после просьбы, оставлять остаток или терпеть кормление рядом.

Поэтому постепенная схема, при которой близкая самка сначала просто возвращается к травмированному члену группы, затем допускает его к собственной пище и только позднее начинает иногда приносить остатки без предварительной просьбы, значительно осторожнее предположения о готовой «службе ухода».

Богатая пищей островная среда также снижает стоимость подобного поведения. Если группе не приходится каждый день уходить далеко ради кормовых ресурсов, временно малоподвижная особь получает больше шансов оставаться в пределах социальной группы.

Растения и обработка ран

У современных приматов известно самолечение растениями — зоофармакогнозия. Животные способны выбирать необычные растения или растительные части в состояниях болезни и при паразитарной нагрузке.

Особенно показателен случай дикого суматранского орангутана Rakus, который после повреждения лица разжевал растение Fibraurea tinctoria, наносил растительный сок на рану, а затем покрыл её пережёванным материалом. У этого растения известны биологически активные вещества с противовоспалительными и антибактериальными свойствами.

Такое наблюдение не доказывает обработку ран растениями у Oreopithecus, но подтверждает принципиальную способность человекообразной обезьяны направленно использовать растение именно возле повреждения.

Многомиллионный практический опыт героя является уже фантастическим следствием его перерождений. Обычная обезьяна не может сравнивать результаты применения растений на протяжении тысяч поколений, тогда как ГГ способен замечать повторяющиеся связи между определёнными растениями и состоянием организма.

При этом флора разных регионов и эпох меняется, поэтому накопленный опыт не превращается в универсальную готовую фармакологию. Узнаваемое растение может отсутствовать, а внешне похожая форма обладать другими свойствами. Именно поэтому в художественной части часть попыток оказывается бесполезной или раздражающей.

Закрытый перелом и иммобилизация

При закрытом переломе кожа над повреждением остаётся целой, а основное непосредственное нарушение связано с костью и окружающими тканями. Для нормального сращения большое значение имеет достаточная механическая стабильность повреждённого сегмента.

Простейшая наружная шина уменьшает ненужные движения конечности. Для этого не требуются металлические детали или современная техника: достаточно сравнительно жёстких опор и материала, способного удерживать их возле конечности.

Нет никаких свидетельств, что реальные Oreopithecusнакладывали шины. Возможность такого действия в романе определяется человеческим мышлением героя, накопленным опытом прошлых переломов и его способностью целенаправленно использовать уже доступные ветви и растительный материал.

Почему заживает перелом, но погибает герой

Закрытый перелом левой ноги и глубокие когтевые раны правой представляют принципиально разные медицинские проблемы.

При закрытом переломе кожа не сообщается непосредственно с внешней средой, поэтому при достаточной стабильности кость может начать формировать костную мозоль и постепенно восстанавливать прочность.

Глубокая рваная рана, загрязнённая почвой, растительными остатками, шерстью и микроорганизмами, создаёт высокий риск инфекции мягких тканей. Без хирургической обработки и антибиотиков инфекция способна распространяться в глубину и вверх по конечности, вызывать отёк, гнойное отделяемое, некроз тканей и общее тяжёлое состояние.

Поэтому одновременное постепенное улучшение сломанной ноги и ухудшение другой травмы физиологически вполне возможно. Нарастающий отёк, местное тепло, отделяемое, неприятный запах, изменение цвета тканей, лихорадка, слабость и отказ от пищи совместимы с тяжёлой инфекцией мягких тканей и возможным системным распространением инфекции.

Точный микроорганизм или конкретную форму гангрены по такой реконструкции определить невозможно.

География приматов

Южноамериканские широконосые представляли отдельную древнюю радиацию приматов задолго до времени действия главы. Их присутствие в Южной Америке прослеживается за десятки миллионов лет до позднего миоцена, а к 7,1 млн лет назад там уже существовала богатая и давно сформировавшаяся фауна обезьян.

Находки миоценовых широконосых в районе современной Панамы показывают, что представители этой группы проникали и на крайнюю южную окраину Северной Америки задолго до эпохи Oreopithecus.

При этом Америка не входила в основной афро-евразийский ареал катаррин. Поэтому редкость американских воплощений героя относится исключительно к фантастической закономерности его перерождений, а не к реальному отсутствию обезьян в Южной Америке.

Для Австралии картина иная: собственной естественной эволюционной линии обезьян там не известно. Поэтому смутные воспоминания героя о возможных рождениях на этом континенте не могут относиться к местным приматам и остаются отдельной загадкой механизма перерождений.