Капитан Морозов шёл по линолеуму больничного коридора травматологического отделения, не глядя на таблички с номерами палат. У двери четырнадцатой палаты скучал молодой милиционер. Он сидел на стуле и отчаянно зевал, борясь с неизбежной скукой. Впрочем, завидев идущего по коридору человека, он встал, но приблизившийся Морозов молча махнул удостоверением в красной обложке, коротко кивнул в ответ на козыряние постового и вошёл в палату. Он на секунду задержался у порога, оценивая обстановку, и обернулся к милиционеру.

— Кто-нибудь пытался его посетить? Как себя ведёт? Что просит? — тихо спросил Морозов не представляясь.

— Никто, кроме медиков, к нему не заходил. Лежит, жалуется на боль. Пытался заикнуться насчёт покурить с открытым окном, но медсестра… В общем, больше не пытается. Пару раз просил обезболивающего. Врач распорядился давать какие-то порошки по расписанию, медсестра даёт. Больше ни с кем не контактировал.

Морозов кивнул и без стука вошёл в палату. Она была двухместной, но одна койка пустовала. На занятой же, у окна, под казённым байковым одеялом с синими полосами лежал человек лет тридцати, бледный, с отёкшим лицом. Левая нога, закованная в гипс от паха до щиколотки, была подвешена на системе блоков и грузов. У изголовья на тумбочке стояла эмалированная кружка с водой. Стеклянная посуда, например, стакан, не полагалась. Задержанный мог разбить её и порезать себе вены или проглотить осколки. Милиционер и медицинский персонал были на этот счёт проинструктированы. Ну а встать с койки, чтобы выброситься в окно… эту возможность после такой травмы никто всерьёз не рассматривал. «И, возможно, зря, — подумал Морозов. — Как бы не выпрыгнул, голубчик, тогда и этот хвостик отрубится». Но что, как говорится, имеем, то имеем. У каждой тумбочки стоял стул с металлическим каркасом, к которому были прикручены сиденье и спинка из лакированной фанеры.

«Как в школе стулья», — подумал Морозов.

Сивцов смотрел в потолок. Когда открывающаяся дверь скрипнула, его глаза, быстрые и испуганные, метнулись к вошедшему, но сразу отпрыгнули обратно, как теннисные шарики от стены.

Морозов снял плащ и аккуратно повесил его на спинку пустой кровати. Ещё раз обвёл взглядом палату, задержавшись на загипсованной ноге пациента. Тот закрыл глаза и, казалось, даже перестал дышать, так тихо стало в палате.

— Гражданин Сивцов, — негромко произнёс Морозов, придвигая стул к изголовью кровати. Стул проскрежетал ножками по полу с неприятным, резким звуком.

Сивцов вздрогнул.

Он с трудом разлепил мутные глаза, пытаясь сфокусироваться на посетителе.

— Кто… кто вы? — прохрипел Сивцов, облизывая пересохшие губы. — Мне больно… Врача позовите.

— Врач свою работу уже сделал, — спокойно ответил капитан, доставая из внутреннего кармана удостоверение. Красная книжечка раскрылась перед лицом больного всего на секунду, но этого хватило. — Я из Комитета Государственной Безопасности. Мы с вами побеседуем, Аркадий Петрович. И откровенность этой беседы напрямую определит, где вы будете долечиваться: здесь или в санчасти следственного изолятора КГБ.

Морозов сел на стул, положил на колени жёсткую папку с бланками и вынул из внутреннего кармана пиджака перьевую авторучку «Союз», подаренную коллегами на день рождения. Всё это он делал медленно, методично, давая подозреваемому время осознать факт начала официальной процедуры. Тишина в палате стала густой, давящей, нарушаемой лишь редкими шагами в коридоре. Диктофон Panasonic RN-36 в кармане капитана с неприметным внешним микрофоном, прикреплённым к лацкану пиджака с внутренней стороны, работал бесшумно.

Для любого оперативника или журналиста обладать этой серебристой коробочкой размером с ладонь было верхом удачи. В 1981 году в магазинах страны стояли тяжёлые, гудящие «Вефермы» и «Орбики», работающие на громоздких кассетах. Но Морозов всё же работал не в обычном отделе. При передаче ему дела «Зенита» техническое Управление Комитета выделило этот аппарат из числа закупленных через резидентуру в Японии или ФРГ.

Морозов помнил инструктаж: «Микрокассета обеспечивает до часа записи. Шум двигателя минимален».

— Назовите для протокола свои фамилию, имя, отчество, дату и место рождения. — Перо тихо шуршало по бланку, голос офицера был спокоен, вопросы были самыми обыкновенными, и Сивцов начал было понемногу успокаиваться, да и действие обезболивающего, не прошедшее до конца, способствовало этому. Он отвечал на установочные вопросы капитана, и тот аккуратно заполнял бланки.

— Сивцов Аркадий Петрович, 1949 года рождения, — начал Морозов, не повышая голоса, читая протокола. — Нахожусь я у вас по факту обнаружения при личном досмотре предмета, представляющего оперативный интерес. Изъятие запротоколировано. Нет-нет, упреждая ваш вопрос, отвечу: речь не о кистене. За таким следит наша советская милиция, а мы с вами общаемся по другому поводу, — ровным тоном продолжал Морозов, поднимая на него взгляд. — Сейчас идёт процессуальная проверка. И от вашей позиции зависит, во что это выльется. Можете ответить на мои вопросы здесь, в относительно комфортных условиях. Или можете отправиться в изолятор вре́менного содержания, где с вами будет работать следователь прокуратуры. С гипсом поедете, разумеется. Но условия там, знаете ли, попроще. Медицинский уход не такой квалифицированный, там не специализированное отделение городской больницы всё-таки.

Капитан сделал паузу, давая угрозе осесть.

Сивцов проглотил слюну, его кадык нервно задёргался. Он ожидал милицию, ожидал вопросов про драку, про найденный кистень — ну, дадут пару лет за ношение холодного оружия, ну, «химия» в худшем случае. Фотоаппарат ещё этот… ну вменят кражу у частного лица, не у государства же, дело, считай, обыденное! Но КГБ⁈ Чекисты не занимаются кистенями и бытовыми кражами. Значит, дело в чём-то другом. Во что он вляпался⁈

Страх, липкий и холодный, начал окончательно вытеснять действие обезболивающих.

— Я ничего не делал… — забормотал он, неосознанно пытаясь отодвинуться, отстраниться от оперативника, хотя подвешенная нога не давала манёвра. — Меня избили… Напали, ногу сломали… Я потерпевший!

— Потерпевшим вы были недолго, — жёстко оборвал его Морозов, доставая из папки чистый бланк протокола и ручку. — А сейчас вы — подозреваемый. И подозреваетесь вы, Аркадий Петрович, не в краже кошелька у пенсионерки. Я хочу зачитать вам выдержку из Уголовного кодекса РСФСР. И, в частности, Статья 65. А это преступление против государства, если вы не в курсе.

— Я ничего против государства не делал! — отчаянно повторил Сивцов. — Что вам от меня нужно⁈

— Минуточку, — Морозов мягко, но неумолимо перебил его. — Давайте начнём сначала. И для начала я вам популярно объясню, в какую историю вы вляпались. Чтобы вы понимали уровень разговора. — Он отложил ручку, сложил руки на коленях. — Гражданин Сивцов. Вы находитесь в поле зрения органов государственной безопасности по подозрению в совершении преступления, предусмотренного статьёй 65 Уголовного кодекса РСФСР. Шпионаж.

Он произнёс это слово чётко, без эмоций, как диагноз. Сивцов побледнел ещё больше.

— Шпионаж, — продолжил Морозов, — то есть передача, а равно похищение или собирание с целью передачи иностранному государству, иностранной организации или их агентуре сведений, составляющих государственную или военную тайну. Наказывается лишением свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества.

Морозов сделал паузу. Он внимательно следил за реакцией подопечного. Зрачки Сивцова расширились до предела, на лбу выступила испарина.

— Или смертной казнью, — закончил капитан.

— Какой шпионаж⁈ — взвизгнул Сивцов, дёрнувшись всем телом и тут же застонав от боли в ноге. — Начальник, ты чего шьёшь⁈ Я в жизни с иностранцами не базарил! Какой расстрел⁈

— В кармане вашей куртки, — ледяным тоном продолжил капитан, игнорируя истерику, — был обнаружен фотоаппарат иностранного производства. Это специальное оборудование, используемое агентурой западных разведок. Внутри аппарата находилась кассета, содержащая пленку с изображениями документов, имеющих гриф «Совершенно секретно». Вы были задержаны с поличным, имея при себе техническое средство шпионажа и зафиксированные в нём сведения, содержащие государственную и военную тайну. Изъятие произведено в присутствии понятых, запротоколировано, — Морозов постучал пальцем по папке с документами.

— Я не шпион! — вырвалось у Сивцова, и голос его сорвался на визгливую ноту. — Я не собирал ничего! Я… я просто нашёл! Камеру нашёл! В парке! Сказал же тому милиционеру…

— Не повышайте голос, — спокойно остановил его Морозов. — Я пока не утверждаю, что вы шпион. Я говорю, что вы подозреваетесь в шпионаже. И чтобы это подозрение снять, вам нужно дать исчерпывающие и правдивые объяснения. Откуда у вас фотоаппарат «Минокс Б»? Кто вам его передал? Куда вы должны были его доставить? Кто ваш контакт?

Морозов наклонился ближе.

— Сейчас вы мне расскажете всё. От кого получили камеру. Кому несли. Где назначена встреча. Я даю вам единственный шанс переквалифицировать свои действия. Если вы курьер и пойдёте на сотрудничество — суд учтёт. Если будете молчать или врать про то, что «нашли в парке» — пойдёте как соучастник шпионской сети. И тогда — высшая мера. Думайте, Сивцов. У вас одна минута.

В палате повисла тишина. Слышно было только сиплое дыхание больного и далёкий звон трамвая за окном. Сивцов смотрел на капитана как кролик на удава. В его голове, затуманенной болью и страхом, происходила бурная работа. Расстрельная статья. Вышка. За какую-то блестящую фиговину, которая даже в скупку не годится. Он понял, что игры кончились. Привычный мир с участковыми, «обезьянниками» и мелкими сроками рухнул, обнажив бездну.

Морозов снова взял ручку, приготовившись записывать. Его лицо было каменной маской профессионального безразличия. Внутри же капитан с холодной ясностью анализировал реакцию подозреваемого: страх был настоящим, животным, но не страх профессионала, попавшего в западню, а страх мелкого жулика, неожиданно оказавшегося в чужой, смертельно опасной игре.

Сивцов закрыл глаза, его дыхание стало прерывистым.

— Я… я украл его, — прошептал он. — Начальник… — голос Сивцова дрожал, срываясь на плач. — Не губите. Не шпион я. Гадом буду, не шпион. Я её украл. Украл я эту камеру!

— Громче, — приказал Морозов, не меняя выражения лица, хотя внутри у него всё сжалось от напряжения. — Где, когда, при каких обстоятельствах.

— Сегодня… то есть вчера уже, вечером. Часов в семь, может, в начале восьмого, — Сивцов говорил теперь быстро, с отчаянием человека, хватающегося за соломинку. — Я в «Ладье» был, ну, кафе на проспекте Ленина. Там в это время людно уже, музыка играет. Я зашёл выпить стакан портвейна, денег было всего полтинник. Смотрю — за столиком у окна мужик сидит. Приличный такой, в костюме, очки на носу. Рядом на полу портфель стоит. Кожаный, импортный. Он, мужик этот, отвернулся, официантку звал или ещё чего… Я мимо аккуратно прошёл, взял портфель, сунул под полу куртки и вышел. Быстро. Он меня не видел.

Морозов быстро записывал показания, его почерк оставался ровным и чётким.

— Дальше. Подробное описание мужчины: в чём был одет, возраст, как выглядел, особые приметы. С кем разговаривал.

— Не знаю… Со спины видел. Пиджак серый, пожалуй. Волосы тёмные. Рост средний. Лица не видел, честно! И он один за столом был, — Сивцов умоляюще смотрел на капитана. — Я же не думал, что там такое… Я завернул во дворы, там, за домами, где стройка идёт. Открыл портфель… — Сивцов внезапно замолчал.

— Что было в портфеле? — продолжал Морозов, не отрываясь от бланка.

— Да бумага одна! Чертежи какие-то, папки картонные. Я аж расстроился. На кой мне чертежи? Их же не продашь никому.… Кошелёк нашёл, да. В кошельке пять рублей с мелочью. Я их взял. Фотоаппарат был в боковом кармашке портфеля. Я его оставил себе. Подумал — вещь ценная, можно продать или обменять. А сам портфель с этими бумагами выкинул в мусорный бак во дворе на улице Чапаевской, за углом от кафе. Громоздкий он да приметный, не рискнул тащить по улице. А на деньги купил водки, выпил.

Сивцов вздохнул. Вспоминать дальнейшее ему явно было неприятно, но он продолжил, уже не так горячо, как в начале своей речи. — А потом пошёл к себе, в район. Через парк. Остановился у дерева поссать. И тут этот… мужик. Налетел, ногу сломал, я и не понял ничего. Очнулся уже когда «скорая» приехала, и мне врачи вкололи что-то.

Морозов на секунду перестал писать.

Картина складывалась. Складывалась логично. Вор по стечению обстоятельств крадёт портфель у человека, который вынес секретные документы с завода. Вор забирает ценности (камеру и деньги), а ненужные и непонятные секреты выбрасывает в помойку. Владелец портфеля — шпион или предатель — обнаруживает пропажу. Он не может заявить в милицию. Он не может поднять шум. Он в панике. Он понимает, что если портфель найдут, ему конец. Со вчерашнего вечера прошло уже больше двенадцать часов. Так что этот человек или уже покинул город, или сказался больным и заметает следы, или… вышел на работу, как обычно.

— Всё же постарайтесь описать человека в кафе, — потребовал Морозов. — Лицо, особые приметы. Если поможете нам, вам это зачтётся на суде.

— Да не видел я лица! — взвыл Сивцов. — Со спины заходил! Костюм серый, вроде шерстяной. Очки, дужки вроде толстые, я только дужку видел, когда он голову повернул. Волосы тёмные, с сединой. Стрижка аккуратная, не патлатый. Спина сутулая немного, как у конторских. Интеллигент, короче. Я ж на портфель смотрел, а не на него!

Это было плохо.

Описание могло подойти половине работников КБ авиационного завода. Но была зацепка — кафе «Ладья». Время — около семи вечера. Официанты могли запомнить клиента, у которого украли портфель, особенно если он после этого устроил сцену или вёл себя странно.

— Портфель, — Морозов вернулся к главному. — Опиши подробно портфель.

— Коричневая кожа. Тёмная. Застёжки белого металла, не блестят. Ручка такая, толстая. Килограмма три весил, с бумагами.

— Где именно стоят мусорные баки? Адрес, ориентиры.

Сивцов назвал ориентиры: угол дома, трансформаторная будка, рядом детская площадка с ракетой. Морозов записал всё дословно, заставил Сивцова расписаться под показаниями и под подпиской о неразглашении — кривыми, пляшущими закорючками. Затем оперативник аккуратно убрал бумаги в папку, закрыл её и встал.

— Значит так, Сивцов. Молись, чтобы этот портфель всё ещё лежал там. Если мы его найдём, если найдём и его владельца — пойдёшь по статье за кражу личного имущества. Это три — пять лет. Ну а если нет… тогда статья 65 — твоя. И не вздумай кому-то ляпнуть про портфель, этого человека или камеру. Никогда в жизни, слышишь меня⁈ Сгною!

Он взял плащ и вышел из палаты не оборачиваясь. Теперь нужно было спешить. Быстрым шагом капитан Морозов вышел из больницы, и водитель «Волги» тут же завёл двигатель, отбрасывая на асфальт недокуренную сигарету.

— Давай в Управление, — сказал Морозов, захлопывая дверцу.

Машина тронулась. Капитан смотрел в окно на мелькающие фасады, но не видел их. Перед его внутренним взором стояла схема: авиационный завод — секретные чертежи — предатель — кафе — портфель — фотоаппарат — Сивцов. Разорванная цепочка. Теперь её нужно было не просто восстановить, а использовать, чтобы выйти на источник утечки и на иностранную резидентуру. И первым шагом был доклад непосредственному начальнику, майору Еленину. От того, как тот воспримет информацию и какие даст указания, зависело многое.

Морозов откинулся на сиденье. Его заполняла холодная, сосредоточенная энергия охотника, вышедшего на свежий след.