Понедельник в Куйбышеве начался так, будто на подстанции пустили по городу все триста восемьдесят. За окном общаги взревел мотор мусоровоза, лязгнули трамвайные пути. Глаза открылись за пять минут до звонка. Ладони зудели — то ли от предвкушения, то ли просто требовали привычной тяжести инструмента. Сегодня был великий день, в моём времени этот документ превратился в формальность, которую извлекаешь на свет раз в год: купить сим-карту, оформить кредит. Здесь же, в восемьдесят первом, без этой красной корочки ты подозрительный элемент, а с бумажкой — советский гражданин.

Ладно, поехали, дела сами себя не сделают.

Я умылся ледяной водой над треснувшей раковиной. Потёр лицо. Кожа упругая, щетина жёсткая: побриться нужно будет завтра перед экзаменом. Мышцы больше не ныли по утрам, спина не скрипела — побочный эффект переноса, к которому я никак не мог привыкнуть. В зеркале отражался крепкий пятидесятилетний мужик, хотя памяти и опыта в этой голове было на десяток лет больше. Затем быстрый завтрак из яичницы с колбасой и какао. Проверив содержимое сумки, я убедился, что подарок на месте, и вышел в прохладное утро.

Утро я провёл в новостройке Удаловых. Работа была уже непыльная, но привычная, из тех, что позволяют рукам делать своё дело, не вмешиваясь в мысли. Кабель ложился в готовые штрабы ровно, медный провод не капризничал, как было бы с жёстким алюминиевым. Я чувствовал кончиками пальцев шершавость бетона. Тишина пустой квартиры раздражала. Мозг по привычке требовал рока в наушниках, но здесь и радиоточка на кухне была бы в радость.

Привычно перекусил парочкой пирожков с рисом и яйцом, прихваченными из столовой Тамары, затем прошёлся по квартире, размял ноги, сделал лёгкую гимнастику. Сделал контрольную прозвонку — лучше перестраховаться сейчас, чем потом махать зубилом по свежему алебастру, ища место незаметного обрыва или плохой контакт.

Затем уже пришло время алебастра. Разводил его небольшими порциями — смесь застывает достаточно быстро, так что зевать было нельзя. Широким шпателем я вжимал густую массу, скрывая медь проводов в стенах. Гул пустой квартиры и мерный шорох железки создавали своего рода медитативный ритм. К трём часам дня, когда руки уже устали, а на робе осел слой белёсой пыли, я закончил намеченный до обеда объём. Тщательно отряхнувшись и ополоснув руки, я поспешил к трамвайной остановке не переодеваясь.

* * *

— Осторожно, двери закрываются! — прохрипел динамик, и я едва успел запрыгнуть на заднюю площадку.

Трамвай полз, как сонная гусеница. Я прислонился к прохладному поручню, разглядывая лица пассажиров над развёрнутыми газетами. Никто не дёргался на каждый звук уведомления, никто не пытался поймать вайфай. И в этом был свой кайф — если, конечно, не знать, что через десять лет этот мир сильно изменится.

И не в лучшую сторону.

Народу было прилично, пахло мокрой шерстью и типографской краской — половина пассажиров уткнулась в развороты «Правды» и «Труда». Люди ехали на смены. Читали новости. Дремали. Я почти обнял поручень, глядя, как за окном проплывает старый Куйбышев. Никакого синего свечения экранов, никакой музыки на весь салон. Стабильность. Ты точно знал, что завтра будет почти таким же, как вчера, если только какой-нибудь турист из будущего не решит перекрутить фазу истории.

Очередь в паспортный стол была внушительной.

Граждане томились в узком коридоре, пропахшем хлоркой и казённым унынием. Я протиснулся мимо очереди, ловя на себе недобрые взгляды. Парень в кепке, стоявший первым, попытался было преградить мне путь своим плечом.

— Э, батя, притормози! — буркнул он, — Тут, вообще-то, очередь!

— Я электрик, — тут я ткнул пальцем в сумку и немного поддёрнул её за ремень, чтобы пассатижи с отвёртками отозвались характерным лязгом, — по заявке.

Кепка недоверчиво хмыкнул, но путь освободил. Работяги-ремонтники в робе, неважно электрики это, сантехники, или газовщики, всегда имеют пропуск-"вездеход', особенно если при них инструменты. Я шагнул через порог, кивнул паспортисткам и сразу постучал в заветную дверь смежного кабинета, где сидела их начальница. Не дожидаясь ответа, заглянул внутрь. Зинаида Ивановна сидела за своим столом и рассматривала какие-то бумаги. Тот самый вентилятор, который я подшаманил в прошлый раз, бодро жужжал на тумбочке, разгоняя застоявшийся воздух.

— Здравствуйте, Зинаида Ивановна! — я выжидательно и в тоже же время вопросительно улыбнулся.

— А, Самарский! — она подняла голову и поправила очки. — Отлично, вовремя пришли. Присаживайтесь.

Я прошёл в вотчину начальницы, чувствуя, как дверь за спиной отсекает перебранку паспортистки с какой-то бабкой.

— Ну что, как там мой подопечный поживает? — я кивнул на вентилятор. — Работает исправно, не капризничает?

— Отлично работает, не жалуюсь.

— А я всё на совесть делаю, Зинаида Ивановна, — ответил я, присаживаясь на стул для посетителей и ставя сумку на пол. — И ко всему с совестью подхожу. И к технике, и к людям. Если к ним с душой, то и они не подведут. Я вот пришёл за своим главным документом. Срок-то подошёл, верно? Можно мне паспорт получить?

— Справка с собой?

— Конечно, — я вынул из внутреннего кармана уже немного потрёпанную справку, расправил и отдал Зинаиде, которая бросила взгляд на бумажку и тут же убрала её в какую-то папку.

Затем она открыла сейф и достала небольшую стопку паспортов. В груди толкнулось: где-то там, под этими обложками, был пропуск к следующему этапу моей жизни. Зинаида выбрала из стопки нужную паспортину, раскрыла пахнущую типографской краской книжку, сверила что-то в своих талмудах и протянула мне ручку.

— Распишитесь вот здесь, — она указала на строчку под фотографией.

Пришлось на секунду сжать кулак, чтобы осадить мандраж. Перо коснулось бумаги, и я вывел размашистую подпись, чуть сильнее обычного вдавливая кончик в плотный лист.

— Поздравляю, гражданин Самарский, — она протянула мне паспорт. — Не теряйте больше, берегите.

Я принял его обеими руками. Обложка была твёрдой, тёмно-красной, с золотым гербом Советского Союза. Пятнадцать республик, пятнадцать лент.

— Спасибо большое, Зинаида Ивановна. Вы даже не представляете, как вы мне помогли, — сказал я искренне, бережно убирая свой «серпасто-молоткастый» во внутренний карман куртки.

— Работа такая, Константин Александрович, — она устало улыбнулась. — Ладно, идите. Сами видите, сколько там народу.

— Постойте, — я подхватил сумку с пола, поставил её себе на колени и вынул пакет. С молотой арабикой, которую я купил в Самаре-2025 специально для этого момента. Не взятка, что вы! Знак внимания и уважения к человеку, который сделал намного больше и быстрее, чем положено по инструкциям. А даты из будущего на нём не будет, мне его при покупке сразу пересыпали в крафтовую бумажную упаковку без надписей. Шито-крыто, никто в дурдом при виде даты «2025» не отъедет.

«Остаётся лишь гадать, заметила ли Тамара даты на конфетах», — мелькнула на заднем фоне мысль, но я не дал ей перейти в тревогу. Что сделано, то сделано. Будем надеяться, что обойдётся.

Зинаида скосила глаза на пакет. Нахмурилась.

— Константин Александрович. Ты мне эти фокусы брось. Я свою работу делаю.

— А это не за работу. Это за человеческое отношение, — я чуть придвинул гостинец к ней. — Кофе. Зерновой. Редкий, из Уганды. Достал по случаю.

— Ну прямо контрабанда, — покачала головой она.

Потом осторожно надрезала край упаковки канцелярскими ножницами, и кабинет через несколько секунд заполнился таким мощным ароматом кофе, как будто мы стояли прямо у обжарки. Она замерла, вдыхая запах, и её лицо чудесным образом разгладилось. Я был уверен, что такого подарка она ещё не получала. Неоткуда ему было взяться в Куйбышеве, кофе из Уганды. Но вообще, она, конечно, угадала — это была определённым образом контрабанда, вот только во времени, а не в пространстве.

— В джезве хорошо, — сказал я. — Одна часть кофе на девять частей холодной воды, нагреть до кипения на среднем огне, не кипятить. Джезва у вас есть?

— Это турка, что ли? — она осторожно прикрыла пакет обратно. — Турка у меня как раз есть.

— Ну вот и отлично. Уверен, Зинаида Ивановна, что вы и этот кофе прекрасно подружитесь в компании вашей турки.

Зинаида попросила меня повторить рецепт, записала его в блокнот. Затем убрала пакет с кофе и блокнот в ящик стола и посмотрела на меня совсем другим взглядом.

— Иди уже, Самарский. Если бумажка какая понадобится — в приёмные часы, но без очереди.

Я вышел в коридор, непроизвольно расправив плечи.

* * *

До новостройки я доехал на такси. Импульс! Деньги сейчас проблемой не были, а душа требовала праздника, пусть и такого. Я откинулся на спинку сиденья «Волги» и смотрел на Куйбышев через стекло, не считая копейки на счётчике.

А ещё впереди суббота и Тамара. Ну и экзамен завтра — он тоже впереди.

Я поднялся в квартиру Удаловых. Достал документ, ещё раз посмотрел на герб. Приложил к нему ладонь.

— Ну что, Костя, — сказал я вслух. — Пора зажигать огни в этом городе.

Я бережно убрал паспорт во внутренний карман сумки и прошёл вглубь квартиры. Оставалось закончить со спальней.

Живее, живее, Костя! В темпе! Каждая линия на стене — это путь тока, который скоро побежит по этим жилам. Я работал быстро, почти не задумываясь. Физическая нагрузка прочищала мозги. В какой-то момент я поймал себя на том, что насвистываю мелодию «Не кочегары мы, не плотники». Нужно бы озаботиться каким-нибудь транзистором, под музыку работать намного веселее.

К восьми вечера все комнаты были готовы под установку розеток и выключателей: проводка проложена, штрабы замазаны. Остался лишь финальный монтаж.

Я вытер пот со лба и присел на подоконник. Город внизу теперь снова мой.

Это был хороший понедельник.

Я взял веник, чтобы убрать мусор, и занялся этим неспешным медитативным делом. Завтра после экзамена постараюсь закончить с монтажом и не забыть бы фотоаппарат. Сфотографировать ту красоту, что я сделал.

* * *

Вечерний Куйбышев встречал меня прохладой и запахом жжёных листьев, когда я, наконец, добрался до родного общежития после смены у Удалова. Ноги гудели после целого дня прыжков по стремянкам и ползания на коленях с мастерком, но шаг был на удивление пружинистым. Я шёл к общаге, кожей чувствуя через нагрудный карман плотную корочку. Паспорт. Сорок граммов бумаги, а шаг стал тяжелее, увереннее — будто заземление, наконец, кинули нормальное, а не на соплях. И завтрашний день уже разложился по полочкам, от завтрака до завершения шабашки с остановкой на экзамене. Первым делом, конечно же, следовало закинуть в топку калорий, потому что на одних пирожках с рисом далеко не уедешь, особенно если впереди маячит сдача нормативов по технике безопасности суровой комиссии.

Я потянул стеклянные двери столовой.

Народу было немного. Вечерняя смена уже отужинала, а те, кто отдыхал, разбрелись по своим делам. Стоило вдохнуть запах столовской еды, как рот мгновенно наполнился слюной. Пахло гуляшом! В густой томатной подливе, с горошинами чёрного перца, с поджаренным лучком! Сумка с инструментом отправилась к свободному столику, ну а я к раздаче.

— Тётя Глаша, — я пристроил локти на стойку раздачи. — Добрый вечер. Отсыпь калорий рабочему классу. Только мяса положи не для вида, а как сыну родному.

— Хорошему человеку чего ж не отсыпать, — басовито отозвалась она, смахивая крошки с прилавка белоснежным полотенцем. — Гуляш будешь, Костя? С макарошками. И компот ещё остался, вишнёвый. Пирожков твоих любимых уже нет, разобрали сержантики.

— Гуляш — это дело мы оченно уважаем, — кивнул я, ставя поднос на алюминиевые направляющие. — И подливы побольше, тётя Глаша, если можно.

— Держи, кушай на здоровье, — подмигнула раздатчица.

Тётя Глаша щедро плюхнула на тарелку гору слипшихся макарон и обильно полила их мясной подливой, бросив сверху пару внушительных кусков говядины. Я кивнул кассирше, подхватил гранёный стакан с тёмно-бордовым компотом и устроился за свободным столиком у окна.

Вкусно. Горячая еда с мясом — блаженство для рабочего человека.

За соседний столик плюхнулся сержант из патрульных, стянул фуражку и медленно провёл ладонью по своим коротким волосам. Посмотрел на мою пустую тарелку, которую я как раз отодвинул, собираясь уходить.

— Приятного аппетита, Александрыч, — кивнул он мне. — Как сам?

— Спасибо, Илья. И тебе приятного. Да всё в порядке, работаем, куда деваться, — усмехнулся я, допивая компот. — Что нового в преступном мире?

— Ну так-то, — посерьёзнел сержант, — недалеко от хлебозавода, в гаражах, человека убили. Задушили удавкой, похоже. Инженер с авиазавода, говорят. Мы на вызов приехали первыми, потом уже следственная группа. — Он придвинул к себе стакан горячего чая, подул на него, отставил. Впился зубами в сочник. — Так что ты по гаражам, Алесандрыч, осторожнее, если доведётся. Убивца поймаем, конечно, — добавил он с уверенностью, — но ты всё же поаккуратнее. Говорят у нас, — понизил он голос, — это уже не первый случай такой, ну, в гаражах.

— Спасибо, Илья. В гаражи ни ногой, — ответил я, вставая из-за стола.

Я поставил пустую тарелку и стакан на поднос, поднялся и отнёс его на мойку, подхватил у стола сумку и не спеша двинулся к своей комнате. Тело отяжелело, ноги двигались неохотно. Хотелось просто принять горизонтальное положение и отключиться до звонка будильника, чтобы завтра встать со свежей головой. Связка ключей звякнула в руке и замерла: из щели между обшарпанным косяком и дверным полотном торчал белый клочок.

Я нахмурился и вытащил записку.

Кусок чистой кассовой ленты, сложенный вдвое. Я развернул его прямо в полутёмном коридоре, прищурившись под тусклым плафоном. Почерк был аккуратным, летящим, с характерным завитком на заглавных буквах.

— Интересно, кто бы это мог быть? — пробормотал я себе под нос, хотя прекрасно знал ответ.

«Не волнуйся, завтра всё будет в порядке. Вечером позвони», — гласили две строчки, написанные синей шариковой ручкой. Подписи не было, но она и не требовалась. Тамара.

Понятно. Женская забота в чистом виде. Уголки губ сами поползли вверх. Я перечитал строчки и потёр лицо ладонями. Дела. Сначала дела, ну а девушки, как поётся — потом. Я сунул бумажку в карман куртки и решительно повернул ключ в замке.

— Завтра позвоню, Тома, — буркнул я в пустоту коридора. — Обязательно.

В комнате бросил увесистую сумку с инструментами в угол, вытащил из кармана куртки паспорт, зачем-то понюхал новенький документ. Пахло от него фантастически! Я оставил его на столе, стянул рабочую куртку и штаны и повесил их на вешалку слева, где обычно держу грязную робу. Нужно бы отдать этот запылённый комплект в стирку, завтра возьму с собой свежий, работа осталась непыльная. Я хлопнул себя ладонями по коленям. Так, отставить женщин и дачи. Я придвинул к себе стопку синих и серых «книжек», открывая верхнюю.

Полчаса. Не больше.

Я сходил в душевую. Вытерся жёстким вафельным полотенцем и вернулся к себе.

Зубрить в последнюю ночь — удел двоечников и паникёров. Да я и знал всё, собственно. Саму физику процессов я знал назубок и на ощупь с закрытыми глазами, оставалось лишь ещё разок прогнать терминологию стандартов восемьдесят первого. Законы, по которым течёт ток, не меняются, но вот требования к оформлению нарядов-допусков или сроки испытаний защитных средств в моём времени звучат уже немного иначе. Оглавление «Правил технической эксплуатации» пестрело знакомыми строчками. Мозолистый палец наугад ткнул в раздел заземляющих устройств.

— Ну-ка, Константин Александрович, каково допустимое сопротивление заземляющего устройства в сетях с глухозаземлённой нейтралью при линейном напряжении триста восемьдесят вольт? — спросил я сам у себя вслух строгим голосом.

— Не более четырёх ом, — тут же, без запинки ответил мой собственный голос, но уже нормальным тоном. — При условии, что мощность источника питания больше ста киловольт-ампер.

— Верно. Садитесь, пять, — хмыкнул я. Нужные нормативы отскакивали от зубов, как таблица умножения. Ещё несколько страниц и пошли разделы с организационными мероприятиями, обеспечивающими безопасность работ в электроустановках.

Тут тоже всё было жёстко регламентировано. Люблю родную электрику, никакой фантазии проявлять не нужно, от фантазии, скорее, попадёшь в неприятности. Вредна фантазия в нашем деле, и завтра от меня её будут ожидать меньше всего.

Оформление работы нарядом, распоряжением или перечнем работ… допуски… надзор… Всё тысячу раз видено, читано, рассказано и показано в процессе работы.

— А какие плакаты безопасности вывешиваются на приводах коммутационных аппаратов во избежание подачи напряжения на рабочее место? — вновь примерил я на себя роль дотошного проверяющего.

— Плакат «Не включать! Работают люди», — уверенно отчеканил я, крутя в пальцах карандаш. И засмеялся.

Захлопнутая книжку отправилась на край стола. Хватит. Полчаса шуршания страницами — и стало ясно: техническая база на месте. С теорией покончено. Я потёр подбородок и уставился на шкаф.

Встречают по одёжке, а провожают по группе допуска. Я поднялся, подошёл к скрипучему шкафу, открыл дверцу и критически осмотрел свой скудный гардероб. Идти на экзамен в пыльной рабочей спецовке — прямое неуважение к комиссии, а костюма у меня отродясь не водилось ни здесь, ни в двадцать пятом году. Нужно было выбрать что-то простое, не вызывающее раздражения у зубров брежневской эпохи. Опрятное и аккуратное.

— В чём пойдёшь сдаваться, студент? — тихо спросил я своё отражение в мутном зеркале на дверце.

— В том, в чём прилично выглядит рабочий класс, — ответил я сам себе.

Выбор пал на тёмно-синие брюки из плотной ткани, привезённые из моего времени, и простую светло-серую рубашку с длинным рукавом. Никаких галстуков и пиджаков, я всё-таки рабочий человек, мастер, а не комсомольский вожак или завмаг.

Вещи были чистыми, но я решил перестраховаться. Достал из-под кровати тяжёлый утюг с толстой стальной подошвой. Постелил на стол колючее шерстяное одеяло с кровати. Утюг, щёлкнув, погасил лампочку, показывая, что нагрелся до нужной температуры, и я быстро, привычными движениями прошёлся по стрелкам на брюках. Рубашка особой глажки не требовала, ткань почти не мялась. Аккуратно повесив подготовленные вещи сначала на древние плечики, а те уже обратно в шкаф, я убрал утюг на подоконник остывать.

Ну и паспорт. Я достал из тумбочки новенькую обложку, приобретённую на прошлой неделе, и бережно надел её на книжечку паспорта, после чего отправил во внутренний карман сумки. Всё равно завтра после экзамена заниматься розетками да выключателями, без отвёртки с пассатижами не обойтись, так что возьму их с собой. Покрутил в руках свою «Смену», проверил счётчик кадров. Плёнка ещё осталась, это хорошо, досниму завтра результаты своей работы. Отправил к паспорту и фотоаппарат, пусть принюхаются друг к другу за ночь.

Оставалось хорошенько выспаться.

Я подошёл к тумбочке у кровати и взял в руки будильник «Слава». Надёжный, как кирпич. Разбудит звуком, от которого мёртвый вскочит.

— Ну что, приятель, — сказал я круглому белому циферблату. — В семь ноль-ноль!

— Тр-р-рык, — отзывались пружины, когда я крутил тугой барашек завода сначала хода, а затем и звонка.

Я завёл пружину хода до упора, выставил тонкую стрелку звонка на нужную отметку и щёлкнул его фиксатором. Поставил на стол. Прислушался. Будильник трудился с громким, размеренным тиканьем, которое заполнило тишину пустой комнаты. Лучший вид шума, для засыпания, если не считать урчания холодильника или шум дождя за окном. Время идёт своим чередом.

Я щёлкнул выключателем, гася верхний свет.

Быстро разделся и забрался под прохладное одеяло. Отопление ещё не включали, рано. Пружины казённой кровати привычно скрипнули.

Закинул руки за голову, глядя в темноту. Завтра будет новый день, будет комиссия, будут технические вопросы, на которые я железно знаю ответы. Будет новый официальный статус и окончательная точка в моём подвешенном состоянии. А вечером… Вечером будет звонок из телефона-автомата. Я с силой зажмурился, прогоняя эти мысли, повернулся на бок…

И уснул мгновенно, без сновидений.