Только что мои ноздри щекотал рафинированный аромат дорогого парфюма и свежемолотого кофе из молла двадцать первого века, а теперь в нос ударил густой, сырой дух осени, прелой листвы и машинного масла. Как и рассчитывал, я шагнул из стерильного коридора торгового центра прямо в сумерки гаражного кооператива образца одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года, на широкую площадку в дальнем его конце, где отцы иногда давали своим сыновьям навыки парковки, трогания с места и осторожного руления. Гаражный кооператив в Советском Союзе — это не просто место стоянки автомобилей. Это отдельная цивилизация, клуб по интересам и территория абсолютной свободы мужского человека.

Темнота, но не абсолютная. Полвосьмого, до ночи ещё далеко.

Под ногами вместо гладкого керамогранита или асфальта ожидаемо хрустнул гравий. Я машинально прижал к груди свёрток с розами, стараясь не помять. Глаза привыкали к сумраку долго, неохотно выхватывая из темноты крупные и светлые детали окружения. Вокруг громоздились железные и кирпичные коробки гаражей. Ворота красили кто во что горазд, а вернее — кто какую краску смог купить: от грязно-зелёного до ржаво-коричневого. Где-то вдалеке брехала собака, отрабатывая свой хлеб, а над головой в прорехах между тучами уже проглядывали первые звёзды, тусклые и безучастные.

— Ну, с прибытием, — прошептал я себе под нос, переключаясь на Куйбышев.

Нужно было выбираться. Этот лабиринт я помнил смутно — в моём времени здесь уже лет тридцать стоял тот самый торговый центр, из которого я только что вышел сорок четыре года тому вперёд. Я осторожно двинулся вперёд, стараясь не шуметь. Впереди, метрах в пятидесяти, появился отблеск фар, какая-то машина пробиралась к своему гаражу. Я инстинктивно шагнул в тень, почти прижимаясь спиной к холодным воротам какого-то бокса. Свет выхватил из темноты выщербленный асфальт проезда и замер. В проезд, по которому я шёл, машина не свернула, не доехала. Остановилась по соседству у ряда кирпичных капитальных гаражей.

Элита кооператива, значит.

Я осторожно выглянул. Это была «пятёрка». ВАЗ-2105. В 1981 году такая машина ещё была редкостью, эта модель только-только пошла в серию. Машина, похоже, была голубого цвета, редкий ещё колер. В свете фар кружилась мошкара, создавая иллюзию живого тумана.

Дверь водителя открылась, и наружу выбрался высокий, плечистый мужчина в кожаной куртке. Закрывая свою дверцу, хлопнул ей с тем характерным жигулёвским звоном, который ни с чем не спутаешь. Кожанка в восемьдесят первом — это тоже определённый маркер. Либо торговля, либо органы, либо совсем не те, с кем хочешь встретиться в такое время в таком месте. Следом из пассажирской двери вышел второй — пониже, коренастый, в обычном тёмном плаще и кепке.

Я замер, превратившись в слух.

— … ворота открывай, чего возишься, — голос высокого был глухим.

— Замок заедает, Толя, говорил же, что смазать надо, — отозвался второй, суетливо гремя ключами.

Лицо было мне незнакомо, по крайней мере, в этой жизни я с ним водку не пил и в разведку не ходил. Но что-то в осанке этого человека, в том, как он стоял, засунув руки в карманы и лениво оглядывая окрестности, заставило меня напрячься. Высокий повернулся профилем к фонарю, доставая сигареты. Чиркнула спичка, озарив на мгновение резкие черты лица и глубокие складки у рта.

Меня пробрал озноб.

Я не знал этого человека. Не припоминал даже, где мы могли пересекаться. Память молчала, но интуиция, этот старый, битый жизнью пёс, живущий в подкорке, вдруг вздыбила шерсть на загривке и зарычала. Но я его точно когда-то видел. Или кого-то очень похожего. И был уверен, что встреча с ним ничего хорошего сейчас не принесёт.

— Давай уже резче, Серый, — процедил высокий, выпуская струю дыма.

— Сейчас, сейчас… Вот, пошла! — радостно воскликнул второй, со скрипом по очереди распахивая створки ворот. Он сел на водительское место и загнал машину в гараж, пока высокий курил снаружи, изредка сплёвывая. Наконец двигатель заглушили.

— Номера скручивай, — буркнул тот, что в кожаной куртке. — И в тайник спрячь. Завтра другие повесим.

— Да зачем, Толян⁈ — огрызнулся высокий. — Нас сегодня только свои на этой тачке видели!

— Свои дома сидят, телевизор смотрят. Делай, что сказано.

Номера. Я скользнул взглядом по заднему бамперу «пятёрки», пока ворота ещё не закрылись. Жёлтый свет гаражной лампы был тусклым и светил не с той стороны, фонарь с улицы помогал ему не особо, но белые цифры на чёрном фоне я разглядел. «45−18 КШ…», последняя буква заляпана грязью. Но серия наша, куйбышевская. Номер запомнить легко: год Победы + совершеннолетие, такая вот русская мнемоника.

Я дождался, пока створки гаражных ворот со скрипом сомкнутся, лязгнет засов и щёлкнет навесной замок. Мужчины, о чём-то тихо переговариваясь, двинулись к выходу из кооператива. Я выждал пару минут и тоже пошёл к выходу, мысленно прокладывая маршрут. Проходя мимо их гаража, я бросил на него короткий взгляд. Номер гаража — 314. Запомним.

Выбравшись на улицу, я вдохнул полной грудью. Меня понемногу отпускало. Фонари отбрасывали жёлтые пятна на проезжую часть и тротуар, люди спешили домой. Я поднял руку, голосуя. В двадцать пятом году я бы просто ткнул пальцем в экран смартфона, но здесь приходилось полагаться на удачу и наличие свободных «бомбил».

Зелёный огонёк такси вынырнул из потока, как маяк надежды. «Волга» ГАЗ-24, королева дорог, мягко притормозила у бровки. Я открыл переднюю дверь, стараясь не задеть букетом о стойку.

— До Ульяновской подбросишь, шеф? — спросил я, заглядывая в салон. — До общежития УВД. Накину сверху.

Водитель, пожилой мужик с пышными усами «подковой», посмотрел на меня, потом на огромный, завёрнутый в крафт-бумагу букет и буркнул, — Садись!

Я сел, укладывая цветы на колени. Сумку с рабочей одеждой бросил в ноги. Мужик молча включил счётчик, и машина тронулась, плавно набирая ход. В салоне пахло, кажется, «Красной Москвой» — видимо, предыдущая пассажирка была дамой старой закалки. Радио тихо бормотало какую-то эстрадную мелодию. Я прислушался — Гнатюк пел про барабан. Тоже неплохо.

Куйбышев за окном был тёмным, сонным и каким-то уютно-домашним. Жёлтые квадраты окон в пятиэтажках, силуэты деревьев, редкие неоновые вывески: «Гастроном», «Сберегательная касса», «Атом служит миру», «Наш труд тебе, Отчизна», «Решения… воплотим в жизнь». Никакой другой рекламы, никаких билбордов. Глаз отдыхал. Я смотрел на этот город и думал о том, что через сорок лет он изменится до неузнаваемости, обрастёт высотками, задохнётся в пробках и во многом потеряет вот эту свою тихую, немного наивную душевность.

А потом я сам себя оборвал: мир движется вперёд. Общество меняется, меняется его мораль и цели отдельных людей. Так было и так будет, и нечего ныть. Перемены неизбежны в любом случае.

Но мы любим то время, когда были молодыми и сильными. И вот оно, это время, только я здесь не молодой и не сильный.

Подъехали к общежитию. Я расплатился, накинув сверху рубль «за скорость», и вывалился в прохладу ветерка с Волги.

В общежитие я проскользнул, сделав морду кирпичом и опустив упакованный букет так низко к полу, как мог, загораживая его от вахтера и укрывая за сумкой. В комнате было душно. Я приоткрыл форточку, быстро скинул сумку с робой в угол. Спрятал банковскую карточку в тумбочке. Потом подошёл к зеркалу на дверце шкафа. Из отражения на меня смотрел мужик в неплохо сидящих на нём джинсах, в рубашке-поло и лёгкой ветровке Uniqlo, которая стоила бы здесь по нынешним дефицитным временам как бы не половину (а то и много больше!) моей советской зарплаты.

Но этого здесь никто не знает. А ветровку я застегну, когда буду выходить из общежития.

Выглядел я… незнакомо.

Слишком хорошо для простого работяги. Ухоженно. В Самаре это была обычная одежда для прогулки, а здесь — показатель достатка и связей. Но переодеваться я не стал. Пусть видит. «Женщины любят загадки, ну вот пусть Тамара и поразгадывает», — усмехнулся я.

Букет. Я не стал разворачивать крафт-бумагу, я помнил эти бутоны. Бархатные, тёмно-бордовые, почти чёрные. Аромат от них шёл такой… ммм! Что надо! Я захватил бумажный пакет с конфетами Merci.

Но на чай сегодня рассчитывать не стоит. Это СССР, здесь на первом свидании чай мужчине не предлагают.

Что же, пора. Ужин в столовой закончился.

Я вышел на улицу. Ветер немного усилился, гоняя по асфальту листья. Я встал дальше за углом общежития, чуть поодаль от входа, у дерева, так, чтобы видеть дорогу, по которой Тамара обычно уходила с работы. Да, я несколько раз видел её уход в окно. Да, приглядывался. И теперь даже понимаю почему. Стало почему-то вдруг жарко, и я немного расстегнул «молнию» на ветровке.

Мимо прошла увлечённая друг другом парочка, не обратив на меня внимания.

«Где же она? Уже девятый час!» — обеспокоенно подумал я, и тут мелькнул знакомый силуэт.

Появилась она неожиданно, словно вынырнула из густых сумерек. Лёгкая походка, чуть склонённая голова, цоканье каблучков по щербатому асфальту. Тамара. Она шла, не глядя по сторонам.

— Тамара Павловна! — окликнул я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но негромко.

Она вздрогнула и обернулась.

— Константин? — её голос прозвучал недоверчиво, с ноткой прохлады. — Вы зачем здесь?

В свете одинокого фонаря я увидел, как на её лице испуг быстро сменяется узнаванием, а затем — непроницаемой маской. Женщины умеют это делать виртуозно: щелчок тумблера, и перед тобой не живой человек, а крепость с табличкой «Переучёт».

Я подошёл ближе. Теперь только вперёд.

— Да, это я. Жду, — ответил я, делая шаг навстречу, но стараясь не нарушать личное пространство. — Просто жду. Хотел убедиться, что вы благополучно добрались до дома. Время-то позднее, хулиганов хватает.

— Я и сама прекрасно доберусь до дома, — отрезала она, поправляя сумочку на плече. — И помощь мне в этом не требуется, особенно от одного электрика, которого так током шибануло, что отшибло совесть.

— Всё у меня в порядке с совестью, — сказал я, глядя ей в глаза. — Тамара, я вёл себя как идиот. Признаю́. Короткое замыкание в мозгах случилось. На какое-то время потерял веру в себя. Прости.

Она молчала, разглядывая меня. Взгляд её скользнул по моему лицу, по плечам, задержался на новой куртке. Я видел, как в её глазах борется обида и женское любопытство. Любопытство побеждало, но медленно, с боями.

— Идиот, значит? — переспросила она, чуть смягчившись, но всё ещё держа оборону. — Самокритично. Редко какой мужчина такое вслух скажет. Обычно вы всё на неудачное стечение обстоятельств валите.

— Я не «обычно», Тома. Я — это я. И я не хочу, чтобы между нами осталась эта… недосказанность. И обида.

Я протянул ей букет. В полумраке крафт-бумага выглядела просто грубой обёрткой, но форма — длинная, конусообразная — давала определённый намёк на его содержимое.

— Это тебе. С моими глубочайшими извинениями и сожалениями.

Тамара наморщила лоб, взглянув на свёрток.

— Что это, Самарский? — хмыкнула она, и её руки сами потянулись к подарку. Женщины любопытны, как кошки, честное слово!

— То, что сейчас нужно. Открывай осторожно, можно уколоться.

Она взяла букет. Вес её явно удивил — пятнадцать отборных роз весят немало. Она поднесла свёрток к лицу, и в этот момент произошло маленькое чудо. Аромат. Густой, сладкий, дурманящий запах настоящих роз, который пробился даже через плотную бумагу. В восемьдесят первом году магазинные цветы пахли редко, чаще — сыростью холодильника и хлоркой. А эти пахли незнакомой доселе роскошью.

Тамара дрогнувшими пальцами отогнула край бумаги.

В свете фонаря бархатные, тёмно-бордовые, почти чёрные лепестки казались нарисованными. Идеальная форма бутонов, плотные листья, невероятная длина стеблей. Женщина ахнула. Тихо, едва слышно, но для меня этот звук был громче любой симфонии.

— Боже мой… Костя… — она подняла на меня глаза, и в них уже не было льда. Только изумление. — Откуда? Где ты такие взял? Это розы такие⁈ Они же как с открытки! Я таких даже в кино не видела.

— Места знать надо, — уклончиво ответил я, позволив себе лёгкую улыбку. — Особенный букет для особенной женщины. Нравятся?

— Нравятся? Ты шутишь? — она зарылась лицом в бутоны, вдыхая аромат. — Господи, как они пахнут! Голова кружится. Это же безумные деньги, наверное…

— Деньги — это бумага, Тома. А вот то, что ты улыбаешься — это намного дороже любых денег.

Она рассмеялась, и сумерки вокруг сразу стали уютными.

— Ну ты даёшь, Самарский… — покачала она головой. — Сумел удивить женщину. Букет королевский! И тяжёлый какой!

— Помочь донести? — тут же предложил я улыбаясь.

— Ах, какой шустрый, — она прижала цветы к груди. — Своя ноша не тянет. Но проводить можешь. Я здесь недалеко живу, через два квартала. Пройдёмся?

— Со всем удовольствием, барышня, — снова улыбнулся я.

Мы двинулись по аллее. Тамара шла теперь медленнее, подняв подбородок, прижимая к себе плотный пакет с розами. Я шёл рядом, стараясь подстраиваться под её шаг, и чувствовал себя просто восхитительно. Холодало, и я вжикнул «молнией», застегиваясь до самого верха.

— Костя, — она вдруг коснулась моего рукава. — А куртка у тебя… интересная. Материал такой, гладкий, но не болонья. И «молния»… смотри, какая «молния», зубчики мелкие, а бегает как по маслу. Где достал?

Ну а чего я хотел? Женский глаз — это рентген. От неё не скроешь ни качество шва, ни фактуру ткани. Моя ветровка из масс-маркета двадцать первого века здесь тянула на эксклюзив от-кутюр.

— Да так… — махнул я рукой. — Товарищ один подогнал. Он по линии внешней торговли работает, привёз по случаю. Говорит, экспериментальная партия, для полярников. Врёт, наверное, но тёплая и не продувает.

— Для полярников? — она с сомнением пощупала ткань. — Тонкая больно. Но красивая. И сидит на тебе хорошо. Тебе вообще идёт этот цвет. Молодит.

— Стараюсь соответствовать спутнице, — отшутился я.

— Льстец, — фыркнула она, но было видно, что ей приятно.

Мы свернули во двор. Типичный такой наш куйбышевский двор: скрипучие качели, вкопанные в землю шины, покрашенные в ядовитые цвета, бабушки на лавочке, провожающие нас рентгеновскими взглядами. Сейчас, в темноте, бабушек уже не было, только какой-то кот метнулся из-под ног в подвал.

— Знаешь, — вдруг сказала Тамара, останавливаясь у подъезда. — Я ведь правда обиделась тогда. Думала: ну вот, опять. Опять мужик, который боится ответственности. Чуть что не так — и в кусты.

— Я не боюсь ответственности, Тома, — серьёзно ответил я. — Я боюсь навредить. У меня жизнь… сложная. Непростая биография, скажем так.

— У кого она простая? — вздохнула она. — У меня тоже не сахар. Мужа похоронила, одна живу, работа нервная… Но нельзя же из-за этого в ракушку прятаться.

Мы стояли у двери подъезда. Момент истины.

— Вот мы и пришли, — сказала она, не торопясь заходить в подъезд. — Спасибо за цветы, Костя. Они и правда… волшебные.

— Это ещё не всё, — я полез в пакет, который всё это время болтался у меня на запястье. — Держи. Это к чаю. Но, чур, откроешь только дома, когда чайник вскипит! Здесь не смотри.

Я протянул ей плоскую коробку Merci, упакованную в пакет из такой же плотной бумаги.

— Что там? Очередной сюрприз? — она с любопытством взяла пакет. — Тяжёленькое. Конфеты?

— Не просто конфеты. Это… скажем так, набор хорошего настроения. Разные вкусы для разных мыслей.

Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. В тусклом свете подъездной лампочки её лицо казалось особенно мягким, домашним. Усталость разгладилась, в уголках глаз собрались лучики морщинок — от улыбки.

— Ты странный, Самарский, — тихо сказала она. — Непонятный. Появился ниоткуда, электрик общажный, руки золотые, цветы королевские, куртка заграничная… А глаза грустные.

— Ну это же зеркало души, — ответил я. Повеселеет душа, повеселеют и глаза.

— Философ, — усмехнулась она. — Ладно, философ. Иди уже. Тебе ещё до общаги добираться, а завтра на работу.

— Завтра я на объекте. У Удалова квартиру делаю, так что в общаге с неделю буду только ночевать.

— У Удалова? У начальника ГАИ? — она покачала головой. — Ну ты даёшь! В гору пошёл, электрик. Смотри не загордись.

— Не дождётесь.

Она переложила букет в левую руку, а правой вдруг потянулась ко мне. Я замер, не зная, чего ожидать. А она положила ладонь мне на щеку — рука была тёплая, пахла ванилью и кремом — приподнялась на цыпочки и быстро, но крепко поцеловала меня в колючую щеку.

— Спасибо, Костя. За всё. Ты… ты звони. Глядишь, и тебе конфета с особенным вкусом достанется. Если раньше всё не съем.

— Обязательно, — ответил я. — Не вздумай их все съесть за один присест, заработаешь диатез! Оставь и на мою долю пару штук. Спокойной ночи, Тома.

— Спокойной ночи.

Она развернулась, открыла дверь и скрылась в подъезде. Дверь хлопнула, отрезая полоску света. Я остался один посреди уже тёмного двора, но темнота эта теперь была уютной.

Я постоял ещё минуту, глядя на окна. Вот зажёгся свет. Мелькнул силуэт за шторкой. Сейчас она поставит цветы в вазу — надеюсь, у неё найдётся ваза подходящего размера, — поставит чайник и откроет коробку. Увидит эти маленькие шоколадки, каждую в своей обёртке, с названиями на немецком и французском. Попробует марципан или пралине… И, может быть, подумает обо мне.

Я развернулся и зашагал прочь со двора.

«Жизнь — это очень интересная штука», — подумал я. А потом остановился и хлопнул себя по лбу.

На коробке конфет обязательно будут дата изготовления и срок годности.

Просто эпический провал!