Вернувшись в участок, Джеззи схватила Макберни и отвела его к сидящим в комнате для допросов подросткам, чтобы тот взял у них показания. К счастью, Макберни уже имел дело с отцом Бенджи – несколько лет назад он выручил того в одном незначительном инциденте. Когда Джеззи начала расспрашивать коллегу, как ему удалось добиться разрешения на допрос сына от известного своей замкнутостью Альберта Хендри, тот лишь покачал головой. Вздернув подбородок, Макберни посмотрел ей в глаза:

– Я много лет жил в Стурраче, прежде чем пойти в полицейскую академию в Туллиаллане. – Он сардонически ухмыльнулся и добавил: – Вопреки всеобщему мнению, парни из Стуррача не буйствуют понапрасну, не воют на луну и не торгуют наркотой. Они просто хотят, чтобы их оставили в покое, и если кто-то хочет уехать – никто его держать не станет. Их устраивает, что я выступаю в шоу, но тот факт, что иногда я надеваю шпильки, для некоторых традиционных жителей Стуррача уже слишком.

Джеззи рассмеялась. Сама она не носила каблуков выше трех сантиметров, но ей было приятно снова узнать нечто значительное о своем коллеге. И она не могла даже представить, какое это испытание – отправиться после Стуррача служить в полицию Шотландии, но была уверена, что Джорди Макберни заслуживает всяческих похвал. Шоумен, этот человек попал из огня да в полымя, и служба в полиции, где бал правили придурки, чванливо расхаживающие по казенным коридорам с великим апломбом, была настоящим испытанием его характера.

Джорди понизил голос:

– Если ты меня понимаешь, то, пожалуйста, не афишируй мою связь со Стуррачем, иначе меня начнут дергать всякий раз, когда там что-то происходит. И я не хочу, чтобы на меня навесили очередной ярлык.

Джеззи прекрасно его понимала. Ее бесило, когда всякий раз, желая показать «разнообразие» в рядах полиции, ее выставляли вперед как одну из немногих темнокожих женщин. Радуясь, что Бенджи и Айвор в надежных руках, она перекинула рюкзак через плечо и – сокрушаясь, что так и не поспала как следует и теперь ее покрасневшие глаза еще и чесались, а голова была словно набита ватой, – пошла к старшему детективу Дику.

Потоптавшись у его двери, она немного успокоилась и, сделав глубокий вдох, постучала, рассчитывая услышать его вечно небрежное «Войдите».

Но сразу он не ответил, и она поняла, что у него кто-то есть. Ее сердце замерло. Она хотела застать его в одиночестве, надеясь выслушать его вопли без свидетелей, но теперь Дик, как обычно, заставит ее рассказать все при посторонних, и неважно, кто именно сидит у него в кабинете. Муди́к-инспектор.

Гул приглушенных голосов так и не стих, и Джеззи собралась было развернуться и уйти, решив, что Дик не хочет прерывать беседу, как вдруг дверь распахнулась. На пороге стоял суперинтендант. Ну когда хоть что-то будет складываться в ее пользу? Последним человеком, которого она желала видеть свидетелем своего унижения, был Вакас Афзал. Он все еще говорил что-то Дику и не сразу понял, кто перед ним стоит, а когда осознал, замолчал и изучающе уставился на нее. Его взгляд скользнул по ее лицу, затем по напряженным плечам, а потом вернулся к ее залитым румянцем щекам.

– Детектив-констебль Соланки? – На его лбу проявились морщинки, но голос был спокойным и бесстрастным. – Скажите же, что вы уже распутали дело Кларков.

Джеззи сглотнула подступивший к горлу комок и помотала головой.

– Нет, сэр, но мне нужно поговорить со старшим инспектором. – Она замолчала, надеясь, что ее следующей фразы будет достаточно, чтобы суперинтендант свалил восвояси. – Наедине.

Морщины на его лбу стали еще глубже, и взгляд упал на ее руки, которые она нервно заламывала. Ну почему он такой чертовски наблюдательный? Дик, как всегда сволочной, отложил кипу бумаг, с которыми возился до этого, и тяжело вздохнул.

– Это не может подождать, Соланки? Сейчас я занят по горло.

Однако суперинтендант отошел в сторону и жестом пригласил Джеззи войти.

– Разговор касается расследования убийства Кларков?

Хотела бы она сказать «нет». Но Джеззи лишь сдержанно кивнула и, поняв, что теперь Афзал точно никуда не уйдет, смирилась с тем, что Дик раскатает ее в присутствии недоброжелателя. И она оказалась права. На трясущихся ногах она проскользнула мимо него в кабинет. Вакас последовал за ней к столу Дика. Он опустился в кресло, с которого, видимо, встал, когда она постучала в дверь, а Джеззи осталась стоять, будто нашкодившая малолетка перед строгим учителем.

Ее босс отодвинул кипу бумаг и уставился на нее.

– Ну давай, выкладывай. Я весь обратился в слух.

С горящим от нервов лицом она начала свое долгое повествование с истории Бенджи и Айвор, явившихся к ней на порог, – но умолчала о том, что они от нее улизнули, – и закончила тем, что Бенджи узнал ее сталкера. К тому времени, как она приступила к основному рассказу, лицо Дика стало удивительного красно-коричневого оттенка. Из его глаз летели искры, грозясь ее подпалить. Она сглотнула – в горле словно засел дикобраз. Впрочем, когда она закончила, первым заговорил не Дик. Голос суперинтенданта был мягок, а в его тоне слышались эмоции, которые Джеззи не смогла распознать.

– Садись, Джеззи. Нам нужно многое переварить. – Он принес стоявший в углу кабинета стул и жестом попросил ее присесть. Когда она села, он налил стакан воды и дал его ей. Все это время Джеззи старательно избегала смотреть Тони Дику в глаза, сосредоточившись на его ерзающей фигуре. Нетрудно было догадаться, что сейчас он пытается понять, правдивы ли курсирующие о Джеззи и Афзале слухи. Вот черт! Ее отношения со старшим инспектором и так были далеки от идеала, а теперь он еще и думает, что она получает плюшки от большого начальства через его голову. Какая несправедливость! Ком подступил к горлу, ей хотелось вскочить и разораться на них обоих. Но на сей раз победил здравый смысл.

Сев в свое кресло, Афзал, глядя на Дика, поднял бровь. У того на лбу пульсировала вена. Дик прочистил горло и подался вперед, бросив опасливый взгляд в сторону босса. Джеззи внутренне взбесилась. Этот взгляд означал, что тот умеет вести себя цивилизованно – даже может быть внимательным к ней в присутствии большого босса, – но за все своя цена. Счет он выставит ей позже, когда сможет унизить сильнее всего.

– Джеззи, не по правилам брать показания у несовершеннолетних без согласия законных представителей.

Джеззи не смогла сдержаться.

– Я не брала показания. Они проделали долгий путь, чтобы со мной встретиться и поделиться информацией. Беседа была неформальной, но, как только я поняла, насколько важны сведения Бенджи, я попросила его сделать официальное заявление в присутствии законных представителей – что сейчас и происходит. Макберни связался с родителями Бенджи, которые согласились, что его восемнадцатилетняя кузина Айвори может выступить его представителем.

Афзал коротко хмыкнул.

– Этот парень, Макберни, должно быть, златоуст, раз смог уговорить семью из Стуррача поговорить с одним из наших.

– Кажется, Джорди раньше уже имел дело с отцом Бенджи, когда кто-то разрисовал граффити его машину на парковке «Моррисонс». Джорди добился компенсации за вандализм, и все остались довольны. А теперь и мы тоже.

– Надеюсь, ты уже написала рапорт и загрузила его на сервер?

– Я сделаю…

– Погоди-ка, Тони. Насколько я понял, это значит, что есть прямая связь между сталкером Джеззи и убийцей Кларков. Не сомневаюсь, что ты соберешь совещание, на котором дашь команде новую информацию. И распорядишься обеспечить меры безопасности для Джеззи.

Дик открыл было рот, но снова его захлопнул. По его взгляду Джеззи поняла, что ее безопасность не значилась в списке его приоритетов.

Не дожидаясь ответа, Афзал повернулся к Джеззи и, не мигая, внимательно посмотрел на нее.

– Чего я не пойму, Джеззи: почему ты раньше не докладывала об этих письмах?

Она закусила губу. Это был последний вопрос, на который ей хотелось бы ответить. Она ни за что не призналась бы Афзалу, что рассказала обо всем детективу-инспектору Эллиоту Баллоху сразу после того, как получила первое письмо, еще во времена ее службы на Гайфилд-сквер в Эдинбурге. Или что она попросила его тайком исследовать открытки. Или что ее охватила такая паранойя, что она контактировала с Эллиотом только по запасному телефону. Или, учитывая их общее прошлое, что у них вообще были какие-то отношения. Эти секреты она открывать не собиралась.

Джеззи пожала плечами.

– Они были невинными, без угроз, и за последние пять лет я получала их с разной периодичностью, внезапно, так что я не придавала им особого значения. – Она попробовала улыбнуться. – Я имею в виду: да кто не получал таких посланий? Это же своего рода посвящение, так ведь?

Суперинтендант сдвинул брови и стал похож на готовую разразиться дождем грозовую тучу.

– Мы серьезно относимся к любым угрозам в адрес наших сотрудников. Вы знаете это, детектив. Сталкеры становятся более опасными. И это вы тоже знаете. Вас этому обучали. О них нельзя не заявлять – не регистрировать их в базе. Нужно прижимать их к ногтю с самого начала, иначе… – Он махнул рукой в воздухе, но так и не закончил предложение. Это было ни к чему, все и так поняли. Прими она сталкера всерьез, заяви она о нем с самого начала, тогда, возможно, Кларки были бы живы и сегодня праздновали бы день рождения дочери. Сделав большой глоток воды, она попыталась проглотить застрявший в горле ком; затем подняла рюкзак с пола.

– Они все здесь. Все до единого. – Она вытащила кипу открыток и протянула их Вакасу.

Пока он просматривал открытки, Дик, надув губы, отчего стал похож на рыбу-попугая, смотрел запись с камеры видеонаблюдения ее дома.

– Это хуже, чем ничего. На записи никаких узнаваемых черт: ни габаритов, ни фигуры, и единственное, что связывает это, – он потряс ее телефоном, – и убийцу Кларков, – это слова мальца из Стуррача. Малоубедительно. Я все еще ставлю на бойфренда дочери или на них обоих.

У Джеззи отвисла челюсть, и ее захлестнуло отвращение к сидящему напротив нее человеку.

– Сэр, мы не можем отмахнуться от показаний Бенджи. Единственная причина, по которой я показала ему запись, – то, что его описание незнакомца, выбегавшего из дома Кларков, один в один совпадало с тем человеком, которого я разглядывала часами напролет. Он отметил сутулость, лыжные очки, маску на лице и одежду как у ниндзя…

– Мы должны поверить вам на слово, констебль Соланки, что вы показали ему запись после того, как он описал преступника, и поверить на слово ему, что некто точно такой же околачивался возле дома Кларков?

Почти трясясь от гнева, Джеззи вскочила на ноги.

– Да самое простое расследование докажет, что машина Уолша была погребена под снегом и что сигнализация на тачке его соседа сработала примерно в то время, которое указал Бенджи. Это достаточное подтверждение его слов. У него нет причин ничего такого придумывать.

Дик щелкнул пальцами. По его лицу, под кустистыми усами, расплылась победная улыбка.

– Может, он ничего не придумал. Может, это именно ваш друг Бенджи должен быть как следует изучен…

– Хватит! – Грозовое облако разверзлось, и по комнате рассыпались искры. – Да что на тебя нашло, Тони? А что до вас, констебль Соланки, очередное обвинение в нарушении субординации в вашем личном деле будет плохо выглядеть. Я прав? Вам обоим нужно взять себя в руки. Налицо личная неприязнь, но я не позволю вам завалить расследование. – Встав, суперинтендант строго посмотрел на каждого по очереди. – Мы обязаны, – он указал на стопку улик, которую держал в руке, – заняться этим человеком. Такого быть не может, чтобы двое одинаково одетых людей пришли в один и тот же район в одну и ту же ночь, но при этом не были бы вовлечены в преступление. Как заявил бы сам Шерлок Холмс, у нас нет других вариантов, кроме как заняться этой линией расследования. – Он прошелся по комнате, и его шаг не оставлял никаких сомнений в том, что он еще не выплеснул весь свой гнев. – Самый большой вопрос, на который мы должны ответить, если хотим продвинуться вперед, – это почему он выбрал эскалацию именно сейчас? Почему выбрал Кларков и каков его почерк?

В кабинете стало холодно, словно в Арктике. Слова Афзала повисли в воздухе, как сосульки, готовые вот-вот сорваться и рассыпаться на миллионы осколков. До Джеззи дошло, что именно сказал Афзал, лицо ее побледнело, и она покачнулась. Если кто-то и мог понять все значение места преступления, так это она. Как только она его увидела – ритуально рассаженные тела, жуткое внимание к деталям, – она заподозрила, что убийство имеет к ней какое-то отношение.

Но были ли ее домыслы верны или у нее слишком разыгралось воображение? Ей нужен был кто-то, с кем можно поговорить. Несмотря на напряженную обстановку, она уже была готова поделиться своими страхами и сомнениями, но суперинтендант, будто ожидая от нее реакции, прищурился и едва заметно мотнул головой. Его внимательный взгляд говорил отчетливее любых слов. «Сейчас не время, Джеззи». Она прикрыла глаза, спрашивая себя, когда наступит подходящее время. Хотела бы она вспомнить, что именно произошло в прошлом. Если бы Эллиот Баллох с ней связался! Он знал, что делать; он всегда знал, как быть.

Тони Дик взбудоражился не на шутку, и когда он заговорил, усы заходили ходуном, а слова получались отрывистыми:

– Мы просветим команду. Все должны об этом узнать. – В редкую минуту благости он повернулся к Джеззи и его тон смягчился: – У вас полчаса, констебль Соланки. Полчаса, чтобы прийти в себя перед совещанием.

Ее захлестнула волна облегчения, и, ни на кого не глядя, она вскочила с места и ринулась к двери в надежде поскорее уединиться в ближайшем туалете. Когда она уже закрывала за собой дверь, то услышала, как Афзал мрачно произнес:

– Вот дерьмище. Полное дерьмище.

Задыхаясь, Джеззи старалась не думать о том, что время работает против нее. Если быть точной, время всегда работало против нее. С той минуты, как она решила пойти служить в шотландскую полицию, ее жизнь стала похожа на огромный таймер для варки яиц, неумолимо отщелкивающий время до того момента, как все ее секреты, которые она так бережно хранила, превратятся в отличную подкормку для ее коллег, что будут судачить о ней возле кофемашины, и для прессы, общественности и всех чертовых преступников Шотландии. На ее карьере будет поставлен крест; жизнь, которую она так усердно создавала, разрушится в мгновение ока. Ее не запомнят за ее профессионализм, соблюдение этики и высоких моральных стандартов, нет, ее затравят за то, чего она даже не может вспомнить.

Она ворвалась в дамскую комнату, быстро проверила, нет ли там кого, и заперла входную дверь. Повесив голову, она облокотилась на раковину; дыхание было тяжелым, она словно пыталась заставить легкие работать. Наконец, когда боль в груди немного стихла, Джеззи подняла голову и уставилась на свое отражение в зеркале над раковиной. Неудивительно, что инспектор Дик ее пожалел. Широко раскрытые темные глаза, под которыми, словно тень луны, расплылись глубокие синяки. Коричневая кожа тусклая и пожелтевшая, на шее неистово пульсирует вена. Она приложила пальцы к месту пульсации так, словно хотела ее прекратить, но, конечно же, не могла. Она отпрянула от отражения, не желая видеть себя такой разбитой; ей хотелось свернуться калачиком и завыть.

Джеззи попятилась, и когда уперлась спиной в дверь кабинки, открыла ее, опустила крышку унитаза и повалилась на сиденье, повесив голову и обхватив ее руками. Постепенно лимонный запах отбеливателя и доносившиеся из коридора голоса проникали в ее сознание. Она откинулась назад, уперлась затылком в стену и позволила таким повседневным, обыкновенным звукам убаюкать себя, затянуть в воспоминание, которое являлось ей так часто – и смысл которого она никак не могла понять.

Она сидит у пылающего камина со своим пупсом. Волосы собраны в два тоненьких хвостика; на ней леггинсы и джемпер. Любовно уложив куклу Салли на подушку, она ставит небольшой алтарь на широкий белый платок, расстеленный перед ней на ковре. Она что-то нашептывает и напевает кукле. Она так погружена в мир фантазий, что даже не замечает, как родители входят в комнату. И стоят, глядя на нее. Мужчина улыбается, его карие глаза такие ясные – прямо как ее. Он слушает, как она поет, и уголки его губ приподнимаются. И хотя на нем деловой костюм, его руки кажутся грубыми и натруженными, когда он ее щекочет.

Рядом с ним женщина в платье до середины икры, подпоясанном, чтобы подчеркнуть ее тонкую фигурку. Она держит его под руку. Ее темные вьющиеся каштановые волосы, не доходящие до плеч, ниспадают тонкими блестящими завитками. Из макияжа только легкий след помады на слишком тонких губах. В отличие от мужчины, она хмурится и дует губы так, что кажется уродливой. Она еще крепче обвивает руку вокруг локтя мужчины и таращится на дочь.

Джеззи сильнее сцепила руки, пытаясь вспомнить, за что ее мать так ее не любила. Никогда не любила. Джеззи Соланки, должно быть, была чудовищным ребенком – непослушным, несговорчивым, отвратительным. Это единственное объяснение.

Мужчина прокашливается, и девочка поднимает голову.

– Папа! – Ее хрупкое личико сияет румянцем от жара камина, и, улыбнувшись, она бежит к нему, тут же забыв о своей кукле. Он отпускает руку жены и хватает девочку под мышки, раскачивает ее. Смеясь, он кружит ее снова, и снова, и снова высоко в воздухе, наполненном детским восторженным криком, и она хохочет так сильно, что едва может дышать.

Ее мать наблюдает, хмурится, отчего уголки бровей опускаются, и осматривает комнату. Она видит «пикник» Джеззи на ковре, лицо ее темнеет, и, когда она заговаривает, ее голос звучит холодно и жестко:

– Что ты делала с моим алтарем?

Папа опускает Джеззи на пол и выходит вперед, загораживая ее. Нижняя губа маленькой девочки дрожит, и она прячется за отцовскую ногу. Он улыбается жене и выставляет руки вперед.

– Малышка просто повторяет то, что делаешь ты, милая.

– Не в этом дело! – огрызается она, бросается к алтарю и осматривает каждую из фигурок на предмет повреждений. – Она позволяет себе брать вещи, которые ей не принадлежат.

Джеззи резко открыла глаза. Она знала, что будет дальше, но не могла ничего с этим поделать. Она видела это воспоминание так много раз и никогда не могла остановить его, если уж оно накатывало.

Внезапно ее мать выдергивает белый платок из-под алтаря, и тот рассыпается на ковер.

– Видишь, о чем я? Она шарила в нашей спальне и украла твой новый белый платок.

Все еще пряча Джеззи за спиной, ее отец похлопывает жену по руке.

– Он не новый. Не нагнетай, милая. Ты опять вся разнервничаешься.

Джеззи жмется к отцу. Она обвивает его ногу руками, вцепившись в него. Она вдыхает знакомый аромат табака, впитавшийся в брюки, но мать дергает ее за руку и тащит от него прочь, крича:

– Ты всегда на ее стороне. Всегда! Неудивительно, что она такая непослушная.

Вдруг набравшись смелости, маленькая девочка, уперев руки в бедра, говорит дрожащим голосом:

– Я не непослушная, мамочка. Я просто играла с Салли. Мы молились, чтобы ты была счастлива.

На секунду наступает тишина. А потом…

Бац!

И хотя Джеззи знала, что будет, ее руки взлетают к щекам, как всякий раз, когда она получает пощечину.

Девочка визжит и потирает красное пятно, разлившееся по щеке.

– Боже ты мой! Это не обязательно, Ханса. Я же не против, чтобы она молилась индуистским богам, так тебе тем более что за дело?

– Она не индуистка. Как она может ею быть, если ты мусульманин?

Он встает на колени перед плачущей дочерью и вытирает ей слезы.

– Твоя мама этого не хотела, милая. Она не в себе.

Мать, с перекошенным лицом и вздымающейся грудью, приближается.

– Разве не хотела, уверен?

Она хватает маленькую девочку за плечо, раскручивает и швыряет на ковер. Джеззи бьется головой о выступ камина. Слезы струятся по щекам. Дрожащей рукой она ощупывает голову. Ее пальцы измазаны в крови.

– Папа.

Но ее отец пытается удержать жену, которая вырывается из его хватки, матерится и орет, пинается. Ее пальцы сжаты в кулаки, которыми она хочет попасть ему в лицо. Крепко сжав губы, отец отступает, вытянув руки в примирительном жесте. Он бросает взгляды на дочь, но старается следить за женой; говорит спокойным тоном, так, будто перед ним дикое животное. Но она его не слушает. Теперь, когда он ее отпустил, она наклоняется и поднимает куклу с пола.

– Видишь это? А?

Маленькая девочка кивает, ее нижняя губа дрожит.

– Вот что бывает с куклами, когда маленькие девочки плохо себя ведут.

И, проигнорировав сдавленные мольбы дочери и просьбы мужа: «Прошу, не делай этого, Ханса, малышка любит эту куклу», – она дергает игрушку за голову. Наконец голова оказывается у нее в руке. И без раздумий она разворачивается, убирает заслонку камина и бросает ее прямо в пламя. Когда она поворачивается к мужу и дочери, ее глаза сияют, а губы расплываются в удовлетворенной улыбке.

– Отличная работа.

Она проверяет прическу, чтобы не выбилась ни одна прядь. Папа качает головой, и, опустив глаза, делает три шага назад. Он молчит, а его дочь пищит, как потерявшийся котенок. Она прижимает маленькие ручки к щекам, глаза широко раскрыты от страха. Наплевав на струящуюся по лбу кровь, она встает на колени у камина и смотрит, как языки пламени растапливают нежные черты личика Салли.

Когда от куклы остаются лишь почерневшие ошметки, она сворачивается в позе зародыша и стенает, сжимая в руках безголовое тельце Салли, все еще одетое в шерстяное голубое платьице. Отец гладит ее по голове, разворачивается и безмолвно выходит из комнаты вместе с матерью.

Развернувшаяся сцена пробудила старую боль и травму. И в голове, как и всякий раз, возник прежний вопрос. Почему отец ушел, оставив ее с этой женщиной? Разве он недостаточно ее любил, чтобы взять с собой? Что случилось с матерью в ночь ее смерти?

Возня в коридоре у туалета вернула Джеззи к реальности. Куини колотила в дверь и вопила во весь голос.

– У тебя пять минут, чтобы вытащить палец из жопы, так что поторапливайся.

Джеззи встала, умыла лицо холодной водой и пощипала себя за щеки, возвращая румянец, расправила плечи и рывком открыла дверь, чтобы выйти к Куини, которая, явно заволновавшись, ждала ее снаружи.

– Пошли, Соланки. Ты там обосралась, что ли?