Внутри не шевельнулось ничего, кроме расчётливого спокойствия. Оценка ситуации: ты знаешь, что делать, и руки не дрожат. И тело вспомнило всё само.

Рукопашный бой русского десанта — это основы самбо, с добавлением хука справа и апперкота. И три отточенных до автоматизма удара ногой — стопой в грудь, коленом в живот или грудь и оборонительный боковой удар. Ну, как оборонительный… он, конечно, назывался именно так, но результат успешно проведённого приёма был сокрушительным.

Моё движение было слитным. Я переступил вправо, уходя с линии возможной атаки, и с разворота, вложив в удар всю инерцию тела, ударил правой ногой. Я бил туда, где ломается наверняка.

Боковая поверхность коленного сустава опорной ноги.

Хруст. Сухой, отвратительный звук ломающихся костей, похожий на треск толстой сухой ветки, на которую наступили тяжёлым сапогом, разрезал вечернюю тишину. Колено выгнулось под неестественным углом.

Он даже не сразу понял, что произошло. Секунду он стоял, балансируя на одной ноге, с выражением глупого недоумения на лице, а потом боль догнала его. Глаза его расширились, рот открылся в беззвучном крике, который через мгновение перерос в протяжный, звериный вой.

— А-а-а-а! Су-у-ука! Нога-а-а!

Тело, лишённое опоры, мешком рухнуло на асфальт. Он катался по земле, хватаясь за покалеченную конечность, и выл, захлёбываясь слюной и матом. Я не стоял ни одной лишней секунды и не испытывал ни жалости, ни торжества. Просто констатация факта: ответки не будет, погони тоже, долг оплачен.

Я сразу развернулся и пошёл прочь.

Не бежал. Бегущий человек привлекает внимание. Идущий уверенным шагом — растворяется в толпе. Хотя толпы уже не было. Улица была пуста, лишь редкие окна наливались жёлтым светом, да где-то вдалеке шумел трамвай. Вой за спиной затих. Думаю, он потерял сознание от болевого шока.

Сердце билось ровно, чуть чаще обычного, но без паники. Адреналин, впрыснутый в кровь, не затуманивал разум, а, наоборот, делал мир чётким. Я видел каждую трещину на асфальте. Воздух казался густым и вкусным, напоенным ароматами остывающей земли и прелых листьев. Насилие — это зачастую неправильно. Но в этот момент — чертовски честное.

Я свернул в первый же проходной двор, меняя маршрут. Вывернул ветровку наизнанку и надел её так. В этом свете никто не различит, что я иду в ветровке с подкладкой наружу, зато цвет её из светлого теперь тёмный. Нельзя идти к общежитию прямой дорогой. Мало ли, вдруг кто-то видел из окна? Вдруг патруль где-то рядом? Петляя между гаражами и пятиэтажками, я успокаивал дыхание.

Сумерки дворов были мне на руку. Здесь, в 1981-м, освещение было не чета нынешнему… то есть, будущему. Жёлтые, тусклые пятна фонарей в нашем районе выхватывали из мрака лишь небольшие островки, оставляя остальное пространство во власти теней. Я был сейчас одной из этих теней.

Впереди замаячил светящийся куб киоска. Надпись «Табак» едва читалась в сумерках, но окошко гостеприимно светилось. Я неожиданно для самого себя подошёл к киоску. Зачем? Я ведь бросил. Или нет? Но сейчас, после короткой вспышки насилия, организм потребовал снять стресс привычным образом.

В окошке дремала продавщица — женщина неопределённого возраста в хлопчатобумажном платке, наброшенном на плечи поверх халата.

— Добрый вечер, — произнёс я спокойно.

Женщина вздрогнула и открыла глаза.

— Добрый, — проворчала она беззлобно, поправляя платок. — Чего вам?

— Пачку «Космоса», пожалуйста. Твёрдого.

— Семьдесят копеек, — она зевнула, прикрыв рот ладонью. — Мелочь есть? А то с рубля сдачи не наберу, все выгребли к вечеру.

Я пошарил в кармане, нащупывая монеты. Пальцы коснулись холодного металла.

— Найдём, — я высыпал несколько пятнадцати- и двадцатикопеечных монет на блюдце перед окошком. — Вот, ровно.

Она пересчитала монеты, сгребла их в выдвижной ящик под прилавком и протянула мне синюю пачку с золотой ракетой.

— Держи. Кури на здоровье, — она хмыкнула своей же шутке. — Хотя какое там здоровье с этим дымом…

— И то верно, — согласился я, пряча пачку в карман куртки. — Спасибо.

— Иди уж, — махнула она рукой, отвернулась от меня и завозилась в своём киоске.

Я отошёл, сжимая в руке твёрдый картон пачки. Гладкая, угловатая, она приятно холодила ладонь. Желание закурить накатило волной, острой и требовательной. Просто сорвать целлофан, щёлкнуть фольгой, достать сигарету, чиркнуть спичкой… Вдохнуть этот горький дым, почувствовать, как он наполняет лёгкие, как слегка кружится голова.

Но я не стал этого делать.

Ловушка. Психологическая ловушка прошлого. Если я начну курить опять, я уже не остановлюсь так просто. И мои сосуды, о которых твердили врачи в Самаре-25, снова окажутся под ударом. А уровень медицины Куйбышева-81 был… не тем. И я уже был не совсем тем. Тогда я сунул пачку поглубже в карман. Пусть лежит. Как трофей. Или как напоминание о том, что я могу контролировать свои желания. Или не могу. В общем, посмотрим, кто кого.

До общежития я добрался минут через двадцать, сделав солидный крюк. На улице, оглянувшись, не видит ли кто, вернул ветровке первозданный вид. На проходной сегодня сидел сам Михаил Иванович, выглядящий частью инвентаря этого здания, как турникет или доска объявлений.

— О, Костя! — приветствовал он меня, откладывая очки в роговой оправе. — Нагулялся?

— Да разве это прогулка? — усмехнулся я, подходя к окошку вахты. — Экзамен же на носу, голова пухнет. Постоял на улице, воздухом подышал перед сном. Кстати, а газетки свежие есть? Почитать перед сном.

— Ученье — свет, а неучёных — тьма, — философски заметил вахтер, копаясь в тумбочке. — Есть сегодняшние, да. Не дал растащить, всё сохранил. «Правда», «Известия», «Труд». Тебе какую?

— Да давай все, что не жалко. Про борьбу с империалистами почитаю, быстрее вырублюсь.

— Это верно, — хохотнул Иваныч, протягивая мне сложенные газеты. — Опять их злобные происки вылезли наружу. Самое то вместо снотворного.

— Спасибо, выручил. Спокойной вахты.

Войдя в свою комнату, я первым делом запер дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в конце сложного предложения. Я бросил газеты на стол, рядом с учебниками по электротехнике. Стянул ветровку, чувствуя, как напряжение наконец-то начинает отпускать мышцы.

Пачка «Космоса» легла на подоконник. Синяя, красивая. Символ эпохи. Я смотрел на неё пару секунд, потом перевёл взгляд на своё отражение в тёмном стекле окна. Оттуда на меня смотрел мужчина в расцвете сил. Без морщин, без седины, с крепкими плечами. Но глаза… Глаза остались теми же. Глаза человека, который прожил шестьдесят лет и видел то, что этому молодому отражению ещё только предстояло бы увидеть, если бы не этот чёртов портал.

Я сел на кровать, которая жалобно скрипнула пружинами, и развернул «Правду». Крупные заголовки кричали о трудовых подвигах, о перевыполнении планов, о борьбе за мир во всём мире. Буквы плясали перед глазами, но смысл едва доходил до сознания.

«…Труженики Нечернозёмной полосы рапортуют о досрочном выполнении обязательств…»

Перед мысленным взором снова встала картина: перекошенное лицо бандита, хруст кости, его падение, вой. Правильно ли я поступил? С точки зрения закона — это тяжкие телесные. Ничего хорошего, если поймают.

Но он уже наносил мне тяжкие телесные. Покалечил меня. Чуть не убил. Ограбил. И я теперь был уверен, что моё выживание летом было заслугой энергии порталов, а не его недоработкой. Он почти убил меня тогда, а сейчас я просто вернул долг, да и то неполной мерой. Но ему хватит, я уверен. Бегать за жертвами ему больше не придётся.

Я перевернул газетную страницу. Фотографии механизаторов на фоне бескрайнего поля. Улыбки, солнце, уверенность в завтрашнем дне. Завтрашний день… Знали бы они, какой завтрашний день может их ждать через десять лет. Эта мысль кольнула привычной горечью, но я отогнал её. Я же этой ночью не остался там, в прокля́тых девяностых, смог сбежать.

Усталость накатила внезапно, словно кто-то выдернул вилку из розетки. Веки налились свинцом. Я отложил газету, даже не дочитав страницы. Разделся, аккуратно повесил одежду на спинку стула. Привычка к порядку — это то, что остаётся с тобой в любом времени. Но чистить зубы сил уже не было. Утром.

Лёжа в темноте и слушая, как за стеной еле слышно бубнит чьё-то радио, я закрыл глаза, и последнее, что я почувствовал перед тем, как провалиться в сон, был запах типографской краски от газеты, лежащей на тумбочке. Запах страны, в которой я сейчас жил.

Запах Союза.

* * *

Приёмный покой Первой городской больницы имени Пирогова никогда не был похож на санаторий. Тусклые лампы дневного света, запах медикаментов и грязной одежды, обшарпанные стены. Здесь, в коридоре, где на кушетках и стульях жались друг к другу жертвы бытовых скандалов, пьяных драк и неудачных падений, время текло вязко, как густой сироп. А в кабинете первичного осмотра травматологии атмосфера сейчас вообще была накалённой.

— А-а-а-а! Суки! Больно же, ну что вы делаете⁈ — истошный вопль пациента разрезал спёртый воздух кабинета, заставляя молоденькую медсестру испуганно вздрагивать.

Старший лейтенант милиции Никаноров поморщился, словно от зубной боли.

Он стоял у окна, заложив руки за спину, и с усталым, но цепким интересом наблюдал за происходящим. Следователь сегодня был в составе дежурной группы по Управлению, и их вызвали в «травму», когда привезённый по «Скорой» пациент с тяжкими телесными заявил врачу, что на него напали в парке. Группа приехала в больницу почти одновременно со «Скорой», доставившей пострадавшего. Пострадавший же, молодой, но уже изрядно потасканный жизнью мужчина с бегающими глазками и лицом, на котором явно читалось отсутствие высшего образования, вопил, лёжа на носилках, что поставили прямо на стол.

— Гражданин Сивцов, прекратите истерику, — спокойно, но настойчиво повторил Никаноров. — Врач делает свою работу. А вы лучше сосредоточьтесь на моих вопросах. Опишите нападавшего и обстоятельства нападения, пока вам наркоз не дали. Будет шанс поймать его по горячим следам.

— Да какой там наркоз! — проворчал пожилой врач-травматолог, поправляя очки на носу и глядя на неестественно вывернутое колено пациента. — Ему анальгетик скорая кольнула, шину наложили, привезли. Он же ещё и под мухой! Сначала рентген, а наркоз — это если на операционный стол, коли связкам конец. А очень похоже — им таки конец! Если кость сломана, то связки заведомо растянуты или порваны из-за смещения. Сустав сильно деформирован.

Сивцов, услышав диагноз, снова завыл, хватаясь руками за края носилок. Его лицо, покрытое крупными каплями пота, было серым, как больничная простыня.

— Кто это сделал, Сивцов? — Никаноров шагнул ближе, нависая над кушеткой. — Говорите, пока в сознании. Вы нападавшего знаете? Или компанию? Такие травмы на ровном месте не получают. Это не с табуретки упасть.

Пострадавший скосил глаза на милиционера. В его взгляде не было ничего, кроме боли, и он прикусил нижнюю губу до крови.

— Не разглядел я… — прохрипел он, сглатывая вязкую слюну. — В парке… Шёл, никого не трогал, остановился поссать… И тут этот… мужик какой-то, в светлой куртке, немолодой… Я ему даже сказать ничего не успел! А он сразу ударил меня! И убежал!

— Вот так вот на ровном месте, значит? — скептически переспросил Николай Алексеевич, доставая блокнот. — Вы ему ничего, а он подошёл и сразу ногу вам искалечил за здорово живёшь? — Следователь сменил тон. — Ты мне здесь сказки не рассказывай, Аркаша. Я тебя помню, ты у нас по «хулиганке» проходил года три назад. Такие, как ты, просто так в подворотнях не гуляют и теней не боятся. Ты его ограбить хотел⁈ Ну⁈

— Я просто поссать хотел! — Сивцов зажмурился от очередного приступа боли, когда врач ощупал коленную чашечку. — А-а-а! Дайте ещё обезбола, коновалы!

— Раздевать надо, — безапелляционно заявил врач, вытирая руки полотенцем. — Штанину стягивать — дополнительно травмировать. Резать штаны придётся.

— Не надо резать! — вдруг встрепенулся Сивцов, пытаясь приподняться на локтях. — Я что, без штанов потом тут? Они денег стоят!

Врач только хмыкнул, кивнув медсестре.

— Выбирать не приходится. Людочка, ножницы Листера.

Медсестра, та самая, что вздрагивала от криков, теперь с решительным видом подошла к столу. В её руках блестели ножницы довольно специфической формы. Хруст разрезаемой плотной ткани, сопровождаемый стонами Сивцова, был неприятен, и следователь вздрогнул.

Он внимательно следил за процессом. Опыт подсказывал ему, что именно в такие моменты, когда человек лишается одежды, он становится наиболее уязвимым и открытым — во всех смыслах. Одежда — это броня, это статус. Голый человек морально подавлен.

Людочка разрезала штанину от низа до самого верха, обнажая синюшную, отёкшую ногу. Затем принялась за вторую штанину, стараясь не тревожить повреждённую конечность. Сивцов скулил, закусив теперь уже кулак.

— Так, а это у нас что? — голос врача прозвучал удивлённо.

Вместе с разрезанными брюками на пол с тяжёлым стуком выпал странный предмет. Он выскользнул из специального, явно кустарно вшитого внутреннего кармана, который при обычном осмотре не был бы заметен.

Никаноров мгновенно подобрался, как гончая, почуявшая дичь. Он наклонился и, достав из кармана носовой платок, аккуратно поднял находку с кафельного пола.

Это был кистень. Свинцовая гирька размером с грецкий орех, отлитая, видимо, в гаражных условиях, болталась на крепком кожаном ремешке, прикреплённом к короткой деревянной рукоятке, обмотанной синей изолентой. Оружие, не оставляющее шансов в уличной драке. Оружие, за которое статья Уголовного кодекса предусматривала вполне конкретные и неприятные последствия.

— Опаньки, — протянул Никаноров, покачивая кистень перед носом побледневшего Сивцова. — Ты, случайно, не в библиотеку шёл? А это твоя любимая закладка для книг? Увесистая, чтобы ветром знания не сдуло?

Сивцов молчал, глядя на кистень мрачным взглядом. Боль в колене на минуту отошла для него на второй план. Он понимал — ситуация резко изменилась. Из потерпевшего он стремительно превращался в подозреваемого.

— Это не моё… — слабо попытался возразить он, но голос предательски дрогнул.

— Ну конечно, — усмехнулся следователь, заворачивая находку в платок и опуская в свой глубокий карман плаща. — Ветром надуло. В штаны. Во внутренний карман. Значит так, гражданин Сивцов. Статья 218 УК РСФСР. Ношение холодного оружия, а то ещё и изготовление. Дробящее оружие у нас к холодному относится, да! Это мы уже оформим сейчас, не сомневайся. Сейчас составим протокол изъятия, понятые уже есть, врач да медсестра. А ты пока думай. Думай, Аркаша, крепко. Кто тебе ногу сломал, и за что. Потому что если ты с такой штукой на людей кидаешься, то у того, кто тебя отоварил, может быть, была самооборона. И тогда тебе ещё и разбой пришьют.

— Я не нападал! — взвизгнул Сивцов. — Я просто шёл!

— Проверим, — отрезал Никаноров.

Тем временем медсестра продолжала раздевать пациента, снимая с него куртку. Сивцов дёрнулся, пытаясь ей помешать, но санитар, стоявший у изголовья, положил тяжёлую руку ему на плечо.

— Лежи спокойно, — буркнул санитар.

Людочка сняла куртку и начала привычно проверять карманы, чтобы составить опись личных вещей. На стол легла пачка мятых сигарет «Прима», зажигалка, носовой платок, горсть мелочи. Врач уже занимался ногой, что-то прощупывая и качая головой.

— Товарищ старший лейтенант, — тихо позвала медсестра. — Здесь ещё что-то. Во внутреннем кармане куртки. Непонятное.

Никаноров, который уже начал заполнять шапку протокола, поднял голову.

— Что там ещё? Нож?

— Нет… Вот, посмотрите.

На ладони медсестры лежал маленький, блестящий предмет. Он был похож на игрушку или на очень дорогую зажигалку. Миниатюрный прямоугольник из матового металла, размером меньше пачки сигарет, с крошечным объективом и непонятными надписями на иностранном языке.

Никаноров подошёл ближе, прищурился. Он никогда не видел таких фотоаппаратов в свободной продаже. Даже в комиссионках, где иногда всплывали трофейные или привозные вещи, такого не было. Это была явно не советская техника. Слишком точная подгонка деталей, слишком чужеродный лоск.

— Фотоаппарат? — удивился врач, отвлекаясь от ноги. — Какой маленький. Шпионский, что ли, как в кино?

Слово «шпионский» повисло в воздухе, а потом плюхнулось, как тяжёлый камень в стоячую воду. С брызгами.

Сивцов замер. Он перестал стонать. Он лежал, уставившись в потолок, и его дыхание стало прерывистым и частым. Он знал, что нашли. И он знал, что кистень по сравнению с этим — детская шалость.

Никаноров аккуратно, двумя пальцами через марлевую салфетку, взял фотоаппарат. Тяжёленький. Холодный. На корпусе гравировка: Minox. Сделано в Германии. Западной.

— Откуда игрушка, Сивцов? — голос Никанорова стал совсем тихим, почти вкрадчивым. Но в этой тишине угрозы было больше, чем в крике.

— Нашёл… — едва слышно прошелестел бандит. — В парке… На скамейке лежала. Думал, зажигалка… Взял… Продать хотел…

— В парке, говоришь? — Никаноров не поверил ни единому слову. — На скамейке. Ну-ну.

Старший лейтенант милиции прекрасно знал свои инструкции. Есть вещи, которые входят в компетенцию МВД: кражи, драки, оружие типа того же кистеня. А есть вещи, которые выходят за рамки обычного уголовного розыска. Найденный у мелкого уголовника, вооружённого кистенём, иностранный микрофотоаппарат — это был сигнал тревоги.

— Людочка, ничего больше не трогать, — скомандовал Никаноров. — Вещи сложить в пакет, пакет мне. Санитар, глаз с него не спускать!

Он подошёл к столу врача, где стоял старый, чёрный дисковый телефон.

— Разрешите, доктор? Служебная необходимость.

— Звоните, — махнул рукой врач, уже осматривающий ногу Сивцова. — А мы его на рентген пока свозим. Сейчас на каталочку только переложим.

Никаноров снял трубку, дождался гудка и начал крутить диск. Номер он знал наизусть, хотя звонить по нему приходилось нечасто. Это был номер дежурного офицера управления КГБ по Куйбышевской области.

— Дежурный? — произнёс он, отвернувшись от пациента и понизив голос. — Следователь Никаноров, Октябрьский РОВД. Я сейчас в Первой городской, в травматологии. У нас здесь потерпевший с травмой. При личном досмотре, помимо холодного оружия, обнаружен фотоаппарат иностранного производства. Миниатюрный. Марка «Минокс». Да. Да, очень маленький. Нет, плёнку не трогали. Только изъяли сам фотоаппарат. Задержанный утверждает, что нашёл. Понял. Жду.

Он положил трубку и повернулся к Сивцову, которого уже пристроили на каталку. Тот смотрел на милиционера широко открытыми глазами, уже понимая, что влип очень серьёзно.

— Ну что, Аркадий, — сказал Никаноров, убирая фотоаппарат в карман кителя. — Кажется, вечер стал ещё веселее. Сейчас приедут люди с чистыми руками и холодными сердцами, с ними про «нашёл в парке» лучше не шутить. У них чувства юмора нет.

Следующие пятнадцать минут тянулись мучительно долго. Сивцова привезли с рентгенографии, врач разглядел изображение на мокром снимке, закончил с шиной и отошёл к столу заполнять карту, бурча под нос. Санитары курили в форточку. Сивцов лежал тихо, лишь иногда вздрагивая всем телом.

Никаноров сидел на стуле у двери, не сводя глаз с задержанного. Мысли его крутились вокруг странного сочетания: уличный гопник, один удар, сломавший ему колено, кистень и… шпионская камера. Пазл не складывался.

Дверь кабинета распахнулась без стука, впуская в помещение сквозняк и новую, жёсткую энергию.

На пороге стоял человек в гражданском — строгий серый костюм, внимательный взгляд. Несмотря на поздний час, он выглядел свежим. За его спиной маячил ещё один серый человек — крепкий парень с цепким взглядом.

— Старший лейтенант милиции Никаноров? — коротко спросил Морозов, проходя в центр кабинета.

— Так точно, — Никаноров поднялся навстречу, инстинктивно одёргивая китель.

— Капитан Морозов, Комитет, — он мельком показал красное удостоверение. — Где предмет?

Никаноров достал из кармана фотоаппарат и протянул его капитану. Морозов аккуратно развернул на ладони салфетку с «Миноксом». Его брови едва заметно дрогнули.

— Любопытно, — произнёс он, растягивая слова. — Очень любопытно. Плёнка внутри?

— Не знаю. Мы ничего не трогали. Медсестра из кармана вынула, я его в салфетку и в карман сразу.

— Правильно сделали, — кивнул Морозов, убирая камеру в свой карман. — Где владелец?

Никаноров кивнул на каталку с болящим.

— Вот. Гражданин Сивцов Аркадий Петрович. Перелом коленного сустава. При нём также обнаружен кистень. Утверждает, что камеру нашёл.

Морозов подошёл к каталке. Он смотрел на Сивцова сверху вниз, без эмоций, как энтомолог смотрит на жука, которого нужно препарировать.

— Нашёл, говоришь? — тихо спросил капитан. — Где?

Сивцов сглотнул, пытаясь вдавиться в тощий матрас кушетки.

— Да… Честное слово, начальник, в парке на скамейке лежал… Ну я и прибрал его.

— Разберёмся, — Морозов повернулся к Никанорову. — Старший лейтенант, спасибо за бдительность. Дальше мы сами. Арест по 218-й статье оформлять будете, или подписку?

— Арест. Но забирать его сейчас, наверное, ещё нельзя, не весь объём медицинской помощи оказан, как мне кажется, — спокойно ответил следователь.

Он повернулся к врачу, который замер с ручкой в руке.

— Доктор, состояние транспортабельное?

— Ну… — врач замялся. — Вообще-то, ему лежать надо. Гипс наложить, холод, покой. Операция может потребоваться, утром решим.

— Покой мы ему обеспечим, — заверил Морозов. — Отдельную палату нужно. Прямо сейчас. И милиционера в палату. Никого к нему не пускать без моего личного разрешения. Лечение проводить в полном объёме, конечно.

— Понял, сделаем, — кивнул врач. Спорить с комитетчиками он не собирался.

— Коллега, — Морозов снова обратился к милиционеру. — Передайте мне копию протокола задержания и изъятия вещей, пожалуйста. И мы дело у себя оформим, конечно. Без обид?

— Я понимаю, товарищ капитан, — спокойно ответил Никаноров. — Без обид.

— Вот и отлично, — Морозов позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Вы сегодня, возможно, очень большое дело помогли сдвинуть с мёртвой точки. Мы этого не забудем.

Когда каталку с тихо стонущим Сивцовым вывезли из кабинета, в помещении снова стало тихо. Остался только запах лекарств и шлейф одеколона, который исчез вместе с капитаном Морозовым.

Никаноров устало опустился на стул в пустом кабинете Первой городской, который ему выделили до утра, и потёр переносицу. Аркадий Сивцов влип в историю, по сравнению с которой сломанное колено могло показаться подарком судьбы. Шпионская камера — это не шутки. Это билет в очень неприятную жизнь, а конечная станция намного дальше, чем год заключения, который грозил Сивцову за кистень.

Старший лейтенант милиции достал из кармана завёрнутый в платок кистень, взвесил в руке. Тяжёлый. Тот, кто сломал ногу владельцу этой штуки, явно знал, с кем имеет дело. И сработал на опережение. Жёстко сработал.

Он вздохнул, достал из портфеля бланки и начал писать, стараясь, чтобы почерк был разборчивым, несмотря на слипающиеся глаза. Дежурство продолжалось.