Вместо плавного перехода меня сначала тряхнуло так, словно я схватился за фазу.

В ушах зазвенело, а пространство вокруг сгустилось, став вязким, как гудрон. Меня тащило не туда. Я чувствовал это каким-то новым чувством, которое, кажется, отвечало за управление порталом. Сопротивление среды нарастало. «Зря я столько вещей потащил с собой, — мелькнуло понимание. — Здесь себя бы протащить, и так еле-еле портал открыл. Да и странный он какой-то был, выдохшийся, как постоявшая бутылка лимонада. Как же это я так…»

Рывок.

Меня выплюнуло обратно в тамбур. Я упал на одно колено, судорожно хватая ртом воздух, и тут же закашлялся. Переход точно состоялся, потому что запах стал другим. Я дышал не воздухом Самары-2025. Но и не воздухом Куйбышева-1981. Воняло. Резкий, бьющий в нос запах кошачьей мочи, и немытого пола или гниющего половика. Быстрый взгляд в поисках вещей. Вот они, рядом, на этом вонючем полу. Я поднял голову, уже понимая, что не увижу знакомых синих стен своего подъезда на Ташкентской.

Стены были исписаны чёрным маркером и баллончиками. «Цой жив», «Ельцина на рельсы!», какие-то кривые свастики. Штукатурка в тамбуре местами осыпалась, обнажая дранку, словно гнилые зубы. Под ногами валялись окурки, пустая пачка из-под сигарет Magna, какие-то мелкие стеклянные осколки и клочки грязной ваты.

А на стенде для объявлений у почтовых ящиков висело месиво пёстрых бумажек.

«Куплю ваучеры. Дорого». «Лечу алкоголизм по фотографии. Маг Юрий Лонго». «Концерт группы Кар-Мэн».

Господи. Девяносто второй или девяносто третий. Самое дно. Лихие девяностые, будь они неладны. Тому, кто называет их «святыми» я бы плюнул в лицо.

Я замер, чувствуя, как холодный пот течёт по спине. Портал сбойнул. Меня занесло в ту самую эпоху, которую я проклинал. В то время, когда моя жизнь пошла под откос, когда развалилась страна, а мы выживали, торгуя на рынках и спиваясь от безысходности. Это был не мой восемьдесят первый. Это была яма, из которой я выбирался десятилетие.

Плёнка портала за спиной ещё светилась, но свет этот был тусклым, болезненно-серым, и он быстро затухал. Проход закрывался.

Я не останусь в этом кошмаре. Ну уж нет!

Я упёрся ногами в заплёванный пол. Почувствовал, как вздулись вены на висках. Схватил рюкзак и сумку. Мысль бросить их и прыгать одному почему-то даже не пришла мне в голову. Пусть рюкзак и сумка с вещами тянули назад, оставлять их здесь я не собирался. Не отдам этой разрухе ничего, пусть эпоха девяностых и пытается отобрать у меня всё нажитое, как уличные гопники. Я зарычал сквозь зубы, напрягая каждую «умственную мышцу», я почувствовал их, эти мышцы. Память о том, каково это — жить здесь, придала мне сил. Я не вернусь сюда. Только не снова.

Сделав невероятное усилие, я рванул назад, в затухающее бледно-серое марево портала. Это было похоже на то, как вытягиваешь кабель из забитой грязью трубы — сантиметр за сантиметром, сдирая кожу с ладоней.

Вспышка.

Мир кувырнулся. Исчез запах мочи, исчезли надписи про Цоя и Ельцина. Меня ударило о бетонный пол, но этот бетон был чистым. Тишина. Благословенная, ватная тишина спящего советского подъезда. Я лежал на боку, прижимая к себе сумку, и слушал, как бешено колотится сердце, отдаваясь ударами в горле. Раз, два, три… Живой.

Подняв глаза, я увидел аккуратно выкрашенную синей краской панель и батарею, покрашенную в тот же цвет. Никаких шприцев. Никаких «куплю золото». Только чистый пол и запах жареной картошки, пробивающийся из-под чьей-то двери. Восемьдесят первый. Дома.

Минуту я просто лежал, позволяя адреналину схлынуть. Всё тело дрожало мелкой дрожью — то ли от перенапряжения, то ли от осознания того, как близко я был к провалу. Энергия перехода выпила меня досуха. Я чувствовал себя разряженным аккумулятором, который забыли снять с машины зимой. Но расслабляться было нельзя. Я находился в чужом подъезде, с полными сумками странных вещей, посреди ночи.

С трудом поднявшись, я закинул рюкзак на плечо. Лямка врезалась в мышцу, но эта боль даже радовала — она была настоящей. Подхватил сумку. Тяжёлая, зараза. Ничего, своя ноша не тянет. В этот момент я понял ощущения челноков, таскавших свои неподъёмные сумки системы «мечта оккупанта» по рынкам и троллейбусам девяностых и нулевых.

Выйдя из подъезда, я вдохнул прохладный ночной воздух. Небо было чистым, звёздным — в будущем такое увидишь редко из-за засветки. Район спал. Редкие фонари отбрасывали жёлтые круги света на асфальт, в кустах стрекотали кузнечики. Идиллию нарушал только мой собственный вид — взъерошенный мужик с баулами, крадущийся ночью.

Дорога до широкой Демократической улицы заняла минут десять, которые показались мне вечностью. Ноги гудели, каждый шаг отдавался глухой болью в пояснице. Но я шёл, упрямо переставляя ступни, гонимый одной мыслью: добраться до койки.

Транспорта не было. Автобусы уже давно спали в парках, троллейбусы тоже. Оставалась надежда на частника. Я вышел на обочину, поставил вещи на бордюр. Минуты три улица была пуста, потом показались фары. Ехала белая «копейка», уставшая, но ехала бодро.

Я замахал правой рукой голосуя.

Машина притормозила, скрипнув колодками. Стекло опустилось, и из салона пахнуло «Примой» и бензином.

— Куда тебе, батя? — спросил водитель, парень с пышными светлыми усами.

Я назвал адрес в квартале от своего общежития и спросил цену.

— Трёшка, — ответил парень, — и то потому, что мне по пути.

— Давай за два рубля, — предложил я. — Соглашаться без торга не хотелось. — Тем более, тебе по пути.

— Трёшка, — упрямо повторил водитель. — Ты ещё вон с сумками. Решай, или я поехал.

Я вздохнул для вида. Хорошо, что не пятёрку запросил с учётом вещей и ночного времени. — Три рубля — деньги серьёзные. Ну ладно, поехали. Договорились.

— Садись, отец, домчу как ветер! — обрадовался парень.

Я закинул вещи на заднее сиденье и плюхнулся вперёд. Сиденье было продавленным, пружина неприятно упёрлась в бедро, но мне ли жаловаться после пешего марш-броска?

— С вахты, что ли? — поинтересовался водитель, трогаясь с места. Машина зарычала, набирая скорость.

— Вроде того, — буркнул я, не желая вдаваться в подробности. — Родню проведывал, гостинцев набрал, вот, возвращаюсь.

— А, дело хорошее, — кивнул усатый. — А я вот с шабашки еду. Жена в декрете, денег негусто, сам понимаешь. На заводе план гоним, а премия то ли будет, то ли нет. Мастер наш — зверь, за каждый перекур душу вынимает.

Он болтал без умолку всю дорогу. Про завод, про тёщу, про то, что «Спартак» опять продул, и про то, как трудно достать запчасти на «Жигули». Я слушал его вполуха, поддакивая в нужных местах. Его болтовня действовала усыпляюще, возвращая меня в реальность этого времени. Простые заботы, понятная жизнь. Никаких дефолтов, никаких бандитских разборок. Но эпоха дефицита, да.

Мы подъехали. Я специально назвал адрес в отдалении от общаги, чтобы не светиться перед вахтёром или случайными жильцами. Электрик, ночью, в спецовке, на частнике, с сумками. Не хватало ещё объясняться потом.

— Бывай, отец! — весело крикнул водитель, пряча мою трёшку в нагрудный карман рубашки.

— Удачи, — ответил я, захлопывая дверцу.

Машина укатила, оставив меня в тишине спящего квартала. Я стоял в тени раскидистого тополя прислушиваясь. Общежитие спало, лишь в паре окон горел свет. Полпервого ночи. Моё окно было на первом этаже, почти у торца здания, частично скрытое кустами сирени. Я подкрался к стене, стараясь не шоркать подошвами по асфальту. Рюкзак тянул плечи, ручка сумки впивалась в ладонь. Обогнул угол, нырнул в спасительную тень кустов. Ветки задели лицо, но я даже не поморщился.

Вот оно, моё окно.

Стекло тускло поблёскивало в лунном свете. Вчера, уходя в пятницу, я провернул старый трюк, которому научился ещё в ПТУ. Шпингалеты советских окон — конструкция простая и надёжная, но имеющая свои нюансы. Я не стал закрывать верхний шпингалет, а в стаканчик нижнего вставил кусочек резины, чтобы тот не закрылся под собственной тяжестью. Прикрыл створки и изнутри прихватил их куском изоленты за раму. Снаружи выглядит закрытым, ветром не распахнёт, но если надавить в нужном месте…

Я поставил сумку на землю, огляделся. Никого.

Достал из кустов два припасённых кирпича, встал на них. Упёрся ладонями в раму, тихонько надавил. Древесина скрипнула, изолента поддалась, и створка податливо пошла внутрь. Есть контакт.

Теперь забросить вещи.

Я поднял рюкзак. Он не был слишком тяжёлым. В нём лежали те самые клеммники, мультитулы, фонарик и кофе, духи для Тамары. Хрупкое. С рюкзаком надо нежнее — в нём были вещи, которые здесь стоили дороже золота, потому что их просто не существовало. Я просунул рюкзак в щель, стараясь не задеть стекло застёжками, и аккуратно опустил его на пол комнаты. Глухой звук, когда тот упал набок, показался мне грохотом пушки в ночной тишине. Я замер. Вроде тихо.

Теперь сумка с одеждой. Я поднял её на уровень груди, мышцы заныли, напоминая об усталости. Не мальчик, весь день на ногах. Пропихнул в проём, перевалил через подоконник. Сумка мягко шлёпнулась на коврик.

Остался я сам.

Я ухватился за подоконник, подтянулся. Чёрт, как же тяжело. Тело вроде и помолодело, но усталость сказывалась. Я закинул правое колено на подоконник, чувствуя себя неуклюжим медведем, лезущим в теремок. Штанина зацепилась за что-то, я тихо и коротко матюкнулся и услышал голоса на улице.

Смех. Негромкий, молодой, беззаботный смех. Звук шагов по асфальту.

Я замер, распластавшись на подоконнике, ни там, ни тут. Ноги торчали наружу.

Из-за другого угла общежития, со стороны главного входа, вывернула компания. Трое парней в милицейской форме, расстёгнутой, с фуражками на затылках. Молодняк. Сержанты или очень младшие лейтенанты, возвращающиеся с гулянки или позднего дежурства. Они шли прямо по дорожке, проходящей метрах в десяти от моих кустов.

— … а она мне и говорит: «У вас, товарищ сержант, глаза такие строгие!» — заливался один, размахивая руками. — А я ей: «Это не строгость, это бдительность!»

— Да брешешь ты всё, Серёга! — хохотнул другой, пихнув рассказчика плечом. — Она просто на твои новые сапоги смотрела!

Они приближались.

Если они сейчас повернут голову налево… Если хоть один из них решит отлить в кустах на углу общаги… Меня увидят. Картинка будет маслом: новый электрик лезет ночью в окно. Вопросов будет — не разгребёшь. И ладно бы просто нарушение режима, но если дело дойдёт до осмотра комнаты и содержимого рюкзака и сумки… Это уже не просто выговор, и обвинение в нарушении режима проживания или даже в спекуляции покажется мелочью. Слишком большая концентрация нездешних предметов.

Я вжался в подоконник, стараясь слиться с тенью. Сердце стучало так громко, что мне казалось, его слышно на весь квартал.

— Слышь, мужики, — вдруг остановился третий, самый высокий. — Там что, окно открыто на первом этаже? Створка? Вроде не май месяц.

Он смотрел прямо в мою сторону.

У меня похолодело внутри. Заметил. Глазастый страж порядка.

— Да проветривают, наверное, — отмахнулся «Серёга». — Пошли уже, спать охота, сил нет.

— Не, ну подозрительно… — протянул высокий, делая шаг в сторону газона.

Времени на раздумья не оставалось. Я использовал этот момент колебания. Резко, но плавно я перенёс вес тела внутрь, скользнул головой вперёд и, сгруппировавшись, беззвучно стёк на пол своей комнаты и бесшумно прикрыл створку.

Снаружи послышались шаги. Хрустнула ветка.

— Ну что там, Коля? — ставший глухим из-за прикрытого теперь окна голос Серёги звучал уже раздражённо. — Завязывай, в кусты ещё полезешь сейчас.

Я услышал, как кто-то подошёл к самым кустам. Луч карманного фонарика мазнул по потолку моей комнаты, пробежал по стене, зацепил край шкафа. Я молча сидел на полу. Лишь бы он не пошёл ближе и не заметил кирпичи.

— Темно, — буркнул голос. — Вроде закрыто. Показалось, может. Блик какой.

— Вот именно, показалось! — заржал второй. — Меньше пить надо, сыщик. Пошли спать, завтра подъём в шесть. Вернее, уже сегодня.

Шаги зашуршали прочь, удаляясь. Голоса стихли, сменившись скрипом входной двери и недовольным бубнежом вахтёра.

Я выдохнул. Воздух со свистом вырвался из лёгких.

Пронесло. На тоненького, как говорится, но пронесло.

Я лежал на полу, в окружении своих трофеев из будущего, и улыбался в темноту. Тело протестовало, колени подрагивали, но я был здесь.

Я вернулся.

* * *

Утро понедельника встретило меня не ласковым лучом солнца, а ощущением, будто по мне всю ночь ездил гусеничный трактор. Причём ездил старательно, с разворотами на месте.

Разлепить глаза стоило невероятных усилий. В голове шумело, как в трансформаторной будке под нагрузкой, а мышцы ныли так, словно я вчера не через окно лазил, а разгружал вагон с цементом. Видимо, скачки туда-сюда через временно́й барьер, да ещё и с полными сумками контрабанды, даром для организма не проходят. Я лежал, глядя в побелённый потолок, и всерьёз размышлял, хватит ли у меня сил просто дойти до умывальника.

Вставай, Константин. Труба зовёт. Вернее, зовёт мочевой пузырь и чувство голода, которое, вопреки усталости, заявило о себе громким урчанием. Я сел, спустив ноги на холодный пол. Взгляд упал на рюкзак и сумку, стоя́щие в углу. Мои сокровища из двадцать первого века. Оставлять их на виду было нельзя. Конечно, комендант вряд ли придёт с обыском, но бережёного бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт, как шутили жильцы нашего общежития. Я перетащил вещи к шкафу. Парфюм для Тамары, кофе, инструменты — всё это нужно было спрятать от случайного взгляда. Запихнул вещи на самую нижнюю полку, завалил сверху чистой ветошью. Сойдёт для сельской местности, потом сделаю тайники в подвале или каптёрке. Или и там, и там. Подальше положишь — поближе возьмёшь.

Умывание ледяной водой немного прочистило мозги, но бодрости не прибавило. В зеркале отразилась помятая физиономия с красными глазами. Пришлось тереть лицо мокрым полотенцем, чтобы хоть как-то вернуть ему человеческий облик. Надев чистую рубашку и брюки, я поплёлся в столовую.

Запахи общепита, которые обычно вызывали у меня ностальгический аппетит, сегодня казались слишком резкими.

В зале было шумно. Милиционеры завтракали, стучали ложками, громко смеялись. Я взял поднос, механически поставил на него тарелку с рисовой кашей, щедро политой растопленным сливочным маслом, и стакан сладкого чая. Есть не хотелось, но надо. Организм явно требовал калорий для восстановления.

Я выбрал столик в углу, подальше от основного потока, и принялся ковырять кашу ложкой.

— Доброе утро, товарищи! Приятного аппетита!

Голос Тамары прозвучал звонко и уверенно. Я вздрогнул и поднял голову. Она стояла у раздачи, приглядывая за порядком. Белоснежный халат, накрахмаленный колпак, строгий взгляд. Заведующая окинула зал хозяйским взглядом, проверяя, всё ли в порядке, всем ли хватает хлеба и салфеток.

Её взгляд скользнул по залу и на секунду задержался на мне. Ни следа той утренней субботней мягкости, ни тени обиды на лице.

Сердце пропустило удар. Я ждал чего угодно: упрёка, презрения, игнорирования. Но она просто кивнула. Едва заметно, холодно, вежливо. Так кивают соседу. В этом кивке не было ни тепла, ни злости. «Я вас вижу, гражданин электрик, вы здесь, я здесь, мы работаем. Точка». И отвернулась к повару, на что-то указывая.

— Вот так, значит, — пробормотал я себе под нос, отправляя в рот ложку каши. — Но справедливо.

Она обозначила границу, нарушить эту границу сейчас было невозможно, да и не имел я права лезть к ней после того, как сам же закрыл ворота. Я быстро доел, отнёс поднос и вышел, стараясь не смотреть в её сторону. День предстоял долгий, и начинать его с душевных терзаний было бессмысленно.

Заглянул в журнал заявок на вахте, заполненный размашистым почерком дежурного вахтера.

«Третий блок, комната 304. Свет мигает». Ну да, я обещал Свиридову починить до обеда сегодня. Обычное дело. Похлопал по карманам, убедился, что отвёртка, нож и пробник на своих местах, захватил пару запасных стартеров и двинул на третий этаж.

Дверь в 304-ю была приоткрыта, жужжала электробритва. Я постучался.

— Да, входите! — ответили изнутри.

Я вошёл. Молодой сержант (китель висел на спинке стула) брился электробритвой. Одна из ламп в светильнике работала без замечаний, вторая каждые несколько секунд сначала наливалась светом, а потом резко моргала с тонким цокающим звуком.

— Электрика вызывали? — спросил я.

— Отец! — сержант обернулся, выключил бритву. — Сам видишь, светильнику нехорошо! Сделай что-нибудь.

— Стул освободи, — попросил я, и он сначала снял китель, положив его на кровать, а потом приглашающе махнул рукой в сторону стула.

Я щёлкнул выключателем на стене, после чего комната оказалась освещённой лишь падающим из окна утренним светом. Пододвинул стул под светильник, постелил на него предложенную сержантом газету, встал. Снял защитную решётку, выкрутил маленький алюминиевый бочонок стартера, тряхнул. Внутри него что-то жалобно звякнуло. Конденсатор пробило, или биметаллическая пластина залипла. Расходный материал, копеечная деталь, а нервов портит на рубль. Вкрутил новый.

— Ну что там? — с надеждой спросил парень.

— Стартер приказал долго жить, — констатировал я, вставляя новый цилиндрик в гнездо. — И лампу бы по-хорошему поменять, подсела она. Но пока и так поработает. Включай.

Щелчок.

Лампа мигнула пару раз, разгораясь, и залила комнату ровным, чуть гудящим белым светом. Никаких вспышек

— Красота! — сказал парень. — Спасибо!

— На здоровье, — я слёз со стола и закрыл ящик. — Лампу новую на днях занесу, поменяем. А пока пользуйся.

Ну вот, обещанное коменданту сделано. Я спустился, сделал отметку об отработке заявки. А теперь пора учиться, Костя.

Остаток дня прошёл в каком-то тумане. Я вернулся в свою комнату, запер дверь и обложился книгами. Снова читал про допуски, наряды, заземление и шаговое напряжение. Глаза бегали по строчкам, а мозг, перегруженный впечатлениями последних суток, отказывался воспринимать информацию.

Иногда я ловил себя на том, что читаю один и тот же абзац в пятый раз. «При работе в электроустановках напряжением до 1000 В…»

Я переучивался. Забивал старый опыт старыми же правилами. Это было похоже на попытку переустановить Windows 95 на современный компьютер — драйвера не подходят, система виснет.

Обед я пропустил. Просто не пошёл, есть совсем не хотелось. К вечеру голова гудела уже не от усталости, а от обилия технических терминов. Солнце начало клониться к закату, окрашивая стены комнаты в оранжевый цвет. Я захлопнул справочник. Хватит. Если я сейчас не проветрюсь, у меня самого стартер перегорит.

Поужинал. Тамару в этот раз не увидел.

Нужен воздух. Просто пройтись, размять ноги, выгнать из лёгких книжную пыль.

Я вышел на улицу. Вечерний Куйбышев был прекрасен своей осенней меланхолией. Жара спала, воздух стал прозрачным и звонким. Пахло опавшей листвой и дымком, влажным ветром с Волги. Я брёл по тротуару, засунув руки в карманы ветровки, и просто смотрел по сторонам.

Мимо проезжали редкие машины. Троллейбус прополз, шурша токоприёмниками по проводам, и я, чисто профессионально, отметил искрение на стыке секций. Надо бы контактную сеть подтянуть, ребята, халтурите. На лавочках у подъездов сидели бабушки — наши часовые порядка и нравственности. В песочницах возилась детвора.

Я свернул в сквер, подальше от проезжей части. Хотелось тишины. Ноги сами несли меня по аллеям, усыпанным жёлтыми листьями клёнов. Я думал о Тамаре. О том, что нам обязательно сто́ит попробовать ещё раз. Не сейчас, чуть позже. Но не затягивать. Завтра или, край, послезавтра. Позвонить, купить цветы, взять коробочку духов…

И тут мой взгляд зацепился за фигуру впереди.

Метрах в двадцати от меня, слегка пошатываясь, шёл мужчина. Обычный мужик, в кепке, в серой кургузой куртке. Он шёл неровно, то и дело задевая плечом кусты, что-то бормоча себе под нос. Пьян, но не в дрова. На кураже.

Что-то в его походке показалось мне знакомым. Неприятно знакомым.

Я замедлил шаг, прищурился. Память, натренированная годами, услужливо подбросила картинку. Магазин. Коньяк. Преследование. Удар по голове. Больница. Минус коньяк, деньги, документы. Плюс тяжёлое сотрясение.

Один из них. Ну вот мы и встретились.

Он остановился у дерева, расстёгивая ширинку. Ему было плевать, что вокруг люди, что ещё досаточно светло.

Я не планировал месть. Я вообще считал себя человеком мирным. Но есть вещи, которые нельзя спускать. Особенно когда ты знаешь, что закон вряд ли дотянется до него. Нет доказательств, время ушло. А за мою разбитую голову никто не ответил.

Я огляделся. Сквер был почти пуст. Парочка на дальней скамейке, да мамаша с коляской у выхода. Никто на нас не смотрел.

Я поправил воротник ветровки, проверил, легко ли выходят руки из карманов. Шаг стал упругим, беззвучным. Электрик Самарский исчез. Вернулся младший сержант Плотников. Тот, кто ходил по горам Гиндукуша. Кому доводилось убивать.

«Ну здравствуй, козлина, — холодно подумал я, сокращая дистанцию. — Сейчас я тебя заземлю».

То, что он нетрезв — только на руку. Я не страдал сентиментальностью, не был рыцарем с такими ублюдками. Я был уже в трёх шагах. Он поднял на меня мутные глаза. В них не было узнавания — только привычная пьяная бравада.

— Чё надо, батя? — прохрипел он, сплюнув под ноги. — Чё уставился? Не видишь, отдыхает чело…

Договорить он не успел. А я не собирался с ним разговаривать.

Незачем.