Поездка в «канарейке» — жёлтой с синей полосой служебной «Волге» ГАИ — это, доложу я вам, отдельный аттракцион, недоступный простым смертным. В своей прошлой, точнее, будущей жизни я наездился на всяком, но ощущение власти, которое даёт этот автомобиль на дорогах 1981 года, не сравнить ни с чем. Мы не неслись с сиреной, распугивая прохожих, нет. Водитель, сержант с непроницаемым лицом, вёл машину плавно, с достоинством ледокола, идущего сквозь паковые льды. И поток почтительно расступался.

Магия.

Я сидел на заднем диване, положив руку на свою сумку с инструментами, и смотрел в окно. Куйбышев за стеклом жил своей обычной жизнью: спешили по делам пешеходы, пыхтели переполненные троллейбусы, где-то в очереди за арбузами стояли люди, переминаясь с ноги на ногу. А я ехал в мир номенклатурного комфорта. Свиридов не обманул — заказчик был фигурой, и фигурой крупной. Подполковник Удалов. Начальник ГАИ города. Человек, одно имя которого заставляло водителей бледнеть, а инспекторов — вытягиваться в струнку.

Мы свернули с проспекта в новый микрорайон. Здесь асфальт резко закончился, уступив место укатанной глине, перемешанной со щебнем. Стройка. Вечная, бесконечная советская стройка. Дома уже сданы, в окнах видны занавески и цветы, а во дворах ещё лежат бетонные плиты, и дети играют в «царя горы» на кучах строительного мусора. Романтика новоселья, густо замешенная на грязи.

— Девятый дом, третий подъезд, — буркнул водитель, паркуясь у свежевыкрашенной, но уже поцарапанной двери подъезда.

— Спасибо, командир, — кивнул я, выбираясь наружу.

Подполковник Удалов ждал меня не в квартире, а прямо у подъезда. Видимо, не терпелось начать. Это был плотный мужчина лет сорока-сорока двух, с лицом властным, но сейчас светящимся той особой, нервной радостью, которая бывает только у человека, получившего ордер на квартиру улучшенной планировки. Форма на нём сидела идеально, фуражка — чуть набекрень, но не по-хулигански, а с шиком бывалого служаки.

— Самарский? — он окинул меня цепким взглядом, сканируя с головы до ног. «Наверное, прикидывает, на запойный ли я, — подумалось мне. — Я бы тоже на его месте прикидывал».

— Так точно, Самарский Константин Александрович, — я спокойно выдержал взгляд. — Электрик. От Петра Семёновича.

— Наслышан, наслышан. Свиридов говорит, руки у тебя золотые. Ну, пошли, глянем, где эти руки приложить можно, — он развернулся и решительно шагнул в тёмное нутро подъезда.

Лифта пока не было — точнее, шахта была, но кабина висела где-то между этажами, ожидая наладчиков. Мы поднялись на третий этаж пешком. Удалов отпер дверь ключом, который звякнул в тишине лестничной клетки как обещание новой жизни, и распахнул её передо мной.

— Прошу. Владения.

Запах. Первое, что бьёт в нос в любой новой советской квартире — это запах. Смесь сырой штукатурки, дешёвой масляной краски, клея для линолеума и пыли. Запах надежды и предстоящего адского ремонта. Квартира была «трёшкой» — роскошь по нынешним временам. Просторный коридор, кухня метров девять, раздельный санузел. Но состояние…

М-да.

Я прошёл в зал, машинально отмечая профессиональным взглядом детали. Розетки висели на честном слове, выключатели были врезаны криво, словно их монтировал пьяный первокурсник ПТУ в темноте. Из потолка сиротливо торчал крюк и кусок провода в резиновой изоляции.

— Ну, как тебе хоромы? — гордо спросил Удалов, снимая фуражку и кладя её на подоконник.

— Просторные, — честно ответил я. — Планировка хорошая. Но вот электрика… Николай Петрович, скажите честно, вы здесь жить хотите или бороться за живучесть корабля?

Удалов хмыкнул, доставая портсигар.

— О как. Сразу с козырей? А что не так?

— Всё не так, — я подошёл к ближайшей розетке, чуть потянул за крышку, и та осталась у меня в руке вместе с механизмом. Из стены посыпалась цементная крошка. — Алюминий. Сечение — дай бог полтора квадрата. Изоляция, скорее всего, пересохнет через пять лет. Скрутки в коробках, уверен, сделаны пассатижами и замотаны синей изолентой в один слой. Если вы включите утюг и телевизор одновременно, свет моргнёт. Если добавите сюда, скажем, стиральную машину — пробки выбьет к чёртовой матери.

Удалов нахмурился, щёлкнул зажигалкой.

— Стиральная машина будет. «Вятка-автомат». Досталась по случаю. Говорят, зверь-машина, но капризная.

— Для «Вятки» нужно отдельную линию тянуть, — твёрдо сказал я. — От щитка. Медным кабелем. И заземление делать, или хотя бы зануление грамотное, иначе она вас током бить будет при каждой стирке. А здесь… — я обвёл рукой комнату. — Здесь проводка под лампочку Ильича и радиоприёмник. Нагрузки от современной техники: мощной духовки, стиралки, пары люстр и второго, например, телевизора, она не потянет, если всё одновременно включить. А мало ли. Должен быть запас по мощности. Иначе бедовать будете, Николай Петрович.

Подполковник выпустил струю дыма в потолок, разглядывая кривой шов на стыке плит.

— Так. Понял. Похоже, Свиридов не соврал, ты дело знаешь. Что предлагаешь?

— Менять. Всё, — я сказал это спокойно, как врач, объявляющий диагноз, который лечится, но требует операции. — Штрабить стены, прокладывать новые трассы. Щиток перебирать полностью. Ставить автоматы нормальные. Розетки переносить туда, где они вам нужны, а не где строителям было удобно дырку пробить. В кухне — усиленную линию под духовку и холодильник. В ванную — под стиралку. В гостиную — под телевизор и аппаратуру. Представьте себе, что здесь есть стены, пол, потолок. А всю эту, — я обвёл квартиру рукой, — электрическую халтуру я удалю, хирургическим, так сказать, путём. И сделаю всё, как надо и из чего надо.

Удалов прошёлся по комнате, гулко стуча каблуками по голому полу.

— Звучит масштабно. И грязно. Но я люблю основательность. Значит так, Константин. Материалы я достану. Кабель, розетки, что скажешь — всё будет. Пусть не завтра, но будет. Мне нужно, чтобы было сделано на совесть. И быстро.

Вот оно. Главное слово.

— В субботу я планирую клеить обои и устанавливать сантехнику, — продолжил он, глядя на меня в упор. В воскресенье завозить мебель. Жена уже всю плешь проела, хочет быстрее переехать. Так что давай, мастер, поднажми. Сегодня среда. До пятницы вечера управишься? Не обижу, — Удалов потёр пальцы друг о друга.

Я едва сдержал улыбку. Классика жанра. «Быстро, качественно, недорого — выберите любые две опции». Только здесь деньгами вопрос не закрыть. Физику не обманешь, и технологический процесс тоже. Штукатурка должна сохнуть, провода нужно укладывать аккуратно, а не как попало.

— Николай Петрович, — я говорил мягко, но в тональности, не допускающей возражений. — Я могу сделать до утра субботы. Могу. Накидать провода по плинтусам, прикрутить новые розетки на старые места, где-то схалтурить, где-то закрыть глаза. Светить будет. Работать будет. Год, может, два. А потом вы купите жене утюг помощнее, музыкальный центр детям, и начнёт греться в стенах. И придётся стены долбить, чтобы найти, где контакт отгорел, и где нужен провод другого сечения. Мебель двигать, грязь убирать, обои переклеивать. Платить ещё раз. Вам оно надо? Вы же для себя делаете, для своей семьи.

Удалов прищурился, изучая меня. Он наверняка отвык от того, что его просьбы не воспринимаются как приказы. Но он также был умным мужиком и понимал разницу между «сделать» и «сделать хорошо».

— Не люблю, когда со мной торгуются, — наконец произнёс он, но в голосе уже не было металла. — Но и халтуру не люблю ещё больше. Сколько тебе надо?

— Мы же о сроках? — уточнил я. Он кивнул. — Тогда минимум неделя, — отрезал я. — Минимум. Сначала план. Мне нужно, чтобы вы мне на бумаге показали, где что стоять будет. Где кровать, где диван, где стол кухонный. Чтобы я розетки вам прямо под руку вывел. Завтра я принесу схему, утвердим, составим список материалов. Потом штрабление — это два дня, пыли будет много, сразу предупреждаю. Потом укладка, расключение коробок, монтаж щитка. Потом замазка штраб. Им высохнуть надо. И вы же обои потом клеить будете. Так что думать о завозе мебели пока рано. В следующую среду или, скорее четверг — реально. К тому же у меня во вторник экзамен по подтверждению квалификации. Это комиссия, отложить нельзя. Так что полдня на этом потеряю. И если материалов нужных или инструмента для штрабления не будет — будет задержка. И считать мы неделю начнём от того дня, когда всё необходимое будет в наличии. Справедливо?

Подполковник помолчал взвешивая. Потом, видимо, вспомнив «Вятку-автомат», кивнул.

— Убедил. Чёрт с тобой, неделю потерпим. Но чтобы сделано было, как для себя. Понял?

— Обижаете, Николай Петрович. Сделаю лучше. Как для родной мамы.

Удалов рассмеялся.

— Ну, наглец. «Как для мамы». Ладно, верю. План квартиры держи, у меня копия БТИ с собой.

Он полез в планшетку и достал сложенный вчетверо лист синьки. Типовой план. Я взял его в руки. Масштаб, размеры комнат — всё было.

— Вот, Константин, держи. Это тебе для размышлений. Ты пока осмотрись, прикинь, что к чему. Я сейчас отъеду на полчаса в управление, а потом водитель тебя заберёт и подбросит обратно в общагу. Или куда скажешь. Держи ключ.

— Да я сам доберусь, Николай Петрович, не маленький, — возразил я, пряча ключ от квартиры в карман брюк. — Здесь автобус рядом ходит. Мне же замеры нужно сделать, осмотреться, подумать.

— Как знаешь. Дело хозяйское. Завтра жду со списком инструмента, материалов и схемой размещения розеток и выключателей. Предлагай, если что не так, завтра и откорректируем. В десять утра у меня в кабинете. Пропуск закажу тебе, Константин Александрович Самарский.

Запомнил.

Удалов надел фуражку, поправил китель и вышел, оставив меня одного в гулкой, пахнущей бетоном квартире. Я слышал, как хлопнула дверь подъезда, как заурчал мотор «Волги».

Тишина.

Я остался один на один с объектом. Прошёлся по комнатам ещё раз, уже не спеша. Достал рулетку, блокнот. Начал делать замеры. Здесь будет спальня. Розетки у тумбочек — обязательно двойные. Бра над кроватью. В зале — группа под телевизор. Кондиционер? Нет, в 81-м это фантастика, хотя предусмотреть линию можно, мало ли что Удалов достанет через год. БК-1500 какой-нибудь.

В голове начинала складываться схема. Но рисовать её сейчас, на коленке, карандашом в блокноте? Чертить эти бесконечные линии, высчитывать метраж кабеля, количество подрозетников, распределять нагрузки по фазам… В прошлом, то есть в своём будущем, я бы сделал это за полчаса в специальной программе. Ввёл размеры, расставил точки — и компьютер сам бы выдал мне спецификацию, схему разводки, даже смету бы посчитал.

Я посмотрел на синьку плана БТИ в своих руках. Кривые линии, штампы, слепые цифры.

А почему бы и нет?

Мысль пришла внезапно и озарила сознание яркой вспышкой, как короткое замыкание на высоковольтной линии. У меня же есть доступ. Есть «окно». Есть ноутбук в 2025 году с установленным софтом. Почему я должен мучиться с линейкой и карандашом, если могу сделать нормальный проект, с которым Удалов не сможет спорить? Красивый, на принтере, с понятными схемами, с точным расчётом материалов. Аккуратная схема, где каждая линия разной штриховки, где всё подписано печатным шрифтом с закосом под рукописный, а не моими каракулями.

Я усмехнулся. Искушение срезать угол было слишком велико. Да и не только в лени дело. Мне нужно было домой. В 2025-й. Нужно было нормально помыться в своей душе, выпить нормального кофе из кофемашины. И, главное, мне нужно было подготовить подарок для Тамары. Духи — это изюминка, а изюминку лучше спрятать в шоколад, так сказать. Девочки это любят.

Достав рулетку, я быстро сделал замеры, нанося цифры прямо на синьку. Длина стен, высота потолков, расположение дверных проёмов. Этого достаточно для оцифровки. В плане БТИ есть, но лучше проверить фактические размеры лично. Был у меня неприятный опыт на одном объекте, когда посчитали всё по бумаге, а потом бумага не сошлась с фактом. И кабель, который нарезали заранее по бумажным цифрам, оказался коротким.

Как вспомню, так вздрогну.

Сложил рулетку, сунул блокнот в карман. Время ещё детское, портал открыть можно. Главное — найти укромное место. Прыгать прямо из квартиры Удалова я не рискну — мало ли кто зайдёт, ключи-то у меня есть, но вдруг соседи или рабочие? Да и окна здесь выходят во двор, где полно народу.

Я вышел из квартиры, тщательно заперев дверь на два оборота, подёргал дверь. Спустился. Двор жил своей жизнью. Бабки на лавочке, молодые мамы с колясками. Слишком людно. Мне нужно место потише. Какой-нибудь глухой уголок, где можно без свидетелей открыть проход в другой мир.

Я двинулся к соседней новостройке, ещё окружённой старыми гаражами. Скоро их уберут. В голове уже крутился план действий: прыжок, душ, компьютер, проект, магазин цветов… и обратно. Операция «С». Свиридов меня всё равно отпустил, искать не будет. А мобильников, чтобы достать человека в любое время, здесь ещё нет, и это здорово!

Ветер шевелил пожухлую траву. Я шёл уверенно, чувствуя приятную тяжесть в ногах. Жизнь налаживалась. У меня была работа, были перспективы, и была женщина, ради которой стоило совершать безумства. Ну, или хотя бы мотаться через время за букетом роз.

Подойдя к несданной ещё новостройке, я огляделся. Никого. Только ворона каркнула с крыши, провожая меня подозрительным взглядом. Я подошёл к застеклённому уже подъездному тамбуру. Стекло было неотмытым, в потёках побелки, но мне подойдёт и такое. Настроение — отличное, энергия льётся через край.

Я достал из кармана завёрнутый в обрывок газеты мел — обычный белый школьный мелок, который прихватил с собой для разметки. Из какого-то ребячества нарисовал глухой подъездной двери контур окна. Вернулся к застеклённому участку тамбура и представил себе свою квартиру в Самаре. Запах кофе, гул холодильника, мягкий свет ноутбучного экрана. Стекло зазолотилось, и я протянул к нему ладонь правой, придерживая другой рукой на плече сумку.

Я ненадолго.

* * *

Переход через временно́й барьер всегда напоминает нырок в ледяную прорубь после бани: перехватывает дыхание, а в ушах звенит тонкая, натянутая струна. Только что я стоял в пыльном, пахнущем сырой штукатуркой тамбуре недостроенной девятиэтажки восемьдесят первого года, и вот уже подошвы моих ботинок касаются пола в тамбуре многоэтажки двадцать пятого. Стекло, служившее порталом, здесь было тонированным, зеркальным, и отражало не унылый советский двор с гаражами, а залитую солнцем парковку, забитую иномарками. Я поправил сумку на плече, моргнул, привыкая к резкости изображения этого мира, и двинулся к выходу. Город встретил меня гулом, запахом горячего асфальта и какой-то нервной суетой, от которой я успел отвыкнуть за последние дни в прошлом. Здесь время текло иначе — быстрее, жёстче, без права на перекур.

Домой, срочно домой.

Мне повезло, таксист как раз отходил от ларька с шаурмой. Машина — жёлтый «китаец» с шашечками стоял недалеко. Я похлопал себя по правому бедру, нащупывая потайной карман в рабочих брюках. Там лежали пять тысячных купюр — мой неприкосновенный запас на случай вот таких экстренных визитов. Достал одну.

— Добрый день. Свободны? Мне на Ташкентскую, — сказал я. — И по возможности без пробок, тороплюсь я.

— Как навигатор покажет, так и поедем, — равнодушно отозвался таксист, трогаясь с места. — Пробки везде, время такое. А чего не через приложение заказ?

— Телефон потерял или украли, — вздохнул я. — Плачу наличными, — я показал купюру и покрутил её в пальцах. — Сдачу найдёте?

— Найду, — буркнул он, наконец-то удостоив меня взглядом. — Редко сейчас бумажки возят. Вымерли почти как мамонты.

Родная квартира встретила меня тишиной и стерильной чистотой, от которой после куйбышевских общежитий становилось даже немного не по себе. Я первым делом скинул рабочую куртку, пропахшую чужой стройкой, и прошёл на кухню. Кофемашина, мой верный друг и соратник, подмигнула зелёным индикатором. Пока она с рычанием молола зёрна, наполняя кухню ароматом цивилизации, я уже загружал ноутбук. Старичок гудел кулерами, но дело своё знал туго. Мне нужно было сотворить маленькое чудо: превратить грязную, кривую реальность квартиры подполковника Удалова в красивую, глянцевую картинку мечты. Программа «Электрик» и «Домовой» для визуализации планировок — вот и весь мой арсенал против советской бесхозяйственности.

Чёрт бы побрал эти типовые планировки.

Я хлебнул обжигающий эспрессо и принялся за работу. Пальцы летали по клавиатуре, выстраивая линии будущих трасс. В восемьдесят первом я бы сидел с линейкой и карандашом полночи, чертыхаясь и стирая ластиком ошибки, а здесь умная машина сама считала метраж кабеля, количество подрозетников и даже предполагаемую нагрузку на фазу. Я расставил мебель на виртуальном плане так, как это любят делать начальники: монументально и с размахом. Телевизор — сюда, диван — напротив, розетки — скрытого монтажа, чтобы ни один провод не портил эстетику социалистического быта. Главное — правильно рассчитать сечение. Но программа справится, ей только дай вводные, а уж рассчитывать она умеет. И медь, только медь. Никакого алюминия, как же он мне надоел в Куйбышеве! Хрупкий, недолговечный материал, на который нельзя положиться и с которым неудобно работать.

— Так, Николай Петрович, — пробормотал я, глядя на экран, где вырисовывалась идеальная схема щитка. — Вводный автомат на двадцать пять ампер, отдельный на мокрую зону, отдельные линии на кухню и кондиционер… которого у тебя нет, но будет. Будет, никуда ты не денешься.

Принтер, стоявший в углу комнаты, ожил и выплюнул стопку тёплых листов. Я с удовольствием перебрал их: чёткие линии, понятные условные обозначения, спецификация материалов, отформатированная аккуратной табличкой. Это был не просто план работ — это был документ, подтверждающий, что со мной лучше не спорить. В мире, где документы печатают на пишущих машинках через копирку, лазерная печать выглядит как послание от инопланетян. Или как высший знак качества. Я аккуратно сложил листы в папку. Теперь самое сложное — объяснить Удалову, где я взял такой кабель и почему смету нельзя урезать ни на рубль. Но это проблемы завтрашнего дня.

Сейчас меня ждала задача поважнее.

Быстрый душ смыл с меня усталость и строительную пыль новостройки Удалова. Я переоделся в чистое: джинсы, свежая рубашка, лёгкая ветровка. Одежду из Куйбышева вытряхнул, сунул в сумку. Из зеркала прихожей на меня смотрел подтянутый мужик, у которого, несмотря на седину, глаза горели каким-то шальным, мальчишеским огнём. Влюблённость, что ли? Тьфу ты, старый дурак. Просто хочется сделать человеку приятное. Тамара заслужила. Она там, в своём времени, тащит на себе столовую, дачу, одиночество, а я свалился ей на голову — хмурый электрик. Надо соответствовать.

До молла «Эль Рио» я дошёл пешком, наслаждаясь возможностью просто идти по ровному тротуару, не опасаясь вступить в лужу или споткнуться о разбитый асфальт. Вечерняя Самара сияла витринами, манила скидками и обещаниями сладкой жизни. Я нырнул в прохладное нутро молла, лавируя между стайками подростков. Цветочный бутик был на первом этаже, сразу за фонтаном. Здесь пахло влажной землёй, срезанными стеблями и деньгами.

— Добрый вечер, — молоденькая флористка оторвалась от телефона. — Вам букет по какому поводу?

— Для свидания, которое может и не состояться, если я опоздаю, — усмехнулся я, разглядывая витрину холодильника. — Мне нужны розы.

— Есть «Американская красавица», — девушка оживилась. — Это классика. Длинный стебель, крупный бутон, стоят долго. Смотрите, как они вам?

Цветы мне понравились.

— Пятнадцать сделайте, — твёрдо сказал я. — И упакуйте так, чтобы они пережили… скажем так, длительную транспортировку в не самых благоприятных условиях. Жёсткий каркас, крафт-бумага, никакого целлофана.

Пока она колдовала над цветами, я метнулся в соседний отдел. Большая коробка конфет Merci. Банально? Возможно. Но в восемьдесят первом году такой набор шоколада — это не просто сладость, это валюта, это произведение искусства, это вкус недоступной заграничной жизни. Я расплатился картой, чувствуя, как тает мой миллионный баланс, но ничуть об этом не жалея. Деньги — это просто цифры на сервере, а улыбка Тамары, когда она увидит эти розы… это, братцы, бесценно.

Теперь самое сложное: уйти.

Я забрал тяжёлый, роскошный букет, прижимая его к груди, как младенца. Люди в торговом центре косились на меня: седой мужик с чем-то подозрительно похожим на букет, пёр куда-то с целеустремлённостью локомотива. Выходить через главные двери было нельзя — слишком много камер, слишком много глаз. Да и на той стороне нужна интимность, так сказать. Мне нужно было место тихое, глухое, где пространство имеет тонкие стенки. Я знал такой закуток: служебный коридор возле кинотеатра, ведущий к запасному пожарному выходу. Там редко кто ходит, а дверь — массивная, железная, с небольшим окошком — идеально подходила для моих целей.

— Эй, мужчина, туда нельзя! — крикнул охранник, скучавший у эскалатора, заметив мой манёвр.

— Я только гляну, не забыл ли там зонт! — соврал я на ходу, ускоряя шаг.

И нырнул в коридор, пахнущий бетоном и дезинфекцией. Дверь пожарного выхода была прямо передо мной. На ней горела зелёная табличка «Выход», и ирония этой надписи заставила меня криво ухмыльнуться. Выход, да. Только не на улицу, а в другую эпоху. Я прислонился плечом к холодному металлу, перехватил букет поудобнее, чтобы не сломать стебли при переходе, и коснулся рукой стекла в маленьком окошке двери. Стекло отозвалось знакомой вибрацией.

Три минуты. Время пошло.

За дверью должен быть Куйбышев. Тогда здесь, кажется, был пустырь или гаражный массив. Неважно. Главное — не влететь в кирпичную стену. Я сосредоточился, вызывая в памяти образ Куйбышева: запах осени, дым от сжигаемой листвы, тусклый свет уличных фонарей. Мир вокруг качнулся, коридор с евроремонтом поплыл, растворяясь в фиолетовом мареве портала. Я сделал шаг вперёд, толкая тяжёлую дверь, которая вдруг стала податливой, как мыльная плёнка.

Прыжок.