Поезд остановился у платформы, и Джеззи, радуясь, что видения остались позади, вскочила на ноги. Проталкиваясь сквозь толпу зала ожидания Уэйверли, она спешила в туалет, где зашла в свободную кабинку и заперлась изнутри. Звуки голосов жителей пригородов и туристов, гул сушилок для рук и капель из крана успокаивали. Кажется, у нее формировалась новая привычка – прятаться в туалете. Не хватало только Куини, орущей через дверь: «А ну натягивай свои бабкины панталоны, ДжейЗи, и вон из сортира!»

Что со мной происходит? Джеззи развернула левую руку и положила ее на бедро. Шрам побледнел настолько, что она много лет о нем не думала. Почему сейчас? И снова в ее голове непрошеным гостем раздался голос Куини: «Джезз, боже, ДжейЗи. Детка, только не говори мне, что ты не в состоянии сама с этим справиться».

Джеззи с наслаждением хрустнула шеей, немного сбрасывая скопившееся напряжение. Это дело ее тронуло, разворошило полузабытые воспоминания, сыграло на ее уязвимости. Но она была не такой. Она боец и должна действовать как боец. Она достала из рюкзака влажную салфетку, стерла следы печали с лица и встала, расправила плечи и вышла из туалета. Прочь плаксивость и самобичевание. Она справится. Ухмыльнувшись, она включила внутреннюю Куини. Она же Королева Джаза, в конце-то концов!

На встречу с Эллиотом она приехала раньше положенного и решила скоротать время на рождественской ярмарке. Обычно добродушная рождественская музыка и праздничная суматоха нагоняли на Джеззи уныние, но после видений, что преследовали ее в поезде, она была рада погрузиться в праздничную толкучку, вдохнуть манящие ароматы свежих чуррос и глинтвейна на рынке. Монумент Скотта был подсвечен огнями, и магазинчики на Принцес-стрит излучали праздничное настроение. И все это в сочетании с мягко падающим снегом и приглушенной праздничной музыкой.

Единственными, кому она покупала рождественские подарки, были ее дядя и тетя, они же ее приемные родители; обычно это были тапочки и сертификаты в «Маркс и Спенсер». Но на сей раз общая атмосфера праздника заставила ее присоединиться к всеобщей радости. В толпе ее никто не знал, и потому, хорошо это или плохо, она чувствовала себя в безопасности. Словно она была частью чего-то большего, чем постоянно сужающийся мир Джеззи Соланки. В кои-то веки ей хотелось не стоять в стороне, а поучаствовать во всеобщей «нормальности». В чем-то, что для других было само собой разумеющимся. В чем-то, чего коротко стриженный одичавший ребенок внутри нее не сделал бы никогда.

На одном из прилавков торговали шотландкой – перчатками и комплектами с шарфом, и Джеззи улыбнулась при мысли о том, как приятно удивится тетя, обнаружив нечто неожиданное в подарочном пакете. Джеззи выбрала насыщенный яркий сет в клетку для Лилли и глубокий зеленый для Джитена. Приободренная покупками, она подошла к следующему прилавку, на душе у нее потеплело, и она купила шапку всех цветов радуги из плотной шотландской шерсти для Куини. А потом и две бини, не такие яркие, для Джорди и Фентона. Она немного помедлила, но в последнюю минуту все же взяла еще одну шапку-бини. Может, она и не отдаст ее Эллиоту, но купить-то все равно можно. На всякий случай.

Странные воспоминания, нахлынувшие на нее в поезде, почти улетучились, и она, держа в руках пакеты и две порции горячих чуррос, поспешила к монументу Скотта. Эллиот уже ждал ее там. Руки он держал в карманах, а плечи его были широко расправлены, словно противостояли ветру, кружившему в воздухе мягкие снежинки. При виде него ей захотелось убежать. Он словно возвращал ее в тот самый день, когда они впервые встретились. Возвращал ее в воспоминания о страхе и бессилии. Но он уже ее заметил, и бежать было поздно; к тому же он был ее другом – единственным, перед кем ей не приходилось притворяться. Он видел ее взлеты и падения и, несмотря на это, столько лет подряд оставался на ее стороне. Джеззи нахмурилась и всучила ему конверт с чуррос.

– Вот. Это чтобы ты не таскал их у меня.

Пока он разворачивал конверт, Джеззи с удивлением заметила, что, хотя он и понятия об этом не имеет, многие обращают на него внимание. Детектив-инспектор Эллиот Баллох был высоким и даже в неярком свете рождественских огней выглядел крайне привлекательным.

Эллиот усмехнулся, и его голубые глаза засияли.

– Вечно ты с места в карьер, Джезз. Даже в Рождество. Даже когда мы сто лет не виделись.

Джеззи, стараясь не смотреть ему в глаза, пожала плечами. Она ненавидела, когда он затевал личные разговоры. Они встретились, чтобы обсудить происходящее.

– Пойдем, найдем место где-нибудь в саду, где нас не услышат.

Протерев ближайшую деревянную скамейку салфетками, Джеззи села и вгрызлась в чуррос. Как обычно, она смотрела на Эдинбургский замок, сияющий на возвышении над садами Принцес-стрит. Его солидность, история, надежность всегда заставляли ее чувствовать себя маленькой и незначительной и вместе с тем полностью защищенной. Она представила, как много людей искало убежища за его толстыми стенами и как много врагов Шотландии пало у подножия холма. По сравнению с этим ее личные проблемы казались не такими уж значимыми. У нее была отличная команда, ее поддерживали родители. И даже сегодня, несмотря на угрозы сталкера и скачущие в голове жуткие мысли, она чувствовала себя защищенной. Отчасти это ощущение было вызвано надежностью Эллиота и связано с их общим прошлым – тем самым прошлым. Тем, о котором они так редко говорили, но которое незримо присутствовало между ними, как меч палача, готовый в любую минуту обрушиться и разбить их хрупкую дружбу.

Джеззи содрогнулась от возникшего в голове образа с места убийства Кларков – «сервированные» головы, так четко расставленные на столе. По спине пробежал холодок, чуть было не заставивший ее потерять контроль. На каждом месте преступления, где бывала Джеззи, она вспоминала, каким молодым был Эллиот в тот день, – он нашел ее и ее брата и сестру в свое первое дежурство. Это его травмировало? Наверное, нет. Эллиот был более прагматичным и умел справляться с любым кошмаром. К тому же ее жизнь еще до смерти матери была переполнена нерешенными психологическими травмами, не говоря уж обо всем остальном. Эллиот, напротив, вырос в любящей семье. Он был знаком с понятием базовой безопасности, и это помогало ему справиться.

– Замерзла?

– Нет. Просто подумала о Кларках. Как они были рассажены, их…

Эллиот повернулся к ней. Его голос стал низким и взволнованным:

– Именно поэтому тебе не следует бродить одной, Джезз. По крайней мере, пока не найдут этого ублюдка. Ты же знаешь, что все связано.

Ощетинившись, Джеззи поерзала на скамейке. Она ненавидела, когда он становился таким – опекающим, словно она была несамостоятельной.

– Я уже не так беззащитна, Эллиот. Больше нет.

Он вздохнул, губы его стянулись в ниточку, и все же ему хватило такта просто кивнуть и отвернуться.

– Я знаю, Джезз, но…

Взмахнув недоеденными чуррос, покрасневшая и с горящими глазами, Джеззи покачала головой.

– Опять началось. Ты думаешь, что знаешь, но на самом деле никак в это не поверишь, да, Эллиот?

– Конечно, я верю. Просто если бы ты…

Сверкая глазами, она в ярости посмотрела на него и снова покачала головой.

– Даже не смей. Вот просто не смей, Эллиот.

– Что?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Думаешь, я не знаю, что должна была доложить об открытках с самого начала? – Он кивнул, но Джеззи не дала ему заговорить. – Но тогда казалось, что все в порядке, разве нет? В то время мы думали, что ублюдок просто выводит меня из себя. И ты знаешь даже лучше меня, что мне, дабы преуспеть на этой работе, приходилось вести себя тише воды. Как думаешь, что было бы, заяви я о случившемся? Да, открыли бы официальное дело, но недоброжелатели только и говорили бы о том, что цветная не может сама с этим справиться. Что я должна придержать коней, найти в этом хорошие стороны. Как тогда, когда мне сунули бекон в шкафчик, – и плевать им, что я исповедую индуизм, а не ислам. Мне оставляли фото ку-клукс-клана на столе, а я не обращала на них внимания… Единственное, что я могла сделать, – это провести собственное расследование с твоей помощью. На случай, если ты забыл: мы не нашли ни единой зацепки. Так что мое заявление ни хрена бы не дало, и мы до сих пор так бы и пытались определить личность моего сталкера. Насколько опасной может быть открытка, подброшенная раз или два в году?

Хотя он пытался это скрыть, побелевший кончик носа и то, с каким напором он надкусил свой чуррос, выдавали его крайнее раздражение. Нет, не раздражение – беспокойство. Его негодование разлеталось вокруг, как снежинки на ветру.

Ну почему порой было так трудно с ним общаться? Почему они не могли найти общий язык? Они были близки – связаны узами прошлого. И все же они не могли через это прошлое перешагнуть, что создавало напряжение и приводило к постоянным пикировкам. Неудивительно, что она общалась с ним по запасному телефону. Дело было не только в том, что она пыталась скрыть их общение от посторонних глаз, еще она хотела защитить его карьеру так же, как и свою.

Он проглотил чуррос и очень тихо сказал:

– Ну конечно, что в них угрожающего… – А потом громче, выговаривая каждое слово так, словно он стрелял пулями ей в грудь: – А потом он всплыл на поверхность и сделал подарок на день рождения именно тебе в виде двух невинных жертв, чьи головы сервировал на праздничном столе.

– Мы не…

– Конечно, это было для тебя. Мы все это знаем, и не притворяйся, что это не так. Он выбрал эту семью потому, что у тебя день рождения в один день с их дочерью, Джеззи. Ты это знаешь, я это знаю, Афзал тоже это знает. Пришло время прояснить твое прошлое, твое детство, смерть твоей матери. Пора рассказать твоей команде правду и разобраться в этом деле раз и навсегда.

Глаза Джеззи щекотали слезы, но она не доставит ему удовольствия, расплакавшись. Вся радость, которую она испытала, покупая подарки новым друзьям, делая что-то как все нормальные люди, рассыпалась в прах. Разве она могла стать нормальной? На кой черт она вообще пыталась? И вдруг до нее дошло:

– Афзал тоже об этом знает?

Эллиот обсуждал ее с суперинтендантом. Эллиот, который должен был быть на ее стороне, обсуждал ее за ее спиной.

Она всплеснула руками.

– Какого черта, Эллиот? Ты с ним говорил? С Афзалом? Обо мне? Наш маленький безумный треугольник стал еще отвратительнее.

Эллиот покачал головой.

– Джеззи, тебе снова нужно попробовать гипноз. Тебе надо…

Она фыркнула. Она ненавидела гипнотерапию. Та пробуждала слишком много гадких воспоминаний, вызывая депрессию и невозможность выйти из дома. Она ни за что не согласится на это снова. Даже ради того, чтобы узнать, что именно произошло в тот день.

– Мне ничего не надо делать. Я рассказала тебе все, что помню. Все рассказала. И им тоже. Этого должно быть достаточно. Почему нет?

Эллиот потянулся и сжал ее пальцы, но она отдернула руку.

– Ты понятия не имеешь, каково это – помнить только половину произошедшего. Спрашивать себя, настоящие ли эти воспоминания или просто игра воображения. Когда изувеченный разум тебя дразнит. – Быстро моргая, она вздохнула и опустила голову, понизив голос настолько, что ему пришлось наклониться, чтобы ее услышать. – Ты помнишь, что нашел в той комнате. А я? – Она глухо рассмеялась. – А я не помню. Флешбэки приходят и скачут в беспорядке. Некоторые из них о том, что было задолго до того, как ты нас нашел. Не из тех времен, когда мы оказались одни в том доме. Сплошные обрывки. Никакого хронологического порядка, никакой последовательности, просто обрывки, которые могут принадлежать кому угодно. Некоторые из них не мои. И все они кажутся ненастоящими.

– Знаю, Джеззи, знаю. Диссоциативная амнезия – непростая штука. Я понимаю, что у тебя множество вопросов.

– Правда? Все считают, будто знают о моих чувствах, но все не так просто. Может, я не хочу знать ответы. Может, мне и так хорошо. Может, вам всем лучше смириться с тем, какая я есть. Неужели я настолько ужасная? Настолько чертовски калечная? Настолько невозможно странная? – Слезы щипали глаза, но она быстро смахнула их прочь. – А может, ты думаешь, что это была я? Что я это все сделала? Что это я психопатка? Разве не так, Эллиот? Вас с Афзалом вечно напрягало, что во мне чего-то не хватает. Поэтому вы держите меня на коротком поводке, разве не так?

– Это нечестно, Джезз. Мы никогда так не думали. У нас не было никаких поводов. Ты понимаешь, что нам пришлось предположить, что убийство Кларков связано с…

– Не произноси этого. Не смей называть их имена. Просто не надо. – Джеззи встала, сердце ее колотилось, к горлу подступил ком невыплаканных слез. Она собрала сумки с покупками. – Не надо было тебе писать. – Она посмотрела на него, и он отвел глаза. Пульсирующая на виске венка выдала его с головой, и до нее наконец дошло. – Не важно, связалась бы я с тобой или нет, так ведь? Вы с Афзалом все решили без меня. Это он все тебе рассказывает. Я больше ничего не контролирую. – Ее охватила жгучая ярость – от пальцев ног до макушки головы. – Лучше бы ты меня не спасал. Надо было мне сгнить там, как моя мать. Лучше бы я сдохла, как она, чем жила вот так.

Она швырнула в него недоеденный чуррос, развернулась и бросилась через сад, врезаясь в прохожих, ринулась к вокзалу Уэйверли так, словно за ней гнались ее худшие ночные кошмары. Какого черта она сюда приперлась? С чего она взяла, что поговорить с Эллиотом будет хорошей идеей? И что, мать его, заставило ее сказать ему последнюю фразу?