Они поднялись наверх; запах крови был явным – не невыносимым, но вполне ощутимым и нервирующим. Куини засунула кулаки под мышки, таращась на свои закутанные в бахилы ботинки так, словно те были в ответе за ее неприятности.

– Пойдем уже. Пора с этим заканчивать.

Вздохнув, Джеззи локтем открыла дверь нараспашку и встала в дверном проеме. Она немного подвинулась, позволив Куини увидеть то, что нужно. По сравнению с предыдущей сценой убийства здесь было еще хуже. Доктора Кларису Кэмерон усадили за стол, лицом к двери, словно она встречала очередного клиента. Единственная проблема – голова стояла на столе, язык высунут, и бельевые прищепки снова прикреплены к мерзкому розовому кончику, к носу, векам и мочкам ушей. Ее руки также были отрезаны и обращены так, словно указывали пальцами на раскрытый рот. А в руках, будто подношение, лежал богато украшенный снежный шар. Казалось, комнату омыли кровью, и Джеззи, которая прекрасно разбиралась в брызгах крови, поняла, что покрывающие стены и потолок разводы были результатом обезглавливания острым предметом и вызванного им фонтана.

– Сука. – Тут и сказать было нечего, а Джеззи была не в настроении подбирать нужные слова и следить за языком. И дабы выразить всю свою злость, она добавила: – Сучий ублюдок. – И закрыла глаза.

Куини с таким же пепельно-серым лицом оглядывала кабинет. Сторонний наблюдатель решил бы, что она делает это бегло и невнимательно, но Джеззи знала о невероятной способности мозга своей напарницы и понимала, что она регистрирует, подмечает, запоминает каждый аспект сцены преступления. И ни одной детали Куини не забудет, ни одна мелочь не ускользнет от нее как несущественная. Заметив, как она покачнулась, Джеззи положила ладонь ей на руку и вывела ее из комнаты.

– Пойди подыши свежим воздухом, Куини. Свою часть ты выполнила. Спускайся вниз, освежись, а мы потом сравним наши заметки.

Едва кивнув, Куини, с расширенными зрачками и остекленевшим взглядом, словно она пыталась забыть сцену, которой стала свидетелем, попятилась и поплелась к лестнице, опустив голову и понурив плечи. Джеззи смотрела, как она сдирает спецодежду, даже не дойдя до двери, короткими пальцами разрывая ткань, словно ни секунды больше не может находиться в комбинезоне. И только когда Куини вышла в открытую дверь, прошла через кордон и согнулась, уперев руки в колени и глубоко вдохнув холодный воздух, Джеззи смогла наконец сделать вдох, удивленная, как долго она не дышала. Радуясь, что напарница в порядке, она собралась с мыслями и повернулась к сцене бойни, страшась того, с чем ей предстояло столкнуться, и понимая, что ей придется анализировать всю эту мерзость.

Непрошеный, в ее голове возник образ – воспоминание, мелькнувшее перед глазами; оно заставило ее остановиться и поднять руку в перчатке ко лбу. Только не сейчас. Пожалуйста, только не это! Но предательский разум не дал ей сделать свою работу. Образы хлынули потоком – разворачиваясь перед ней, словно короткие видео в соцсети, только замедленные, чтобы причинить ей еще больше боли. Грудь сжало тисками, и она резко вздохнула, прислонившись спиной к дверному косяку, чтобы не упасть, и разглядывала себя – десятилетнюю, защищающую близнецов, – как разглядывают муху на стене.

Стоит ей услышать, как кто-то барабанит в дверь, она тут же понимает, что это полиция. Она вскакивает на ноги и вместе с Мхаири крадется из передней спальни. Пальцы Мхаири липкие, и ей хочется отнять руку, но она ведь старшая сестра. Это ее работа – держать сестру за руку. Надо заставить ее принять ванну – и не только ее, но всех троих, – но в ванной страшно, и снаружи растет размашистое дерево, похожее на бугимена, пытающегося пролезть в окно. А где Саймон? Им нужно держаться вместе – всем троим.

Она приоткрывает дверь наверху лестницы и слышит голоса за входной дверью – мужской и женский, принадлежащий миссис Вуд из квартиры ниже. Чертова сучка, вот она кто. Ведет себя так, будто она лучше нас, – по крайней мере, мама всегда так говорила. А Джеззи ничего не имела против нее, потому что порой она давала им сладости – лимонный щербет, – и они прятали их под матрасом, а потом долго, часами сосали.

– Иди сюда, тупица. Посмотри, что тут происходит. – Мужской голос звучит мерзко, и по спине маленькой девочки словно скребут острым, как мать скребла по ее коже щеткой для чистки ногтей. Она не хочет, чтобы они заходили. Пожалуйста, пусть они не заходят. Но ему отвечает кто-то еще – другой голос, – и звучит он успокаивающе.

– Не проблема, сэр. Давайте я первый.

Мхаири сжимает ее руку.

– Чего они хотят, Джеззи?

И хотя ее сердце беспокойно колотится, она улыбается и притягивает девочку к себе.

– Наверное, ничего. А где Саймон?

И тут Саймон, выпуская зловоние гниющего мяса, открывает дверь маминой спальни. Руки он держит за спиной. Они наверняка покрыты всякой дрянью, но у нее нет времени его отчитывать, и она, строго глядя на него, шепчет:

– Что я тебе сказала насчет походов туда, Саймон? Это отвратительно, и там воняет.

– Вечно он там торчит, – говорит Мхаири и улыбается, предвкушая, что брату сейчас достанется.

– Не я, Мхаири. Это ты туда вечно ходишь.

Но Джеззи уже слышит, как колотят в дверь, и знает, что у них не так много времени.

– Ш-ш-ш, вы оба. Мы же не хотим, чтобы они нас услышали?

Джеззи тянет детей обратно в комнату, Саймон закрывает за ними дверь, перекладывает ковры, которыми они устлали пол, и встает возле девочек на колени.

– Может, нам спрятаться, Джеззи?

Стук становится все громче. Пройдет не так много времени, прежде чем мистер Успокаивающий Голос придет. Она крепко зажмуривается и закрывает уши ладонями, не желая слышать звук скрипящих лестничных досок.

– Пойдем. Надо спрятаться. Быстро. Назад в комнату. Спрячемся под покрывалами, и они нас не заметят.

– Жасмин? Жасмин? Констебль Соланки, вы с нами?

Джеззи посмотрела на криминалиста, застывшего посреди кабинета. Патологоанатом Ламонд Джонстон, слегка нахмурив лоб, изучающе смотрел на нее.

– Вы витали в облаках, Жасмин.

С вымученной улыбкой Джеззи взмахнула рукой.

– Привет, Ламонд. Я просто спрашивала себя, какой человек мог сотворить такое с другим.

– И впрямь удивительно. Думаю, Рабби Бёрнс[9] отлично ответил на этот вопрос в своей поэме о нечеловечности человека.

Ламонд Джонстон вечно цитировал вирши своего любимого поэта, но Джеззи хотелось вернуться к работе. Решительно прервав затянувшуюся декламацию «Оставаться человеком», Джеззи спросила:

– У вас есть что-нибудь для меня?

Даже под маской было видно, что Ламонд улыбается, его глаза светятся и в уголках собираются морщинки. Неважно, насколько жутким было преступление, Ламонд каким-то образом ухитрялся сохранять хорошее расположение духа. Джеззи как-то спросила об этом суперинтенданта, и он сказал, что семейная жизнь Джонстона – настоящая идиллия (что бы это ни значило) и что вера доктора помогает ему преодолеть неприятные мысли.

Джеззи никак не могла этого понять. Каждое место преступления, которое она видела, убеждало ее в том, что человечного бога, который позволил бы людям так страдать, попросту не существует, и по логике следовало заключить, что ничего «наверху» быть не может. Не то чтобы она осуждала Джонстона за его верования. На самом деле она ему завидовала. Она многое бы отдала, чтобы ужас и безнравственность, которые человек выливал на себе подобных, обрели хоть какой-то смысл.

Все еще не оправившись от воспоминания, Джеззи подумала, не стоит ли ей заскочить в церковь, куда ходит Ламонд. Видит бог, ей нужно было хоть что-то, чтобы происходящее обрело смысл. Но она не пойдет. Коллективная терапия не для нее. Ее биологическая мать, несмотря на то, что ее изгнали из семьи за ее выбор, сохранила индуистскую веру и пыталась взрастить ее в троих детях – не такая простая задача для матери-одиночки, живущей в районе, где нет цветных, да еще и такой дерьмовой. И Джеззи было интересно, как тема веры отразилась на близнецах, которые попали в опекунскую систему.