А вот и я, сижу на рассвете перед очередным мозгоправом. Ни один из них не продержался долго. Самое большее – почти год, и, что неудивительно, добром это не кончилось – для него, не для меня. А для меня, как всегда, все закончилось отлично. Этого мозгоправа ждет та же судьба.

На сей раз я решаю повременить. Прикидываюсь, что испытываю эмоции, которых, кажется, у меня никогда не было. Сожаление? Нет, не то. Печаль? Понятия не имею, что это. Зато я с легкостью могу их изобразить – навернувшиеся слезы, сведенные брови, мучительное заламывание рук, медленный кивок головы. Вполне убедительно. Ума для этого у меня предостаточно. Как теперь принято говорить? Прикидывайся, пока это не станет реальностью? А в этом я мастер. Мне всегда приходилось им быть. Особенно после большого предательства… Но я не об этом. По крайней мере, пока.

Единственная эмоция, которую я испытываю, – это злость. Всеобъемлющая деструктивная ярость, что охватывает мое тело и душу. Это не притворство – это я и есть. Водоворот пылкой ненависти и сконцентрированной ярости. Когда он кипит – закипаю и я. Мне приходилось много работать, чтобы побороть ее, подчинить ее, и у меня получилось адаптироваться и выжить.

Все эти годы мне с удовлетворением ставили неверные диагнозы – посттравматическое стрессовое расстройство. Мне нравится это слово – ибо этого я и жажду больше всего. Повсеместного расстройства, разлада. Наказания и мести предателям. Я играю вдолгую. Я уже вношу свою лепту в разлад системы, и скоро, очень скоро последует еще больше хаоса. Но пока я хочу понаслаждаться. Итак…

– Так вы обычно начинаете сеансы, правда? – Я широко улыбаюсь – во все тридцать два зуба, и морщинки расползаются в уголках глаз. – Это мне знакомо.

Доктор Клариса Кэмерон хмурится – едва заметно, озадаченно. Ее мимика призвана выразить удивление, а не критику.

– Не совсем понимаю. Можете объяснить?

Я подаюсь вперед, слегка склонив голову набок, и представляю, как моя улыбка расплывается еще шире. Это единственный способ ее изобразить. Представить, что я растягиваю губы, словно художник, что выписывает улыбку на холсте. Голос у меня приятный и нежный, как у бариста, что работает в «Коста кофе» возле моего дома. Нарисованная улыбка и это воспоминание срабатывают.

– Расскажите о своем детстве. Ведь именно так вы обычно открываете сессию с пациентом?

Она улыбается, губы блестящие и влажные, зубы ровные и тоже блестят. Видимо, она думает, что установила со мной контакт. Может быть, она использует одну из уловок, о которых пишут в книгах, – демонстрирует эмпатию с помощью отзеркаливания языка тела пациента.

– Вы об этом хотите поговорить? О своем детстве?

Естественно, она читала мое личное дело – те аспекты, которые я позволяю прочесть. Я бедняжка. Я несчастный ребенок. По крайней мере, я обращаю время, проведенное на подобных сессиях, себе на пользу. Использую этот опыт, чтобы отточить мастерство, и теперь я могу стать мозгоправом. Вот что удивительно, вот что меня забавляет. Мозгоправить мозгоправов – отличная игра получается.

Я скрещиваю ноги. Она повторяет мое движение. Я улыбаюсь еще шире. Она тоже. Но я даже не сомневаюсь, что, загляни она сейчас мне в душу, улыбку моментом стерло бы с ее лица и она ускакала бы отсюда на своих высоких каблуках. А мне игра нравится. Нравится с ней играть, дразнить ее. Я ставлю локоть на колено и подпираю голову кулаком. Вот этим вот кулаком, крепко стиснутым, размозжить бы ей рожу. Мысль о том, как у нее изо рта хлещет кровь, а зубы падают на ковер, словно жемчужины с порванного колье, настолько вкусна, что я уже чувствую на языке привкус ее крови и прямо-таки вижу, как разбивается всмятку ее нос, орошая меня кровавыми брызгами. Я облизываю губы. Ох уж этот металлический привкус во рту. Она тоже высовывает мягкий, змееподобный язык и облизывает губы. Она встречается со мной взглядом. И тут ее язык замирает и исчезает; на секунду она смущается. Неужели она разглядела что-то за моей маской?

Эта игра мне наскучила, и я поднимаюсь на ноги. Иду к книжным полкам и провожу кончиками пальцев по стоящим там безделушкам, беру снежный шар так, словно впервые его вижу. Он стоит на самом почетном месте, посередине полки. Особенный момент. Драгоценный подарок, и я уже все про него знаю.

– Мне нравится. Это подарок? – Я поворачиваюсь, держа безделушку в руке, и вопросительно поднимаю бровь. – Кто вам его подарил?

Она снова хмурится, но улыбка никуда не девается:

– И что вам в нем нравится? Он о чем-то вам напоминает? Может быть, о ком-то особенном? Или о важном для вас времени в жизни?

Я перекидываю шар из руки в руку, глядя, как напрягаются ее плечи и как она внимательно следит взглядом за хрупким шаром. Я делаю вид, будто он падает, и она вскакивает. Ее зрачки расширяются, и сладкий вздох замирает на ее губах, но, когда я со смехом ловлю шар, ее губы стягиваются в ниточку. Я не отвожу взгляда от ее лица. Ни на секунду.

– Упс. Простите мою неловкость.

Ее взгляд обращен на шар, и я снова перекидываю его из руки в руку. По спине и плечам пробегает приятная щекотка. Это весело.

– Так о чем вы спрашивали?

Она медлит.

– Я спрашивала, напоминает ли вам снежный шар о чем-то или о ком-то.

Сжав губы, я делаю вид, будто раздумываю над вопросом. Потом мотаю головой, выводя глубокую складку на лбу, зная, что она это заметит, – в конце концов, ее рекомендовали как крепкого профессионала.

– Не-е-ет. Не совсем.

Она кивает, склоняет голову набок, словно прося продолжить. И я повинуюсь.

– Но вы напоминаете. Вы кое-кого мне напоминаете…

Она тут же хмурится, удивленная оборотом, который принял наш разговор, но быстро прячет эмоции под маской профессионализма. И все же она не может скрыть ни бледность, ни нервозность рук, что теребят одинокий свисающий с шеи на золотой цепочке бриллиант каплевидной формы. Она заговаривает, и голос у нее сдавленный, а слова звучат натянуто и неуверенно:

– Кого же? Кого я вам напоминаю?

Я ставлю шар на самый край полки, так, чтобы он балансировал. Я ведь пока не собираюсь его ронять, верно? Повернувшись, я упираю сжатые кулаки в стол и воздвигаюсь над ней.

– Мою мать… Вот кого вы мне напоминаете.